Стивен Кинг
Будет кровь

Памяти Расса Дорра

Мне тебя не хватает, шеф

Телефон мистера Харригана

Городок, где я родился и вырос, был по сути большой деревней с населением примерно в шестьсот человек (и таким и остался, просто я оттуда уехал), но у нас был Интернет, как в больших городах, и мы с папой получали все меньше и меньше бумажной почты. Обычно наш почтальон, мистер Недью, приносил только еженедельный «Тайм», рекламные листовки с обращением «Жильцу» или «Нашим милым соседям» и ежемесячные счета. Но начиная с 2004 года, когда мне исполнилось девять и я начал работать на мистера Харригана в доме на холме, я мог рассчитывать как минимум на четыре конверта в год, подписанных от руки и адресованных лично мне. Четыре открытки: на День святого Валентина в феврале, на мой день рождения в сентябре, на День благодарения в ноябре и на Рождество в декабре, либо перед самым праздником, либо сразу после. В каждую открытку был вложен долларовый билет моментальной лотереи штата Мэн, и подпись всегда была одной и той же: С наилучшими пожеланиями от мистера Харригана. Вот так незатейливо и официально.

Реакция папы тоже всегда оставалась одной и той же: он добродушно смеялся, закатив глаза.

– Какой же он жмот, – сказал папа однажды. Мне тогда было одиннадцать лет, и открытки с лотерейными билетами приходили уже года два. – Платит тебе за работу гроши, а премиальные выдает билетами «Везунчика», которые в «Хоуи» раздают бесплатно в придачу к покупке.

Я ответил, что хотя бы один из четырех ежегодных билетов обычно выигрывал пару долларов. Когда это случалось, выигрыш за меня забирал папа, потому что несовершеннолетним не разрешалась играть в лотерею, пусть даже билеты иногда раздавали бесплатно. Однажды мне повезло по-крупному, и я выиграл целых пять долларов. Я попросил папу купить на них пять лотерейных билетов по доллару. Он отказался, заявив, что не станет потакать моей тяге к азартным играм, иначе мама перевернется в могиле.

– Хватит нам и того, что это делает мистер Харриган, – сказал он. – К тому же он мог бы платить тебе по семь долларов в час. А то и все восемь. Уж он-то может себе это позволить. Пять долларов в час – это, может, и законно, поскольку ты еще ребенок, но смахивает на эксплуатацию детского труда.

– Мне нравится у него работать, – возразил я. – И он сам мне нравится, пап.

– Это понятно, – ответил папа. – И хотя то, что ты читаешь ему книжки вслух и поливаешь цветы на клумбах, не делает тебя Оливером Твистом двадцать первого века, но он все равно жмот, каких поискать. Меня удивляет, что он тратится на марки, чтобы отправлять открытки по почте, хотя живет в четверти мили от нас.

Мы сидели на нашей открытой веранде и пили «Спрайт». Папа показал пальцем на дорогу (грунтовку, как большинство улиц в Харлоу), ведущую на вершину холма, к дому мистера Харригана. Это был даже не дом, а настоящий особняк, с закрытым бассейном, зимним садом, стеклянным лифтом, на котором я обожал ездить вверх-вниз, и теплицей на заднем дворе, разбитой в том месте, где раньше располагалась маслобойня (я тогда еще даже и не родился, но папа ее помнил).

– Ты же знаешь, какой у него артрит, – сказал я. – Теперь он иногда ходит не с одной палочкой, а с двумя. Прогулка в четверть мили его убьет.

– Ты все равно к нему ходишь почти каждый день. Он мог бы вручать тебе эти дурацкие открытки лично в руки, – проворчал папа. В его словах не было злобы; он просто дразнил меня. Они с мистером Харриганом прекрасно ладили. Папа ладил со всеми в Харлоу. Наверное, поэтому он и был таким хорошим торговым агентом.

– Это будет уже не то, – сказал я.

– Почему?

Я не мог объяснить. У меня был обширный словарный запас (благодаря тому, что я много читал), но скудный жизненный опыт. Мне просто нравилось получать эти открытки по почте, ждать их с нетерпением, стирать защитный слой с лотерейных билетов – я всегда соскребал его моей «счастливой монеткой» в десять центов. Мне нравилась подпись, нравился старомодный витиеватый почерк: С наилучшими пожеланиями от мистера Харригана. Теперь, уже задним числом, мне на ум приходит слово «церемонный». В его поведении действительно было что-то церемонное. Он непременно повязывал тонкий черный галстук, когда мы с ним ездили в «Ай-Джи-Эй» за продуктами, хотя он обычно сидел в машине, за рулем своего старого, практичного «форда», и читал «Файнэншл таймс», пока я ходил в магазин, чтобы купить все по списку. В этом списке неизменно присутствовали хэш из солонины и дюжина яиц. Мистер Харриган утверждал, что, достигнув определенного возраста, человек вполне может прожить только на яйцах и солонине. Когда я спросил, какого именно возраста, он ответил: шестидесяти восьми лет.

– Когда человеку исполняется шестьдесят восемь, ему уже не нужны витамины.

– Правда?

– Нет. Я говорю это лишь для того, чтобы оправдать свои дурные привычки в еде. Ты же вроде заказывал спутниковый радиоприемник для этой машины, Крейг?

– Да.

Я заказал этот приемник из дома, с папиного компьютера, потому что у мистера Харригана компьютера не было.

– Ну, и где же прием? Я каждый раз попадаю на этого пустозвона Лимбо.

Я показал ему, как переключиться на спутниковый диапазон. Он вертел ручку настройки, «пролистав» сотню каналов, пока не нашел станцию, специализирующуюся на кантри. Там играла песня «Stand By Your Man».

От этой песни меня до сих пор пробирает дрожь, и, наверное, так будет всегда.

В тот день, на одиннадцатом году моей жизни, когда мы с папой сидели у нас на веранде, пили «Спрайт» и смотрели на большой дом на холме (все жители Харлоу именно так его и называли; а иногда еще, в шутку, казенным домом, словно это была тюрьма Шоушенк), я сказал:

– «Черепашья» почта – это круто.

Папа закатил глаза.

– Электронная почта, вот что действительно круто. И мобильные телефоны. Мне они кажутся чудом. Ты молодой, не поймешь. Если бы ты вырос со спаренным телефоном на пять домов – включая дом миссис Эдельсон, которая болтала часами, – ты бы почувствовал разницу.

– Пап, а когда мы купим мне мобильный телефон?

Этот вопрос в последний год я задавал ему постоянно, особенно после того, как в продажу поступили первые айфоны.

– Когда я решу, что ты уже достаточно взрослый.

Теперь уже я закатил глаза, и папа рассмеялся. Но потом вдруг посерьезнел.

– Ты вообще представляешь, насколько богат Джон Харриган?

Я пожал плечами.

– Я знаю, что раньше он владел какими-то заводами.

– Не только заводами. Пока Джон Харриган не ушел на покой, он был большой шишкой в концерне «Оук энтерпрайз». Концерну принадлежала судоходная линия, несколько крупных торговых центров, сеть кинотеатров, телекоммуникационная компания и еще много всего. Среди игроков «большого табло» «Оук энтерпрайз» был одним из крупнейших.

– Что такое «большое табло»?

– Фондовая биржа. Азартные игры богатых людей. Когда Харриган продал свои активы, об этой сделке писали в «Нью-Йорк таймс», и не просто в бизнес-разделе, а на первой странице. Этот дедуля, который ездит на шестилетнем «форде», живет в нашей дремучей глуши, платит тебе пять долларов в час и четырежды в год дарит по лотерейному билету ценой в один доллар, сидит на денежном мешке, а в мешке уж точно не меньше миллиарда долларов. – Папа улыбнулся. – И мой самый страшный костюм, который наверняка ужаснул бы твою маму, будь она жива… Так вот, даже это убожество лучше, чем тот костюм, который он носит в церковь.

Это была интересная информация. Особенно меня поразила мысль, что мистер Харриган, у которого нет ни компьютера, ни телевизора, когда-то владел телекоммуникационной компанией и сетью кинотеатров. Я мог бы поклясться, что он ни разу в жизни не был в кинотеатре. Он был из тех, кого мой отец называл луддитами, имея в виду людей, которые (помимо прочего) не признают современные гаджеты. Спутниковое радио для машины было единственным исключением, потому что мистер Харриган любил музыку кантри и его бесила реклама на Дабл-ю-оу-экс-оу, единственной радиостанции кантри и вестерна, которую ловил его старый приемник.

– Ты знаешь, что такое миллиард, Крейг?

– Сто миллионов?

– Бери выше. Тысяча миллионов.

– Ого! – сказал я, но лишь потому, что тут просилось «ого». Я мог представить себе пять баксов и даже пятьсот: именно столько стоил подержанный мотороллер на распродаже на Дип-Кат-роуд, о котором я грезил в мечтах (ведь мечтать не вредно). Теоретически я мог представить себе пять тысяч долларов. Примерно столько мой папа получал в месяц как торговый агент фирмы «Пармело: трактора и тяжелая техника» в Гейтс-Фоллзе. Папина фотография постоянно висела на доске почета в рубрике «Лучший менеджер по продажам за прошлый месяц». Он говорил, что это ерунда, но я знал: ему приятно. Каждый раз, когда его объявляли лучшим торговым агентом месяца, мы с ним ужинали в «Марселе», дорогом ресторане французской кухни в Касл-Роке.

– «Ого» – это верно замечено, – сказал папа и поднял стакан со «Спрайтом», салютуя дому на холме, дому с множеством комнат, большинство из которых практически не использовались, и стеклянным лифтом, который мистер Харриган ненавидел, но которым был вынужден пользоваться из-за артрита и ишиаса. – Чертовски верно.

Прежде чем рассказать о своем крупном выигрыше в лотерею, о смерти мистера Харригана и о проблемах с Кенни Янко, начавшихся в первый же день в новой школе в Гейтс-Фоллзе, я расскажу, как вообще получилось, что я стал работать на мистера Харригана. Мы с папой ходили в Первую методистскую церковь Харлоу, на самом деле единственную методистскую церковь у нас в городке. В Харлоу была еще и баптистская церковь, но она сгорела в 1996-м.

– Кто-то запустил фейерверк, чтобы отпраздновать рождение ребенка, – сказал папа. Мне тогда было года четыре, но я это запомнил. Может быть, потому, что меня очень интересовали фейерверки. – Мы с мамой решили, что пошло оно все к чертям, и спалили целую церковь в твою честь, Крейгстер. Полыхало, надо сказать, изрядно.

– Не надо так говорить, – вмешалась мама. – А то он поверит и тоже спалит какую-нибудь церковь, когда у него самого родится ребенок.

Они часто дурачились и шутили, и я смеялся, хотя понимал далеко не все шутки.

В церковь мы ходили все вместе, втроем. Зимой у нас под ногами скрипел утоптанный снег, летом из-под нарядных туфель летела пыль (прежде чем войти в церковь, мама всегда протирала обувь бумажной салфеткой), я шагал между мамой и папой, и они держали меня за руки, папа – слева, а мама – справа.

У меня была очень хорошая мама. Я по-прежнему жутко по ней скучал в 2004 году, когда начал работать на мистера Харригана, хотя тогда она была мертва уже три года. Я скучаю по ней и теперь, шестнадцать лет спустя, хотя ее лицо почти стерлось из памяти, и фотографии не помогают освежить воспоминания. Как поется в той песне о детях без матери, без нее очень плохо. И это правда. Я любил папу, мы с ним всегда хорошо ладили, но, как опять же поется в той песне, папы многого не понимают. Им не придет в голову сплести венок из ромашек, собранных на лугу за домом, надеть его на тебя и сказать: сегодня ты не просто маленький мальчик, сегодня ты король Крейг. Или гордиться тобой, но при этом не делать из мухи слона – не хвастаться перед знакомыми и все такое, – когда ты в три года сам начинаешь читать комиксы про Супермена и Человека-паука. Или прийти к тебе в комнату посреди ночи и прилечь с тобой рядом, когда ты просыпаешься после кошмарного сна, в котором за тобой гнался Доктор Осьминог. Или обнять тебя и сказать: нет ничего страшного в том, что какой-то большой мальчишка – например, Кенни Янко – тебя побил.

Мне так не хватало ее объятий в тот день. Мамино объятие в тот день могло бы многое изменить.

Я научился читать в три года, но никогда не хвалился своим умением. И я искренне благодарен родителям за то, что они с малых лет научили меня одному важному правилу: если у тебя есть какой-то талант, это не значит, что ты чем-то лучше всех остальных. Однако слух разнесся по округе, как это всегда бывает в маленьких городках, и когда мне было восемь, преподобный Муни спросил, не хочу ли я почитать Библию на его проповеди в следующее воскресенье. Наверное, идея о восьмилетнем чтеце привлекла его своей новизной; обычно эта почетная обязанность доставалась кому-то из старшеклассников или старшеклассниц. В то воскресенье я читал отрывок из Евангелия от Марка, и после службы преподобный Муни похвалил меня и сказал, что я справился на отлично и он был бы рад, если бы я согласился читать каждое воскресенье.

– Он говорит: «И дитя поведет их», – сказал я папе. – Это из Книги пророка Исаии.

Папа хмыкнул, как будто ни капельки не впечатлившись. Потом кивнул:

– Хорошо, только помни, что ты не послание, а посланец.

– В каком смысле?

– Библия – слово Божие, а не слово Крейгово, так что не слишком-то задавайся.

Я сказал, что не буду, и в течение следующих десяти лет – пока я не уехал в университет, где научился курить травку, пить пиво и ухлестывать за девчонками, – я читал отрывки из Библии на воскресных проповедях. Преподобный Муни сообщал мне заранее, что надо будет читать в следующее воскресенье, какую главу из какой книги. Каждый четверг, на вечерних собраниях Клуба юных методистов, я показывал ему список слов, которых не знал. В результате я был, наверное, единственным человеком во всем штате Мэн, который мог не только с ходу произнести имя «Навуходоносор», но и написать его без ошибок.

Один из самых богатых людей Америки переехал в Харлоу года за три до того, как я начал нести слово Божье старшим братьям и сестрам по вере. Иными словами, в самом начале двадцать первого века, сразу после того, как продал свои компании и ушел на покой, и еще до того, как большой дом на холме был окончательно перестроен (бассейн, лифт и мощеная подъездная дорожка появились позднее). Мистер Харриган посещал церковь каждое воскресенье, одетый в свой неизменный поношенный черный костюм с брюками, обвисшими на заду, всегда при галстуке, черном и по-старомодному узком, всегда аккуратно причесанный. В остальные дни недели его редеющие седые волосы торчали во все стороны, как у Альберта Эйнштейна после напряженного дня, посвященного расшифровке тайн космоса.

Тогда он ходил только с одной тростью, на которую опирался, когда вставал петь гимны. Слова этих гимнов я, наверное, буду помнить до конца своих дней… и от той строки из «Старого тяжкого креста», где говорится о реках воды и крови, текущих из ран Христа, меня будет всегда пробирать озноб, как и от последней строки песни «Stand By Your Man», на которой Тэмми Уайнетт выворачивает наизнанку всю душу. Мистер Харриган на самом деле не пел в полный голос – что хорошо, потому что голос у него был противный, скрипучий, как будто ржавый, – а лишь раскрывал рот. Как и мой папа.

В одно из воскресений осенью 2004-го (все деревья в наших краях полыхали ослепительным буйством красок) я читал отрывок из Второй книги Самуила[1], выполняя свою обычную работу по передаче послания, которое сам едва понимал, но знал, что его разъяснит преподобный Муни в своей проповеди: «Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих! Как пали сильные! Не рассказывайте в Гефе, не возвещайте на улицах Аскалона, чтобы не радовались дочери Филистимлян, чтобы не торжествовали дочери необрезанных».

Когда я сел на скамью, папа похлопал меня по плечу и шепнул мне на ухо: «Ты шикарно читал». Мне пришлось прикрыть рот рукой, чтобы спрятать улыбку.

* * *

На следующий день, уже вечером, когда мы заканчивали мыть посуду после ужина (папа мыл, я вытирал все насухо и ставил в буфет), к нашему дому подъехал «форд» мистера Харригана. Его трость застучала по ступеням крыльца, и папа открыл дверь еще прежде, чем гость позвонил. Мистер Харриган отказался идти в гостиную и сел с нами на кухне, как член семьи. Папа предложил ему «Спрайта». Он взял бутылку, но не стал брать стакан.

– Буду пить прямо из горлышка, как пил мой отец.

Будучи деловым человеком, он сразу перешел к делу. Если мой папа не против, сказал мистер Харриган, он хотел бы нанять меня на работу: читать ему вслух два или, может быть, три часа в неделю. За это он будет платить мне пять долларов в час. Также он может предложить мне работу еще на три часа в неделю. В основном это работа в саду, но иногда надо будет и что-нибудь сделать по дому, например, расчистить крыльцо от снега зимой и по необходимости вытереть пыль.

Двадцать пять, может быть, даже тридцать долларов в неделю, причем половина из них – за чтение, что я согласился бы делать бесплатно! Я не верил своему счастью. Я тут же подумал, что можно начать копить на мотороллер, хотя права на него я смогу получить только через семь лет.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я боялся, что папа не разрешит, но он разрешил.

– Только не давайте ему ничего провокационного, – сказал папа. – Никакой скандальной политики, никакого чрезмерного насилия. Он читает, как взрослый, но ему всего девять, причем только недавно исполнилось.

Мистер Харриган заверил его, что ничего такого не будет, потом отпил еще «Спрайта» и причмокнул сухими губами.

– Читает он хорошо, но это не основная причина, по которой я нанимаю его на работу. Он не бубнит, даже когда не понимает, о чем читает. По-моему, это весьма примечательная способность. Не выдающаяся, но примечательная.

Он поставил бутылку на стол и наклонился вперед, сверля меня пристальным взглядом. Я часто видел, как его глаза поблескивали ироничным весельем, но очень редко – как они светились теплотой, и в тот вечер в 2004 году в них тоже не было тепла.

– Насчет твоего вчерашнего чтения, Крейг. Ты знаешь, что значит «дочери необрезанных»?

– Вообще-то нет, – сказал я.

– Я так и подумал, но ты все равно выбрал правильный тон гнева и скорби. Кстати, ты знаешь, что такое «скорбь»?

– Когда горюют и плачут.

Он кивнул.

– Но ты не переборщил с чувством. Ты не переиграл. У тебя получилось как надо. Чтец – не создатель, он просто гонец, передающий послание. Преподобный Муни помогает тебе с произношением незнакомых слов?

– Да, сэр. Иногда.

Мистер Харриган отпил еще «Спрайта» и поднялся, тяжело опираясь на трость.

– Скажи ему в следующий раз, там в начале должен быть Секе-лаг, а не Саки-лаг. Получилось непреднамеренно смешно, но у меня не очень хорошее чувство юмора. Ну, что, устроим пробную читку? В среду, в три часа дня. Ты уже вернешься из школы?

Уроки в начальной школе Харлоу заканчивались в половине третьего.

– Да, сэр. К трем я успею.

– И, скажем, до четырех? Или это уже поздно?

– Нормально, – сказал папа, явно ошарашенный происходящим. – Обычно мы ужинаем в шесть вечера. И я заодно смотрю новости.

– У вас не бывает от них несварения желудка?

Папа рассмеялся, хотя мне показалось, что мистер Харриган не шутил.

– Временами бывает. Я не особый поклонник мистера Буша.

– Он, конечно, дурак, – согласился мистер Харриган, – но ему хотя бы хватает ума окружать себя знающими людьми. Стало быть, в среду, в три часа дня, Крейг, и смотри, не опаздывай.

– И без пикантных подробностей, – сказал папа. – Ему пока рано такое читать.

Мистер Харриган дал честное слово, что ничего такого не будет, но у бизнесменов свой кодекс чести, и всякое данное слово можно забрать обратно, поскольку слово дается бесплатно. Никаких пикантных подробностей уж точно не было в «Сердце тьмы», первой книге, которую я прочел ему вслух. Когда мы закончили, мистер Харриган спросил, много ли я понял из прочитанного. Он не пытался меня поучать; ему просто было любопытно.

– Не очень много, – сказал я. – Но этот Куртц, он совсем сумасшедший. Это сразу понятно.

Никаких пикантных подробностей не было и в следующей книге: «Сайлес Марнер». На редкость занудный роман, по моему скромному мнению. Однако третья книга, «Любовник леди Чаттерлей», безусловно, стала для меня откровением. Я познакомился с Констанцией Чаттерлей и ее пылким егерем в 2006 году. Мне было десять. Прошло столько лет, но я до сих пор помню все слова «Старого тяжкого креста» и ту сцену, где Меллорс ласкает леди Чаттерлей и шепчет: «Славно-то как!» Всякому мальчику стоило бы поучиться такому обращению с женщиной и стоило бы это запомнить.

– Ты понимаешь, о чем сейчас прочитал? – спросил у меня мистер Харриган после одного особенно жаркого эпизода. Опять же, чисто из любопытства.

– Нет, – сказал я, но это была не совсем правда. То, что происходило в лесу между Олли Меллорсом и Конни Чаттерлей, я понимал лучше, чем то, что происходило между Марлоу и Куртцем в Бельгийском Конго. Секс понять трудно – эту истину я усвоил еще до того, как поступил в университет, – но понять безумие еще труднее.

– Хорошо, – сказал мистер Харриган. – Но если твой папа спросит, что мы читаем, предлагаю сказать: «Домби и сына». Тем более они у нас следующие на очереди.

Папа меня не спросил – по крайней мере, насчет этой книги, – и я вздохнул с облегчением, когда мы перешли к «Домби и сыну». (Помню, это был первый взрослый роман, который по-настоящему мне понравился.) Мне не хотелось врать папе, мне было бы стыдно и очень неловко, а вот мистер Харриган, я даже не сомневаюсь, мог бы соврать не моргнув глазом.

Мистер Харриган нанял меня читать ему вслух, потому что его глаза быстро уставали от чтения. Вряд ли ему было так уж необходимо, чтобы я пропалывал грядки в саду; Пит Боствик, садовник, который косил его огромную лужайку, справился бы с прополкой гораздо быстрее и лучше меня. А Эдна Гроган, домработница мистера Харригана, точно не отказалась бы вытирать пыль с его обширной коллекции антикварных снежных шаров и стеклянных пресс-папье, но это была моя работа. Мне кажется, ему просто нравилось, что я был рядом. Он не говорил мне об этом, сказал лишь однажды, незадолго до смерти, но я это знал. Я только не знал почему, и до сих пор не уверен, что знаю.

Однажды вечером, когда мы возвращались домой после ужина в «Марселе» в Касл-Роке, папа внезапно спросил:

– Харриган не пытается тебя трогать?

Я был совсем пацаном, у которого, как говорится, молоко на губах не обсохло, но я понял, о чем спросил папа; нам говорили о потенциальных «опасностях, связанных с незнакомцами» и «неприемлемых прикосновениях» еще в третьем классе.

– В смысле, не пытается ли он меня щупать за все места? Нет! Господи, папа, он не голубой.

– Хорошо. Не сердись, Крейгстер. Я должен был спросить. Потому что ты часто у него бываешь.

– Если бы он меня щупал, мог бы присылать лотерейные билеты не по доллару, а хотя бы по два, – сказал я, и папа расхохотался.

Я зарабатывал у мистера Харригана около тридцати долларов в неделю, и папа настаивал, чтобы как минимум двадцать из них я откладывал на сберегательный счет для оплаты учебы в университете. Я так и делал, хотя считал это глупостью; мальчику в девять лет даже старшая школа представляется смутным далеким будущим, которое наступит примерно лет через сто, а уж университет – тот и вовсе случится в следующей жизни. Но даже десять долларов в неделю все равно были богатством. Что-то я тратил на гамбургеры и молочные коктейли в кафетерии в «Хоуи», но в основном покупал старые книжки в букинистической лавке «У Дейли» в Гейтс-Фоллзе. Эти книжки были не такими тяжеловесными, как те романы, что я читал мистеру Харригану (даже «Любовник леди Чаттерлей» был почти неподъемным, не считая тех сцен, когда Констанция и Меллорс «зажигали» в лесной сторожке). Мне самому нравились детективы и вестерны типа «Перестрелки в Джила-Бенде» и «Следа от пули». Чтение для мистера Харригана все-таки было работой. Не тяжким трудом, но работой. Книги вроде «Мы убили их в понедельник» Джона Макдональда были чистой воды удовольствием. Я постоянно говорил себе, что те деньги, которые не идут на сберегательный счет, тоже надо откладывать, чтобы накопить на эппловский смартфон. Эти смартфоны появились в продаже летом 2007-го, но они стоили дорого, шесть сотен баксов, и если откладывать по десятке в неделю, мне пришлось бы копить больше года. Когда ты одиннадцатилетний мальчишка, год – это очень и очень долго.

К тому же старые книжки в красочных обложках манили меня неодолимо.

Рождественским утром 2007-го, через три года после того, как я начал работать на мистера Харригана, и за два года до его смерти, дома под елкой лежал для меня только один подарок, и папа сказал, чтобы я оставил его напоследок, не открывал сразу. Я честно дождался, когда папа должным образом восхитится подарками, которые я купил для него: узорчатым жилетом, домашними тапочками и курительной трубкой из корня вереска. После чего, уже не в силах терпеть, я разорвал упаковочную бумагу на своем единственном подарке и завопил от восторга. Папа купил мне подарок мечты: айфон, который столько всего умел, что по сравнению с ним папин автомобильный радиотелефон казался замшелым антиквариатом.

С тех пор многое изменилось. Теперь тот первый айфон, подаренный папой мне на Рождество 2007-го, и сам стал замшелым антиквариатом, наподобие спаренного городского телефона на пять домов, о котором рассказывал папа, вспоминая свое детство. Технологии развивались стремительно. В моем рождественском айфоне было всего шестнадцать приложений, и все предустановленные. Среди них был «Ютьюб», потому что тогда «Эппл» с «Ютьюбом» еще дружили (теперь уже нет), и приложение под названием «SMS», примитивный мессенджер для обмена мгновенными текстовыми сообщениями (никаких эмодзи – тогда еще даже не было такого слова, – кроме тех, что можно было составить из знаков препинания). Имелось и приложение с прогнозом погоды, обычно ошибочным. Но зато можно было звонить, кому хочешь, с аппарата, помещавшегося в задний карман брюк, и что еще круче, там стоял браузер «Сафари», соединявший тебя с внешним миром. Когда твое детство проходит в маленьком городке типа Харлоу, где нет светофоров и почти все дороги неасфальтированы, внешний мир представляется странным, манящим местом, к которому хочется прикоснуться не только посредством кабельного телевидения. Мне так точно хотелось. И теперь у меня появилась такая возможность, спасибо компании «AT&T» и Стиву Джобсу.

И там было одно приложение, которое сразу навело меня на мысли о мистере Харригане, даже в то первое утро безумной радости. Оно было намного круче спутникового радиоприемника в его машине. По крайней мере, для человека его интересов.

– Спасибо, – сказал я и обнял папу. – Огромное спасибо!

– Только не слишком много болтай. Тарифы мобильной связи какие-то запредельные, и я буду следить за твоими расходами.

– Тарифы снизятся, – сказал я.

И был прав. Кстати, папа ни разу не упрекнул меня в том, что я неэкономно расходую деньги на телефоне. Звонить мне было особенно некому, но мне нравилось смотреть видео на «Ютьюбе» (и папе тоже) и бродить по Интернету, который тогда было принято называть Всемирной паутиной. Иногда я ходил на сайт «Правды», не потому, что знал русский, а просто потому, что мог.

Спустя почти два месяца, в середине февраля, я вернулся домой из школы, открыл почтовый ящик и нашел там адресованный мне конверт, подписанный старомодным витиеватым почерком мистера Харригана. Моя традиционная открытка на День святого Валентина. Я вошел в дом, бросил школьную сумку на столик в прихожей и вскрыл конверт. Открытка была в стиле мистера Харригана, без цветочков и слащавых сердечек. На ней был изображен человек во фраке, который кланялся, сняв цилиндр, на цветущем лугу. Внутри, под коротким печатным текстом: Пусть этот год будет полон любви и дружбы, – стояла обычная подпись. С наилучшими пожеланиями от мистера Харригана. Кланяющийся джентльмен, доброе пожелание, никакой сопливой сентиментальщины. Вполне в духе мистера Харригана. Теперь, уже задним числом, меня удивляет, что он считал День святого Валентина праздником, сто́ящим поздравительной открытки.

В 2008-м однодолларовые билеты моментальной лотереи «Везунчик» сменились «Сосновым сбором» с шестью соснами на маленькой карточке. Стираешь защитный слой, и если одна и та же сумма открывается под тремя из шести деревьев – ты выигрываешь эти деньги. Я стер сосны монеткой и тупо уставился на результат. Сперва я подумал, что это ошибка или какая-то глупая шутка, хотя подобные шутки были вовсе не в духе мистера Харригана. Я посмотрел еще раз, провел пальцем по открывшимся числам, смахнул крошки того, что папа (закатив глаза) называл «соскребышами». Числа не изменились. Наверное, я рассмеялся, хотя точно не помню. Но помню, как завопил от радости.

Я достал из кармана мой новенький телефон (я не расставался с ним ни на минуту) и позвонил в «Пармело». Трубку взяла Дениз, секретарша, и как только услышала мой взволнованный голос, сразу спросила, все ли у меня хорошо.

– Все хорошо, – ответил я, – но мне нужно поговорить с папой.

– Сейчас я вас соединю, – сказала она и добавила: – А что у тебя с телефоном? Ты как будто звонишь с обратной стороны Луны.

– Я звоню с мобильного.

Боже, как мне нравилось произносить эти слова!

Дениз хмыкнула.

– От этих мобильных одна радиация. Я бы поостереглась. Соединяю.

Папа тоже спросил, все ли у меня хорошо, потому что я никогда не звонил ему на работу. Вообще никогда. Даже в тот день, когда школьный автобус уехал без меня.

– Папа, я получил открытку от мистера Харригана, и там, как всегда, был лотерейный билет…

– Если ты звонишь сообщить, что выиграл десять долларов, то можно было бы дождаться, когда я приду…

– Нет, пап, я взял большой приз! – Так оно и было, для долларовой моментальной лотереи. – Я выиграл три тысячи долларов!

Папа надолго умолк. Я даже подумал, что связь прервалась. В те времена мобильные телефоны, даже самые новые, постоянно сбрасывали звонки.

– Пап? Ты меня слышишь?

– Ага. Ты уверен?

– Да! У меня перед глазами билет! Три раза по три тысячи! Одно число в верхнем ряду и два в нижнем!

Он снова надолго умолк. Потом я услышал, как он сказал кому-то из сослуживцев: «Похоже, сын выиграл в лотерею». Затем он вернулся к нашему разговору:

– Спрячь билет в надежное место, пока я не приду домой.

– Куда его спрятать?

– Например, в банку с сахаром в кладовой.

– Хорошо, – сказал я. – Да, хорошо.

– Крейг, ты уверен? Я не хочу, чтобы ты огорчился, так что проверь еще раз.

Я проверил. Проверил очень внимательно. Мне почему-то казалось, что из-за папиных сомнений числа изменятся: по крайней мере одно из них превратится из $3000 во что-то другое. Но нет. Числа не изменились.

Я сказал об этом папе, и он рассмеялся.

– Ну, тогда поздравляю. Сегодня ужинаем в «Марселе», и ты угощаешь.

Теперь уже рассмеялся я. Такой чистой радости, как в тот раз, я не испытывал никогда в жизни. Мне было необходимо позвонить кому-то еще, и я позвонил мистеру Харригану, на его луддитский домашний телефон.

– Мистер Харриган, спасибо за открытку! И за лотерейный билет! Я…

– Ты звонишь с этого своего новомодного устройства? – спросил он. – Да, наверное. Я тебя почти не слышу. Ты как будто звонишь с обратной стороны Луны.

– Мистер Харриган, я выиграл большой приз! Три тысячи долларов! Огромное вам спасибо!

Он замолчал, но молчал не так долго, как папа, а когда снова заговорил, не стал спрашивать, не ошибся ли я. Он оказал мне такую любезность.

– Тебе повезло, – сказал он. – Я за тебя очень рад.

– Спасибо!

– Вот уж действительно не за что. Я покупаю их пачками. Рассылаю друзьям и деловым знакомым, как своего рода… э… визитные карточки, скажем так. Рассылаю уже много лет. Рано или поздно один из них должен был сыграть по-крупному.

– Папа заставит меня положить большую часть денег на сберегательный счет. Но я и не против. Зато сразу намного пополню свои сбережения на университет.

– Если хочешь, отдай эти деньги мне, – сказал мистер Харриган. – Я сделаю инвестиции от твоего имени. Думается, я могу гарантировать более высокую доходность по сравнению с банковским процентом. – Дальше он говорил, не столько обращаясь ко мне, сколько размышляя вслух: – Подберем что-нибудь понадежнее. Этот год будет не самым удачным для фондовых рынков. Я вижу тучи на горизонте.

– Конечно! – Я секунду подумал. – То есть, наверное, да. Сначала мне надо поговорить с папой.

– Безусловно. И это правильно. Скажи ему, что я также готов гарантировать возврат основного тела капитала. Ты сегодня придешь мне читать? Или теперь ты у нас человек состоятельный и тебе уже не до того?

– Конечно, приду. Только мне надо будет вернуться домой к папиному приходу. Сегодня мы ужинаем в ресторане. – Я секунду помедлил. – Хотите поехать с нами?

– Не сегодня, – ответил он без колебаний. – Знаешь, ты мог бы сказать мне все это при личной встрече, раз уж ты все равно придешь. Вовсе не обязательно было звонить. Но тебе страсть как нравится этот твой аппарат, да? – Он не стал дожидаться ответа; он и так знал ответ. – Не хочешь вложить свое неожиданное богатство в акции «Эппл»? Я думаю, эту компанию ждет блестящее будущее. До меня дошли слухи, что айфон похоронит блэкберри. Впрочем, время подумать есть. Не отвечай сразу, сначала все обсуди с отцом.

– Да, – сказал я. – Я сейчас буду у вас. Уже бегу.

– Молодость – чудесное время, – сказал мистер Харриган. – Жаль, что ею обладают только молодые.

– Что?

– Многие говорили что-то подобное, но Бернард Шоу сказал лучше всех. Впрочем, это не важно. Беги, мой мальчик. Беги со всех ног. Нас ждет Диккенс.

Я и вправду бежал со всех ног к дому мистера Харригана, но обратно шел не торопясь, и по пути у меня появилась идея. Я придумал, как его можно отблагодарить, хотя он и сказал, что никакой благодарности ему не надо. В тот вечер за праздничным ужином в «Марселе» я рассказал папе о предложении мистера Харригана вложить мое «неожиданное богатство» в надежные акции и поделился с ним своей идеей о благодарственном подарке. Я думал, у папы возникнут сомнения, и я не ошибся.

– Конечно, отдай ему деньги, и пусть он их вложит, куда сочтет нужным. А что касается твоей идеи… ты сам знаешь, как он относится к техническим новшествам. Он не только самый богатый человек в Харлоу – и во всем штате Мэн, раз уж на то пошло, – он еще и единственный, у кого нет телевизора.

– У него в доме есть лифт, – возразил я. – И он им пользуется.

– Пользуется поневоле. – Тут папа улыбнулся. – Но это твои деньги, и ты сам волен распоряжаться их пятой частью. Если ты хочешь потратить их на подарок мистеру Харригану, я не стану тебя отговаривать. Когда он откажется от подарка, можешь отдать его мне.

– Думаешь, он откажется?

– Думаю, да.

– Пап, а почему он вообще переехал в наш городок? В смысле, это же захолустье. Дремучая глушь.

– Хороший вопрос. Спроси при случае у него самого. Ну что, транжира, теперь по десерту?

Примерно через месяц после того разговора я принес мистеру Харригану новый айфон. Я не стал заворачивать подарок в красивую бумагу, потому что, во-первых, не было никакого праздника, а во-вторых, я доподлинно знал, что мистер Харриган не любил никаких украшательств. Он любил, чтобы все было четко и по-деловому.

Он озадаченно повертел коробку в скрюченных артритом руках, потом протянул ее мне.

– Спасибо, Крейг, я очень тронут вниманием, но нет. Лучше отдай его отцу.

Я взял коробку.

– Он сразу сказал, что вы откажетесь.

Я был разочарован, но не удивлен. И не собирался так быстро сдаваться.

– Твой отец – мудрый человек. – Мистер Харриган наклонился вперед в своем кресле и сцепил руки между колен. – Крейг, я редко даю советы. Обычно это напрасная трата времени. Но сегодня я дам тебе один совет. Генри Торо говорил, что не мы владеем вещами; вещи владеют нами. Каждая новая вещь – будь то дом, или машина, или телевизор, или вот такой новомодный телефон – это дополнительный груз, который мы добровольно взваливаем себе на спину. Тут можно вспомнить, что сказал Скруджу Джейкоб Марли: «Я ношу цепь, которую сам сковал себе при жизни». У меня нет телевизора, потому что, если бы он был, я бы его смотрел, хотя в основном там показывают всякую ерунду. У меня в доме нет радио, потому что, если бы оно было, я бы его слушал, а мне это не нужно. Мне хватает и кантри в машине, чтобы не скучать в долгих поездках. Если бы у меня был такой телефон… – он показал на коробку с айфоном, – я бы, вне всяких сомнений, им пользовался. Я выписываю двенадцать периодических изданий, там содержится вся информация, необходимая мне для того, чтобы быть в курсе последних событий в деловом мире и скорбных деяний, творящихся в мире в целом. – Он со вздохом откинулся на спинку кресла. – Ну, вот. Я не просто дал тебе совет, а произнес целую речь. Старость – коварная штука.

– Можно, я покажу вам одну вещь? Нет, две вещи.

Он одарил меня тем самым взглядом, которым иной раз посматривал на садовника и домработницу, но никогда – на меня. В смысле, никогда прежде. Взглядом пронзительным, скептическим и довольно-таки неприятным. Уже теперь, годы спустя, я понимаю, что это был взгляд проницательного и циничного человека, который считает, будто видит людей насквозь, и не ждет от них ничего хорошего.

– Вот оно, лишнее подтверждение старой мудрости: ни одно доброе дело не останется безнаказанным. Я уже начинаю жалеть, что тебе попался этот выигрышный билет. – Он снова вздохнул. – Ладно, показывай, что хотел. Но ты все равно не заставишь меня передумать.

После этого взгляда, такого холодного и отстраненного, я подумал, что так и будет. Все кончится тем, что я отдам телефон папе. Но когда зашел так далеко, глупо отступать. Телефон был заряжен по максимуму, об этом я позаботился – и заранее проверил, как он работает. Я включил его и показал мистеру Харригану иконку во втором ряду: квадратик с ломаной линией, похожей на распечатку ЭКГ.

– Видите эту иконку?

– Да, и я вижу, что там написано. Но мне не нужен курсовой бюллетень, Крейг. Я выписываю «Уолл-стрит джорнал», как тебе известно.

– Да, – кивнул я, – но «Уолл-стрит джорнал» не умеет такого.

Я ткнул пальцем в иконку и открыл приложение с графиком индекса Доу-Джонса. Я не знал, что означают все эти числа, но я видел, как они меняются. 14 720 поднялось до 14 728, потом опустилось до 14 704, затем подскочило до 14 716. Мистер Харриган широко распахнул глаза. У него в прямом смысле слова отвисла челюсть. Как будто его ударили пыльным мешком по голове. Он взял телефон и поднес его поближе к глазам. Потом повернулся ко мне.

– Это текущие котировки в реальном времени?

– Да, – сказал я. – Ну, может, с задержкой на пару минут, я не знаю. Телефон берет данные с новой башни мобильной связи в Моттоне. Нам повезло, что у нас рядом построили такую мощную вышку.

Он наклонился вперед и как бы нехотя улыбнулся.

– Будь я проклят. Это же прямо как тикерные аппараты, стоявшие дома у крупных магнатов.

– Даже лучше, чем тикерные аппараты, – сказал я. – Тикеры передавали данные с большой задержкой. Иногда на несколько часов. Папа мне рассказал. Ему нравится наблюдать за этими котировками. Он постоянно берет у меня телефон, чтобы их посмотреть. Он говорит, это одна из причин биржевого краха тысяча девятьсот двадцать девятого года: чем больше люди скупали акций, тем сильнее отставали тикеры. Отчасти поэтому все и рухнуло.

– Он прав, – согласился мистер Харриган. – Слишком все разогналось, и обвал уже было не остановить. Впрочем, нечто подобное тоже может ускорить падение рынка. Сейчас еще трудно судить. Технология пока слишком новая.

Я ждал. Мне хотелось продолжить, хотелось расхваливать телефон дальше – все-таки я был мальчишкой, нетерпеливым, как все мальчишки, – но что-то мне подсказало, что сейчас лучше промолчать. Мистер Харриган продолжал рассматривать колебания индекса Доу-Джонса. Он приобщался к новым технологиям буквально у меня на глазах.

– Но… – начал он, не отрывая взгляд от экрана.

– Что «но», мистер Харриган?

– В руках человека, который действительно знает рынок, что-то подобное может… или уже… – Он умолк и надолго задумался. – Я должен был знать. Пенсия – не оправдание.

– И вот еще одна вещь, – сказал я, больше не в силах молчать. – Вы же выписываете газеты. «Ньюсуик», «Файнэншл таймс», «Фордс»…

– «Форбс», – поправил меня мистер Харриган, по-прежнему глядя на экран. Он напоминал мне меня в четыре года, когда мне подарили на день рождения «Волшебный шар предсказаний». Я точно так же не мог от него оторваться.

– Да, верно. Можно мне телефон на минутку?

Он отдал мне телефон с видимой неохотой. Теперь я уже не сомневался, что мне все-таки удалось его зацепить. Я был рад, но при этом мне было немножечко стыдно. Как было бы стыдно, если бы я стукнул по голове прирученную белку, когда она подошла взять орех у меня с ладони.

Я открыл «Сафари». По сравнению с нынешним браузером он был примитивным, но работал отлично. Я вбил «Уолл-стрит джорнал» в поле поиска, и через пару секунд на экране открылась первая страница газеты. Один из заголовков гласил: «КОФЕ КАУ» ОБЪЯВЛЯЕТ О ЗАКРЫТИИ. Я показал его мистеру Харригану.

Он уставился на заголовок, нахмурился и взял газету со столика рядом с креслом, куда я обычно складывал его почту. Посмотрел на первую страницу и покачал головой:

– Здесь такой статьи нет.

– Потому что это вчерашний номер, – пояснил я. Каждый раз, приходя к мистеру Харригану, я выгребал его почту из почтового ящика и приносил ему. «Уолл-стрит джорнал» всегда был обернут вокруг скрученных в трубочку газет и закреплен канцелярской резинкой. – Вы его получаете на день позже. Все так получают.

А в праздники вся периодика приходила с опозданием на два или даже три дня. Можно было об этом не напоминать; в ноябре и декабре мистер Харриган вечно ворчал, что почта работает отвратительно.

– Это сегодняшний номер? – спросил он, впившись взглядом в экран. И добавил, посмотрев на дату вверху: – Да, точно, сегодняшний!

– Ага, – сказал я. – Свежие новости вместо протухших.

– Тут написано, где-то есть карта с обозначением всех закрывающихся кофеен. Покажешь мне, как она открывается? – В его голосе явственно слышалась алчность. Я даже слегка испугался. Он упоминал Скруджа и Марли; я себя чувствовал Микки-Маусом из «Фантазии», оживившим метелки с помощью магии, которой он не понимал.

– Вы можете сами ее открыть. Просто черкните пальцем по экрану. Вот так.

Я показал ему, что надо делать. Сначала он черкнул слишком сильно и пролистал дальше, чем нужно, но потом сразу же разобрался. На самом деле, разобрался гораздо быстрее, чем папа. Он нашел нужную страницу.

– Нет, ты глянь, что творится! – воскликнул он. – Шестьсот кофеен! Теперь тебе ясно, что я имел в виду, когда говорил о нестабильности в… – Он умолк, пристально глядя на крошечную карту. – Почти все на юге. Большая часть закрывающихся кофеен располагается на юге. Юг – показатель конъюнктуры рынка, Крейг, почти всегда… Мне надо срочно позвонить в Нью-Йорк. Торги скоро закроются. – Он начал вставать. Его простой телефон стоял в другом углу комнаты.

– Звоните прямо с айфона, – сказал я. – В основном он для этого и предназначен: чтобы звонить. – Во всяком случае, в те времена так и было. Я прикоснулся к иконке с телефонной трубкой, и на экране отобразилась клавиатура с цифрами. – Теперь надо набрать нужный номер. Просто тыкайте пальцем по кнопкам.

Он посмотрел на меня. Его голубые глаза под кустистыми седыми бровями были ясными и пронзительными.

– Можно звонить прямо отсюда, из этой глухомани?

– Да. Прием тут отличный благодаря новой башне. У вас четыре полоски.

– Полоски?

– Это не важно. Вы звоните, а я пока выйду в сад. Когда закончите, помашите мне из окна…

– Не надо никуда выходить. Звонок не займет много времени, и в нем нет ничего секретного.

Он принялся набирать номер, прикасаясь к экрану с опаской, словно любое нажатие на кнопку могло вызвать взрыв. Потом неуверенно и осторожно поднес телефон к уху, глядя на меня в ожидании подтверждения, что он все делает правильно. Я ободряюще ему кивнул. Он послушал, с кем-то поговорил (поначалу слишком громко), затем чуть подождал и заговорил с кем-то другим. Так что я был рядом с мистером Харриганом, когда тот продал все свои акции «Кофе Кау», совершив сделку на сумму бог знает во сколько тысяч долларов.

Закончив разговор, он сам разобрался, как вернуться на рабочий стол, и снова открыл «Сафари».

– Здесь есть «Форбс»?

Я проверил. «Форбса» не было.

– Но если вы ищете какую-то конкретную статью из «Форбса», то, возможно, она будет в Сети, потому что ее уже кто-нибудь перепостил.

– Перепостил?..

– Ага, и если вам нужна информация по какой-то конкретной теме, «Сафари» вам все найдет. Нужно только задать параметры. Вот смотрите. – Склонившись над ним, я набрал в строке поиска: «Кофе Кау». Телефон пару секунд подумал и вывалил на экран список ссылок на разные сайты, включая и ту статью в «Уолл-стрит джорнал», по поводу которой мистер Харриган звонил своему брокеру.

– Ты гляди! – подивился мистер Харриган. – Значит, это и есть Интернет?

– Ага, – сказал я и подумал: Дык.

– Всемирная сеть?

– Ага.

– Которая существует уже сколько лет?

Вы должны сами знать, подумал я. Вы крутой бизнесмен и должны разбираться в таких вещах, даже если вышли на пенсию. Потому что вам все еще интересно.

– Я точно не знаю, но все постоянно пользуются Интернетом. Мой папа, учителя в школе, полиция… вообще все. – Я помолчал и добавил с нажимом: – Включая и ваши компании, мистер Харриган.

– Да, только это уже не мои компании. Я кое-что знаю, Крейг, как знаю кое-что о разных телепередачах, хотя не смотрю телевизор. Обычно я пропускаю статьи о новых технологиях, когда читаю газеты или журналы, потому что мне это неинтересно. Но если ты хочешь поговорить о кегельбанах или сетях кинопроката, то я с удовольствием поддержу разговор. В этой области я, так сказать, держу руку на пульсе.

– Да, но как же вы не понимаете… там тоже используются новые технологии. И если вы не хотите в них разбираться…

Я не знал, как закончить начатую фразу, не переступив границ вежливости. Но мистер Харриган все понял.

– Ты хочешь сказать, я останусь за бортом?

– Наверное, это не важно, – пробормотал я. – Все равно вы на пенсии.

– Но я не хотел бы прослыть старым дурнем, – сказал он чуть ли не с яростью в голосе. – Думаешь, Чик Рафферти удивился, когда я ему позвонил и велел продавать акции «Кофе Кау»? Совершенно не удивился, потому что, вне всяких сомнений, сегодня ему позвонили еще с полдюжины крупных клиентов с тем же распоряжением. Кто-то из них, я уверен, обладает инсайдерской информацией. Кто-то просто живет в Нью-Йорке или Нью-Джерси и получает свежие номера «Уолл-стрит джорнал» прямо в день публикации. В отличие от меня, засевшего в этой Богом забытой глуши.

Я снова задался вопросом, почему он решил поселиться в нашем крошечном городке – никаких родственников в Харлоу у него не было и в помине, – но сейчас было явно не лучшее время об этом расспрашивать.

– Возможно, я проявил высокомерие. – Он задумался и вдруг широко улыбнулся. Это была настоящая, искренняя улыбка. Как будто солнце пробилось сквозь тучи в холодный, пасмурный день. – Да, именно высокомерие. – Он поднял руку с айфоном. – Я все же приму твой подарок.

Я чуть не брякнул: «Спасибо», – но это было бы странно. И я просто сказал:

– Хорошо. Я рад.

Он посмотрел на часы на стене, затем (что меня позабавило) сверил время по айфону.

– Раз уж мы столько времени проговорили, давай сегодня прочтем только одну главу?

– Хорошо, – сказал я, хотя с удовольствием задержался бы подольше и прочитал две главы. Может быть, даже три. Мы приближались к концу «Спрута» Фрэнка Норриса, и мне не терпелось узнать, чем все закончится. Роман был старомодным, но все равно увлекательным.

Когда мы завершили наш сокращенный сеанс чтения, я полил комнатные растения в доме. Я поливал их всегда, когда приходил читать мистеру Харригану, и всегда управлялся за считаные минуты. Пока я ходил по комнате с лейкой, мистер Харриган возился с айфоном, включал его и выключал.

– Если я буду пользоваться этой штукой, лучше покажи, как ею пользоваться, – сказал он. – Для начала: что надо делать, чтобы она не отключилась? Заряд уже убывает, я вижу.

– Вы во всем разберетесь и без меня. Это несложно. А чтобы его зарядить… Там в коробке есть шнур с зарядным устройством. Подключаете шнур к телефону и просто втыкаете его в розетку. Могу показать еще пару прикольных вещей, если…

– Не сегодня, – сказал он. – Может быть, завтра.

– Хорошо.

– Но я все же задам тебе один вопрос. Почему я смог прочитать эту статью о «Кофе Кау» и посмотреть карту кофеен, планируемых к закрытию?

Первое, что пришло мне в голову: ответ Эдмунда Хиллари на вопрос, почему он решил покорить Эверест. Потому что он есть. Мы недавно читали об этом в школе. Но если бы я так ответил, мистер Харриган решил бы, что я шибко умничаю. И был бы прав. Поэтому я сказал:

– Я не понял вопроса.

– Да неужели? Такой умный, смышленый мальчик, как ты? Подумай, Крейг, включи голову. Я только что совершенно задаром получил информацию, за которую люди платят хорошие деньги. Даже по почтовой подписке, обходящейся гораздо дешевле, чем если бы я покупал эти газеты в киоске, я плачу около девяноста центов за номер. А с этим устройством… – Он поднял айфон над головой на вытянутой руке, как спустя всего несколько лет тысячи подростков будут тянуть вверх свои смартфоны на рок-концертах. – Теперь понимаешь?

Да, при такой постановке вопроса все стало понятно, но ответа у меня не было. Все получалось как-то уж слишком…

– Получается как-то глупо, тебе не кажется? – спросил он, словно прочитав мои мысли. А может, все было написано у меня на лице. – Бесплатная раздача полезных сведений идет вразрез с моими представлениями об успешном ведении бизнеса.

– Может быть…

– Что «может быть»? Поделись-ка своими соображениями. Я не иронизирую, Крейг. Ты лучше меня разбираешься в этих вещах, и мне интересно узнать, что ты думаешь.

Мне вспомнилась ежегодная ярмарка во Фрайберге, куда мы с папой ездили каждый октябрь. Обычно мы брали с собой мою подругу Марджи, жившую на нашей улице. Мы с Марджи катались на аттракционах, потом мы все втроем ели пончики и колбаски в кленовом сиропе, а затем папа тащил нас смотреть на новые тракторы. Чтобы добраться до выставки тракторов и другой сельскохозяйственной техники, надо было пройти по дорожке мимо огромного шатра, где играли в бинго. Я рассказал мистеру Харригану, что перед входом в шатер стоял зазывала с микрофоном и сообщал посетителям ярмарки, что первая игра – всегда бесплатно.

Он обдумал мои слова.

– Вроде завлекаловки? Да, наверное, в этом есть смысл. Читаешь статью, может быть, две или три, а потом аппарат… даже не знаю… отключается от страницы? Не дает читать дальше? Выдает сообщение, мол, хочешь играть – плати денежки?

– Нет, – сказал я. – Все-таки это совсем не похоже на ярмарочное лото. Читать можно все, что угодно, и сколько угодно. По крайней мере, насколько я знаю.

– Но это безумие. Одно дело – раздавать бесплатные образцы, но чтобы отдать даром весь магазин… – Он фыркнул и покачал головой. – Ты заметил, там даже не было рекламы? Реклама – огромный источник дохода для газет и другой периодики. Огромный.

Он взял телефон, посмотрел на свое отражение в черном экране, вновь отложил его в сторону и посмотрел на меня с кривой, кислой улыбкой.

– Возможно, перед нами огромная ошибка, Крейг. Ошибка, совершаемая людьми, которые разбираются в практических аспектах вот этих вот… хитросплетений… не лучше меня самого. Возможно, грядет экономическая катастрофа. Возможно, она уже грянула. И теперь изменится то, как мы берем информацию, где и когда мы берем информацию, а значит, изменится и само наше мировоззрение. Как мы смотрим на мир. – Он секунду помедлил. – И как мы с ним взаимодействуем, разумеется.

– Я не понимаю, – сказал я.

– Давай взглянем на это с такой стороны: ты заводишь щенка, и тебе надо приучить его ходить в туалет на улице, правильно?

– Да.

– Но он еще маленький, он только учится. И если он навалил кучу прямо посреди комнаты, ты похвалишь его? Угостишь чем-то вкусным?

– Конечно, нет.

Он кивнул:

– Правильно. Потому что иначе ты приучишь его к прямо противоположному по сравнению с тем, чего добивался. Когда речь идет о коммерции, Крейг, большинство людей подобны щенкам, которых требуется приучить к туалету.

Мне не понравилась эта идея – она мне не нравится до сих пор; мне кажется, что приверженность принципу кнута и пряника многое говорит о том, как мистер Харриган сколотил свой капитал, – но я промолчал. В тот день я увидел его по-новому. Он был как старый исследователь, готовый отправиться в новую экспедицию – навстречу новым открытиям, – и слушать его было по-настоящему интересно. Тем более что он не пытался меня поучать. Он учился сам, и для старика, которому уже хорошо за восемьдесят, учился на удивление быстро.

– Бесплатные образцы – это нормально, но если ты отдаешь слишком много всего задаром, будь то одежда, еда или информация, люди начнут принимать эти подарки как должное. Будут их ждать, даже требовать. Это как если бы ты похвалил своего щеночка, когда он навалил кучу тебе на ковер. Он и назавтра навалит там кучу и будет ждать похвалы, потому что у него в сознании уже отложилось, что это правильно. Ты сам его так научил. Будь я владельцем «Уолл-стрит джорнал»… или «Таймс»… даже проклятого «Ридерз дайджест»… меня бы пугала эта штуковина. – Он опять взял айфон; казалось, ему не хотелось выпускать его из рук. – Это как сломанный водопровод, только из прорванных труб хлещет не вода, а информация. Я думал, это всего-навсего телефон, но теперь понимаю… вернее, только начинаю понимать… – Он тряхнул головой, словно пытаясь прочистить мозги. – Крейг, представь, что кто-то владеющий внутренней информацией о разработках нового лекарственного препарата решит выложить в Сеть результаты тестирования и все смогут их прочитать? Крупные фармацевтические компании потеряют на этом миллионы долларов. Или, допустим, кто-нибудь недовольный правительственной политикой обнародует государственные секреты?

– Разве его не арестуют?

– Может быть. Вероятно. Но знаешь, как говорится, если выпустить джинна из лампы… обратно его уже не запихнешь. М-да… Ну, ладно. Не важно. Тебе, пожалуй, пора домой, а то опоздаешь на ужин.

– Уже иду.

– Еще раз спасибо за подарок. Я, наверное, буду нечасто им пользоваться, но он дал мне пищу для размышлений. Буду думать по мере сил. Мозги у меня не такие шустрые, как в прежние времена.

– По-моему, они у вас очень даже шустрые, – сказал я, и вовсе не для того, чтобы ему польстить. Он очень верно заметил насчет рекламы: почему ее нет на сайтах газет и в видеороликах на «Ютьюбе»? Людям волей-неволей пришлось бы ее смотреть, верно? – К тому же, как говорит папа, дорог не подарок – дорого внимание.

– Но не каждый об этом помнит, – ответил он и добавил, увидев мое озадаченное лицо: – Не имеет значения. Жду тебя завтра, Крейг.

* * *

По дороге домой, пиная комья последнего в том году снега, я размышлял обо всем, что услышал от мистера Харригана. Больше всего мне запомнились его слова, что Интернет – как сломанный водопровод, только из труб бьет не вода, а информация. Это верно не только по отношению к смартфонам, но и к папиному ноутбуку, и к компьютерам в школе, и ко всем компьютерам по всей стране. По всему миру, на самом деле. Хотя айфон был в новинку для мистера Харригана и тот с трудом разобрался, как включается «эта штуковина», он уже понял, что прорванные трубы коммерции необходимо чинить – и чем скорее, тем лучше. Я не уверен, но, по-моему, мистер Харриган предвидел появление платного доступа к сайтам за пару лет до того, как был придуман сам термин «пейволл». Конечно, тогда я об этом не знал, как не знал и о возможности обходить ограничения – потом это назовут «джейлбрейком». Платные доступы появились, но к тому времени люди и вправду привыкли получать информацию даром, и их возмущало, что с них стали требовать плату. Столкнувшись с пейволлом на сайте «Нью-Йорк таймс», пользователи уходили на сайты Си-эн-эн или «Хаффингтон пост» (обычно в припадке гнева), пусть даже тамошние материалы были хуже по качеству. (Если, конечно, предметом вашего интереса не были фотографии, на которых видна некстати обнажившаяся грудь какой-нибудь знаменитости.) Мистер Харриган был абсолютно прав.

Вечером после ужина, когда посуда была вымыта и убрана, папа открыл свой ноутбук.

– Я нашел кое-что интересное, – сказал он. – Сайт previews.com. Там трейлеры фильмов, которые скоро выходят в прокат.

– Правда? Давай посмотрим!

Следующие полчаса мы смотрели трейлеры фильмов, которые раньше не увидели бы нигде, кроме как в кинотеатре.

Мистер Харриган рвал бы на себе волосы. Те немногие, что у него оставались.

Возвращаясь от мистера Харригана в тот мартовский день в 2008 году, я был уверен, что в одном он ошибался. Я, наверное, буду нечасто им пользоваться, сказал он, но я видел, какое у него было лицо, когда он рассматривал карту с обозначением закрывающихся кофеен «Кофе Кау». И как легко он воспользовался новым смартфоном, когда звонил своему брокеру в Нью-Йорк. (Вернее, не брокеру, а адвокату и по совместительству бизнес-менеджеру, но об этом я узнал позже.)

И я был прав. Мистер Харриган пользовался айфоном вовсю. В этом смысле он был подобен престарелой незамужней тетушке, которая после шестидесяти лет строгого воздержания решила сделать на пробу глоточек виски и буквально за вечер стала жеманной алкоголичкой. Прошло совсем мало времени, и мистер Харриган уже не расставался с айфоном. Когда я к нему приходил, айфон постоянно лежал на столике рядом с его любимым креслом. Не знаю, скольким людям звонил мистер Харриган, но мне он звонил чуть ли не каждый вечер и расспрашивал о возможностях своего нового приобретения. Однажды он сказал, что айфон чем-то похож на старинный секретер с кучей крошечных ящичков, полочек и потайных отделений, которые легко не заметить.

Большую часть этих ящичков и потайных отделений он обнаружил самостоятельно (с помощью различных интернет-ресурсов), но я помог ему в самом начале – так сказать, придал ему ускорение. Когда он сказал, что его раздражает ханжеское треньканье ксилофона на входящих звонках, я поменял звук рингтона на отрывок из песни «Stand By Your Man» в исполнении Тэмми Уайнетт. Мистер Харриган был в восторге. Я показал ему, как переключаться в режим «без звука», чтобы он мог спокойно вздремнуть после обеда, не реагируя на звонки. Я показал, как настроить будильник и как записать сообщение для автоответчика, который включается, когда самому мистеру Харригану неохота брать трубку. (Текст его сообщения был образцом лаконичности: «Я сейчас не могу подойти к телефону. Я вам перезвоню, если сочту нужным».) Он стал отключать городской телефон, когда ложился спать днем, и я заметил, что он все реже включал его снова. Он научился пользоваться мессенджером – как тогда говорилось, «сервисом мгновенных сообщений», – и мы с ним постоянно переписывались. Гуляя в поле за домом, он фотографировал на телефон разнообразные грибы и отправлял снимки по электронной почте, чтобы я помог их опознать. Он делал заметки в приложении для заметок и искал в Сети видеоклипы своих любимых исполнителей кантри.

– Сегодня утром, в такой замечательный летний день, я потратил час жизни на просмотр видеороликов Джорджа Джонса, – признался он мне однажды со странной смесью гордости и стыда.

Как-то раз я спросил, почему он не купит себе ноутбук. Туда можно поставить те же программы, которые он освоил на телефоне, и смотреть те же видеоклипы, но на большом экране, и Портер Вагонер предстанет перед ним во всей своей усыпанной драгоценностями красе. Мистер Харриган лишь покачал головой и рассмеялся.

– Изыди, Сатана. Не искушай меня. Ты словно пристрастил меня к курению марихуаны, а теперь говоришь: «Если вам нравится травка, вам точно понравится героин». Лучше не надо, Крейг. Мне достаточно телефона. – Он провел рукой по айфону так нежно и ласково, словно погладил спящего питомца. Скажем, щенка, наконец приучившегося делать свои дела на улице.

Осенью 2008-го мы читали «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?», и в один из дней мистер Харриган решил закончить пораньше (сказал, что его утомляют эти танцевальные марафоны). Мы перебрались на кухню, где миссис Гроган оставила большую тарелку с домашним овсяным печеньем. Мистер Харриган шел очень медленно, опираясь на две трости. Я шел следом за ним, готовый подхватить его, если он упадет.

Кряхтя и морщась, он сел за стол и взял с тарелки печенье.

– Старая добрая Эдна, – сказал он. – Люблю это печенье, и оно очень даже способствует работе кишечника. Налей-ка нам по стаканчику молока, Крейг.

Разливая молоко по стаканам, я все-таки задал ему вопрос, который давно собирался задать, но почему-то всегда забывал:

– А почему вы сюда переехали, мистер Харриган? Вы могли бы поселиться где угодно.

Он, как всегда, шутливо отсалютовал мне стаканом с молоком, и я, как всегда, поднял свой стакан в ответ.

– А где бы ты сам поселился, Крейг? Если бы мог поселиться, как ты говоришь, где угодно?

– Наверное, в Лос-Анджелесе, где снимают кино. Я бы устроился грузчиком на киностудию и постепенно пробился бы дальше. – Тут я открыл ему свой секрет: – Может быть, я писал бы сценарии для кинофильмов.

Я думал, он будет смеяться, но нет.

– Ну, да. Кто-то же должен этим заниматься, почему бы не ты? И ты не скучал бы по дому? Тебе не хотелось бы увидеть папу, положить цветы на мамину могилу?

– Ну… я бы часто сюда приезжал, – ответил я, но его вопросы (и упоминание о маме) заставили меня призадуматься.

– Я хотел начать с чистого листа, – сказал мистер Харриган. – Как человек, проживший всю жизнь в большом городе… Я вырос в Бруклине, который еще не превратился… я даже не знаю, в этакий цветочный горшок… Как бы там ни было, мне хотелось сбежать из Нью-Йорка и дожить свой век в тишине и покое. Я хотел поселиться где-нибудь в глуши, но не в туристической глуши вроде Камдена, Кастина или Бар-Харбора. Я выбирал городок, где до сих пор полно гравийных дорог.

– Тут вы не ошиблись, – заметил я.

Он рассмеялся и взял еще одно печенье.

– Я рассматривал разные варианты… Обе Дакоты… Небраску… но в итоге решил, что это все-таки далековато. Мой референт показал мне много фотографий маленьких городков в Мэне, Нью-Хэмпшире и Вермонте, и я выбрал вот этот дом. Потому что он стоит на холме. Красивые виды со всех сторон… Красивые, но не впечатляющие. Впечатляющие виды привлекают туристов, чего мне как раз не хотелось. Мне здесь нравится. Нравятся тишина и покой, нравятся здешние люди. И ты тоже мне нравишься, Крейг.

Мне было радостно это услышать.

– И еще кое-что. Не знаю, что ты читал обо мне, о моей, так сказать, трудовой карьере, но если что-то читал… или прочтешь в будущем, ты увидишь, что многие держатся мнения, будто я был жестким, безжалостным человеком, когда поднимался по «лестнице к успеху», как ее называют завистливые, недалекие люди. Это мнение появилось не на пустом месте. Я нажил немало врагов, и я этого не скрываю. Бизнес во многом подобен футболу, Крейг. Если надо сбить наземь соперника, чтобы прорваться к воротам, то сбивай и не думай, иначе за каким чертом ты вышел на поле? Но когда матч завершен… а мой матч завершен, хотя я и стараюсь держать руку на пульсе… Так вот, когда матч завершен, ты снимаешь футбольную форму и идешь домой. Теперь мой дом здесь. В этом непримечательном уголке сельской Америки, где один супермаркет на весь городок и всего одна школа, которая, как я понимаю, скоро и вовсе закроется. Меня никто не беспокоит. Никто не заглядывает «на минутку, чтобы пропустить по стаканчику». Мне больше не надо ходить на деловые обеды, где всем всегда от меня что-то нужно, всегда. Меня не зовут на заседания совета директоров. Мне не надо присутствовать на унылых благотворительных мероприятиях, где царит смертная скука. В пять утра меня не будят мусоровозы, громыхающие по Восемьдесят первой улице. Здесь меня похоронят, на Ильмовом кладбище, среди ветеранов Гражданской войны, и мне не придется подключать свои связи или давать взятку какому-нибудь заведующему по могилам, чтобы купить хороший участок. Я ответил на твой вопрос?

И да, и нет. Он так и оставался для меня загадкой, до самого конца. И даже после. Но, наверное, так всегда и бывает. Наверное, по большому счету мы все одиноки. Либо по собственной воле, как мистер Харриган, либо просто потому, что так устроен наш мир.

– Вроде да, – сказал я. – По крайней мере вы не уехали в Северную Дакоту. Чему я очень рад.

Он улыбнулся.

– Я тоже. Возьми еще печенье, съешь по дороге домой. И передай от меня привет отцу.

* * *

Из-за сокращения городского бюджета наша школа в Харлоу закрылась в июне 2009-го, и в восьмой класс я пошел в среднюю школу в Гейтс-Фоллзе, на другом берегу реки Андроскоггин, где вместо двенадцати у меня сразу стало больше семидесяти одноклассников. В то лето я впервые в жизни поцеловался с девчонкой: не с Марджи, а с ее лучшей подругой Реджиной. В то лето не стало мистера Харригана. Это я его нашел.

Я видел, что он сильно сдал за последнее время, у него появилась одышка, он стал все чаще дышать кислородом из баллона, который теперь постоянно держал рядом со своим любимым креслом, но я связывал это с издержками возраста, а в остальном ничто не предвещало беды. День накануне был самым обычным. Я прочел две главы из «Мактига» (я сам попросил почитать еще что-нибудь из романов Фрэнка Норриса, и мистер Харриган согласился) и полил комнатные растения. Пока я их поливал, мистер Харриган проверял почту на телефоне.

Оторвав взгляд от экрана, он посмотрел на меня и сказал:

– Люди уже просекли, что к чему.

– В чем?

Он поднял руку с айфоном:

– Вот в этом. Они поняли, что это значит. И чего с его помощью можно добиться. Архимед говорил: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю». Вот она, точка опоры.

– Круто, – сказал я.

– Я только что стер три письма с рекламой разных товаров и почти дюжину писем с политической агитацией. Вне всяких сомнений, адрес моей электронной почты был продан куда-то на сторону. Точно так же, как некоторые журналы продают адреса своих подписчиков.

– Хорошо, что им неизвестно, кто вы такой, – сказал я.

Для электронного адреса мистер Харриган взял себе ник (ему очень нравилось иметь ник) pirateking1. Король пиратов.

– Если кто-то отслеживает мои поисковые запросы, им совершенно не важно, кто я такой. Они выясняют мои интересы и шлют мне рекламу сообразно этим интересам. Мое имя для них ничего не значит. В отличие от моих интересов.

– Да, спам жутко бесит, – согласился я и пошел на кухню, чтобы опорожнить лейку и убрать ее на веранду.

Когда я вернулся в гостиную, мистер Харриган прижимал к лицу кислородную маску и глубоко дышал.

– Это ваш лечащий врач прописал вам дышать кислородом? – спросил я.

Он отнял от лица маску и сказал:

– У меня нет лечащего врача. Когда человеку уже хорошо за восемьдесят, ему можно есть сколько угодно рубленой солонины и ему не нужны никакие врачи, если только у него нет рака. В этом случае врач пригодится, чтобы выписывать обезболивающие. – Его мысли явно были заняты чем-то другим. – Скажи-ка мне, Крейг, ты не подумывал об «Амазоне»? Я имею в виду интернет-магазин.

Я знал, что такое «Амазон». Папа там иногда кое-что покупал, но мне даже в голову не приходило задуматься об «Амазоне». Я так и сказал мистеру Харригану и спросил, почему он вообще задал мне этот вопрос.

Он указал пальцем на экземпляр «Мактига» издательства «Модерн лайбрари».

– Я его купил на «Амазоне». Заказал с телефона и оплатил банковской картой. Раньше они торговали исключительно книгами. По сути, это был малый семейный бизнес без особых претензий, но, возможно, уже очень скоро он станет одной из крупнейших и самых влиятельных корпораций Америки. А их логотип со стрелкой-улыбкой станет таким же узнаваемым, как эмблема «Шевроле» или вот этот значок. – Он поднял повыше свой телефон, демонстрируя надкушенное яблоко. – Говоришь, спам жутко бесит? Да, так и есть. Спам плодится как тараканы и расползается по всей американской коммерции. Почему? Потому что спам работает, Крейг. Именно он, так сказать, тянет плуг. Возможно, уже в обозримом будущем спам будет определять исход выборов. Будь я помоложе, я бы взял этот новый источник дохода за яйца… – Он сжал руку в кулак. Из-за артрита кулак получился не слишком крепким, но я понял, что он хочет сказать. – …И сдавил бы со всей силы.

Его глаза загорелись тем самым огнем, который, честно признаюсь, меня пугал. При виде такого мистера Харригана я всегда тихо радовался, что мы с ним друзья, а не враги.

– Вы проживете еще много лет, – сказал я, пребывая в блаженном неведении, что этот наш разговор станет последним.

– Может, да. А может, и нет. Но скажу еще раз: я рад, что ты уговорил меня оставить этот телефон. Мне есть над чем поразмыслить. А по ночам, когда меня донимает бессонница, он меня развлекает, как добрый товарищ.

– Я рад. – Я и вправду был рад. – Мне пора домой. Завтра увидимся, мистер Харриган.

Я действительно его увидел, но он меня – нет.

Как всегда, я вошел в дом через веранду и крикнул:

– Добрый день, мистер Харриган! Это я!

Ответа не последовало. Я подумал, что он, наверное, сидит в туалете. Я очень надеялся, что он там не упал, потому что в тот день у миссис Гроган был выходной. Когда я вошел в гостиную и увидел, что он сидит в своем кресле – баллон с кислородом лежал на полу, айфон и «Мактиг» – на столе рядом с креслом, – я мысленно вздохнул с облегчением. Вот только его подбородок касался груди, а сам он сидел, чуть завалившись набок. Казалось, он спал. Если так, я впервые застал его спящим. Обычно он ложился вздремнуть на часок после обеда, а к моему приходу всегда был бодр, и весел, и полон задора.

Я подошел ближе и увидел, что его глаза закрыты не полностью. Из-под полуприкрытых век виднелись нижние полукружия голубых радужных оболочек. Только они были не яркими, как обычно, а тусклыми, затуманенными. Мне стало страшно.

– Мистер Харриган?

Нет ответа. Его скрюченные артритом руки безвольно лежали у него на коленях. Одна трость стояла, прислоненная к стене, вторая валялась на полу, как будто мистер Харриган потянулся за ней и уронил. Я вдруг понял, что слышу, как тихо шипит кислородная маска, но не слышу скрипучего свиста его дыхания – звука, к которому я так привык, что давно перестал замечать.

– Мистер Харриган, у вас все нормально?

Я сделал еще шаг вперед и протянул руку, чтобы потрясти его за плечо, разбудить… и не решился к нему прикоснуться. Я еще никогда не видел мертвецов, но мне показалось, что мистер Харриган похож на мертвеца. Я опять протянул руку и на этот раз не струсил. Я схватил его за плечо (оно было до жути костлявым под тканью рубашки) и легонько встряхнул.

– Мистер Харриган, просыпайтесь!

Одна его рука соскользнула с коленей и повисла как плеть. Он чуть сильнее завалился набок. Его рот был слегка приоткрыт, и мне были видны его желтые зубы. И все-таки, прежде чем поднимать панику и кому-то звонить, я хотел убедиться, что он не просто потерял сознание. У меня в голове промелькнуло воспоминание, очень яркое и живое, как мама читает мне книжку о глупом мальчишке, который кричал: «Волки! Волки!»

На негнущихся ногах я пошел в ванную рядом с прихожей – в ту, которую миссис Гроган называла уборной, – и вернулся в гостиную с маленьким зеркальцем, всегда лежавшим на полочке над раковиной. Я поднес зеркальце к носу и рту мистера Харригана. Стекло не затуманилось от дыхания. Вот тогда я все понял (хотя теперь, вспоминая тот день, я уверен, что понял все раньше, когда потряс его за плечо и его безжизненная рука соскользнула с колен). Я был в этой комнате, в этом доме, один на один с мертвецом. А вдруг он сейчас меня схватит? Конечно, он бы такого не сделал, он хорошо ко мне относился, он сам говорил, что я ему нравлюсь, но я помнил, как загорелись его глаза, когда он сказал – буквально вчера! когда был еще жив! – что будь он моложе, он бы схватил этот новый источник дохода за яйца и сдавил бы со всей силы. И как он сжал руку в кулак, чтобы проиллюстрировать свою мысль.

Многие держатся мнения, будто я был жестким, безжалостным человеком, он сам так сказал.

Мертвецы не хватают живых. Такое бывает лишь в фильмах ужасов. Я это знал. Мертвецы – не жестокие и не безжалостные, они вообще никакие, но я все равно отошел от него подальше и только потом достал из кармана свой телефон. Не сводя глаз с мертвого мистера Харригана, я позвонил папе.

Папа сказал, что, наверное, я прав, но он все равно вызовет «скорую». На всякий случай. Он спросил, знаю ли я, кто был лечащим врачом мистера Харригана. Я сказал, что у него не было лечащего врача (и, судя по состоянию его зубов, не было и стоматолога). Я сказал, что никуда не уйду. Буду ждать здесь. Я так и сделал, но ждал снаружи. Прежде чем выйти из комнаты, я подумал, что надо бы переложить его свисающую руку обратно на колени. Я даже было шагнул к нему, но все же не смог заставить себя прикоснуться к его руке. Она оказалась бы холодной.

Но я взял его телефон. Это было не воровство. Наверное, это был знак скорби, потому что до меня только теперь начало доходить, что его больше нет. Я еще не осознал все масштабы потери, но мне хотелось взять что-то на память. Что-то, что принадлежало ему. Что-то, что было по-настоящему важно.

Наверное, это была самая многолюдная заупокойная служба из всех, происходивших в нашей церкви. И самый длинный похоронный кортеж за всю историю Харлоу. Этот кортеж в основном состоял из машин, взятых в прокате. Конечно, там были и местные жители, включая Пита Боствика, садовника мистера Харригана, и Ронни Смитса, который проделал большую часть ремонтных работ в его доме (и, я уверен, изрядно на этом обогатился), и миссис Гроган, его домработницу и экономку. Многие жители Харлоу пришли проводить в последний путь мистера Харригана, потому что в городе его любили и уважали, но большинство скорбящих (если они и вправду скорбели, а не приехали убедиться, что мистер Харриган действительно умер) составляли бизнесмены из Нью-Йорка. Родных у него не было. Вообще никого. Ни единой внучатой племянницы, ни одного троюродного брата. Он никогда не был женат, никогда не имел детей – наверное, отчасти поэтому папа с таким подозрением относился к нему, когда я только начал бывать в его доме, – и пережил всю остальную родню. Вот почему его тело обнаружил соседский мальчик, которому он платил за чтение вслух.

* * *

Мистер Харриган наверняка понимал, что его время на исходе, потому что оставил записку на столе у себя в кабинете, в которой очень подробно расписал, как именно надо организовать похороны. Распоряжения были предельно просты. Обо всем позаботится бюро ритуальных услуг «Хэй и Пибоди»: еще в 2004 году на их счет поступила немалая сумма от мистера Харригана, этих денег с лихвой хватит на похороны, и даже немного останется сверху. Он не хотел ни поминок, ни долгого прощания с телом, но хотел, чтобы его «привели по возможности в приличный вид», чтобы на заупокойной службе гроб стоял открытым.

Преподобный Муни должен был отслужить панихиду, а я – прочитать вслух отрывок из четвертой главы Послания к Ефесянам: «Но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас». Читая это, я заметил, что некоторые приезжие бизнесмены выразительно переглянулись, словно по отношению к ним ныне покойный мистер Харриган не проявлял ни особенной доброты, ни особенного сострадания.

Он хотел, чтобы прозвучали три гимна: «Пребудь со мной», «Старый тяжкий крест» и «В райском саду». Он хотел, чтобы проповедь преподобного Муни длилась не больше десяти минут, и преподобный Муни завершил свою речь даже раньше, уложившись в восемь минут и тем самым установив личный рекорд. В основном преподобный Муни перечислял все хорошее, что сделал мистер Харриган для Харлоу: например, выделил деньги на обустройство клуба «Юрика Грейндж» и ремонт крытого моста через реку Ройал. Когда объявили сбор средств на строительство городского бассейна, мистер Харриган единолично внес практически всю необходимую сумму, но категорически отказался от предложения мэрии назвать бассейн в его честь.

Преподобный Муни не сказал почему, но я знал. Мистер Харриган говорил, что если ты соглашаешься, чтобы твоим именем назвали какое-то сооружение, это не просто абсурдно и глупо, но унизительно и эфемерно. Слава мирская недолговечна. Пройдет лет пятьдесят, сказал он, или даже двадцать, и ты превратишься в никому не интересное имя на табличке, которую никто даже не замечает.

Исполнив свой долг, я сел рядом с папой на скамью в первом ряду, глядя на гроб в окружении букетов лилий. Нос мистера Харригана торчал вверх, словно задранный нос корабля. Я твердил себе, что не надо на него смотреть, не надо думать, что это смешно или жутко (или и то и другое вместе), что надо запомнить его живым, а не мертвым в гробу. Хороший совет, но мой взгляд вновь и вновь возвращался к этому носу, к этому гробу.

Завершив свою краткую речь, преподобный Муни поднял правую руку, держа ее ладонью вниз, благословил всех собравшихся в церкви скорбящих и объявил:

– Кто желает проститься с покойным, можете подойти к гробу.

По рядам пробежал гул голосов, зашелестела одежда, люди принялись вставать со скамей. Вирджиния Хатлен что-то тихо наигрывала на органе, и внезапно я понял – со странным чувством, которое определил только годы спустя: это было ощущение полного сюрреализма, – что она играет попурри из песен кантри, включая «Wings of a Dove» Ферлина Хаски, «I Sang Dixie» Дуайта Йокама и, конечно, «Stand By Your Man». Значит, мистер Харриган оставил распоряжения даже насчет музыки для прощания, и я подумал: Какой молодец. В проходе уже выстраивалась очередь из местных жителей в спортивных пиджаках и камуфляжных штанах вперемежку с нью-йоркскими бизнесменами в элегантных костюмах и модных туфлях.

– Ты пойдешь, Крейг? – спросил папа. – Хочешь в последний раз на него посмотреть или нет?

Мне хотелось не просто на него посмотреть, мне надо было кое-что сделать. Но я не мог сказать об этом папе. Как не мог сказать и о том, до чего же мне плохо. До меня дошло только теперь. Не когда я стоял рядом с гробом и читал мертвому мистеру Харригану отрывок из Библии, как читал книги ему живому, а когда сидел на скамье и смотрел на его заострившийся, задранный кверху нос. Смотрел, очень остро осознавая, что гроб – это корабль, который сейчас унесет мистера Харригана в его последнее путешествие. В небытие, в бесконечную тьму. Мне хотелось заплакать, и я заплакал, но уже потом, позже, когда меня никто не видел. Чего мне совсем не хотелось, так это лить слезы в присутствии незнакомых, чужих людей.

– Да, я пойду. Но встану в самом конце. Хочу быть последним.

Папа, да благословит его Господь, не спросил почему. Он вообще ничего не сказал, просто сжал мое плечо и встал в очередь. Я вышел в вестибюль, чувствуя себя немного неловко в пиджаке, который стал тесноват мне в плечах, потому что я все-таки начал расти. Когда конец очереди сместился на середину центрального прохода и я мог быть уверен, что точно буду последним и за мной больше никто не встанет, я тихонько пристроился за двумя бизнесменами, которые вполголоса обсуждали – вы не поверите – приобретение акций «Амазона».

Когда я подошел к гробу, музыка уже стихла. Амвон опустел. Наверное, Вирджиния Хатлен украдкой выскользнула на задний двор, чтобы выкурить сигаретку, а преподобный Муни удалился в ризницу, чтобы переодеться после торжественной службы и причесать свои три волосины. Из вестибюля доносился гул приглушенных голосов, там еще оставались какие-то люди, но в самой церкви не было никого, кроме меня и мистера Харригана. Мы снова были только вдвоем, как все эти годы в его большом доме на холме, откуда открывались красивые виды, но все-таки не настолько красивые, чтобы привлечь туристов.

Его обрядили в темно-серый костюм, которого я никогда раньше не видел. Люди, готовившие к погребению его тело, слегка нарумянили ему щеки, чтобы он казался здоровым; вот только здоровые люди не лежат в гробу с закрытыми глазами, и солнечный свет не омывает их неподвижные лица в последний раз перед тем, как их навечно зароют в землю. Глядя на его руки, сложенные на груди, я вспомнил, как они лежали у него на коленях, когда я нашел его мертвым. Всего лишь несколько дней назад. Он был похож на огромную куклу, и мне было больно видеть его таким. Мне не хотелось здесь оставаться. Мне хотелось на улицу, на свежий воздух. Хотелось к папе. Хотелось домой. Но сначала мне нужно было кое-что сделать, и надо было поторопиться, пока преподобный Муни не вернулся из ризницы.

Я запустил руку во внутренний карман пиджака и достал телефон мистера Харригана. Когда я его видел в последний раз – в смысле, видел его живым, а не обмякшим в кресле и не лежащим, как кукла в коробке, в дорогом гробу, – мистер Харриган сказал, что он рад, что поддался на мои уговоры и оставил себе айфон. Он сказал, что по ночам, когда его донимает бессонница, телефон развлекает его, как добрый товарищ. Телефон был защищен паролем – как я уже говорил, мистер Харриган все схватывал на лету, если его что-то по-настоящему интересовало, – но я знал пароль: pirate1. Вчера вечером, накануне похорон, я включил телефон и открыл приложение для заметок. Мне хотелось оставить ему сообщение.

Сперва я хотел написать: Я вас люблю, – но это была бы неправда. Он мне нравился, да, но все-таки я немного его побаивался. Так что нет, я его не любил. И мне кажется, что он тоже меня не любил. Вряд ли мистер Харриган любил хоть кого-то, кроме разве что своей мамы, которая растила его одна, когда их бросил отец (да, я провел изыскания). В конце концов я написал: Для меня было честью работать у вас. Спасибо вам за открытки и лотерейные билеты. Я буду скучать.

Я приподнял лацкан его пиджака, стараясь не прикоснуться к неподвижной груди под накрахмаленной белой рубашкой… но все же на долю секунды задел ее костяшками пальцев – и до сих пор помню то жуткое ощущение. Его грудь была твердой, как дерево. Я затолкал телефон в его внутренний карман и сразу отпрянул. Очень вовремя, как оказалось. Из боковой двери вышел преподобный Муни, на ходу поправляя галстук.

– Прощаешься, Крейг?

– Да.

– Хорошо. Это правильно. – Он приобнял меня за плечи и повел прочь от гроба. – Вы с ним провели столько времени вместе. Таким отношениям, я уверен, позавидовали бы многие. Почему бы тебе не выйти на улицу? Твой папа, наверное, тебя уже ищет. И будь добр, скажи мистеру Рафферти и всем остальным, кто понесет гроб, что все будет готово через пару минут.

Из ризницы вышел еще один человек, на ходу потирая ладони. Стоило только взглянуть на его строгий черный костюм с белой гвоздикой в петлице, сразу делалось ясно, что он был сотрудником похоронной конторы. Как я понимаю, в его обязанности входило закрыть гроб крышкой и убедиться, что все защелки держатся крепко. При виде этого человека меня охватил ужас смерти, и я поспешил выйти на улицу, где ярко светило солнце. Я не сказал папе, что нуждаюсь в объятии, но он все понял без слов и обнял меня крепко-крепко.

Не умирай, папа, подумал я. Пожалуйста, не умирай.

Служба на Ильмовом кладбище показалась уже не такой тягостной, потому что была короче и проходила на улице. Бизнес-менеджер мистера Харригана, Чарлз «Чик» Рафферти, коротко рассказал о разнообразной благотворительной деятельности своего клиента и даже вызвал приглушенные смешки среди слушателей, посетовав, что ему, Рафферти, приходилось терпеть «сомнительные музыкальные пристрастия» мистера Харригана. Это было единственное проявление человечности за всю речь мистера Рафферти. Он сказал, что работал «на мистера Харригана и с мистером Харриганом» без малого тридцать лет, и у меня не было повода сомневаться в правдивости его слов, но он, похоже, совершенно не знал мистера Харригана как человека, не считая его «сомнительного пристрастия» к певцам вроде Джима Ривза, Патти Лавлесс и Хенсона Каргилла.

Мне хотелось выйти вперед и сказать этим людям, собравшимся вокруг свежей могилы, что мистер Харриган сравнивал Интернет со сломанным водопроводом, из которого хлещет не вода, а информация. Мне хотелось сказать им, что у него в телефоне хранилось больше ста фотографий грибов. Мне хотелось сказать, что он любил овсяное печенье, которое пекла миссис Гроган, потому что оно очень даже способствует работе кишечника, и что, когда человеку уже за восемьдесят, ему больше не надо ходить по врачам и принимать витамины. Когда человеку уже за восемьдесят, ему можно есть сколько угодно рубленой солонины.

Но я не стал ничего говорить.

На этот раз отрывок из Библии прочел преподобный Муни, о том, как все мы восстанем из мертвых, подобно Лазарю, в великое утро всеобщего воскресения. Потом он снова благословил всех скорбящих, и заупокойная служба закончилась. Мы разошлись по домам, вернулись к своим повседневным делам и заботам, а мистер Харриган лег в землю (с айфоном в кармане благодаря мне), и совсем скоро его могила зарастет травой, и мир уже никогда его не увидит.

Когда мы с папой подошли к машине, к нам приблизился мистер Рафферти. Он сообщил, что улетает в Нью-Йорк завтра утром, и спросил, можно ли заглянуть к нам сегодня вечером. Сказал, что ему нужно кое-что обсудить.

Первое, что пришло мне на ум: это, наверное, как-то связано с украденным айфоном, – хотя я совершенно не представлял, откуда мистер Рафферти мог знать, что я взял телефон мистера Харригана, и к тому же он ведь уже вернулся к законному владельцу. Если он спросит, подумал я, скажу, что это я подарил его мистеру Харригану. Да и с чего бы мистера Рафферти вдруг заинтересовал какой-то телефон за шестьсот долларов, если дом мистера Харригана с прилегающей к нему землей наверняка стоил гораздо больше?

– Да, – сказал папа. – Приходите на ужин. Я буду делать мои фирменные спагетти болоньезе. Обычно мы ужинаем около шести вечера.

– Спасибо за приглашение. – Мистер Рафферти достал из кармана белый конверт, на котором было написано мое имя. Я сразу же узнал почерк. – Возможно, это письмо объяснит, что именно я хочу обсудить. Я получил его на хранение в позапрошлом месяце вместе с распоряжением держать его у себя до тех пор, пока… э… пока не придет время вручить его адресату.

Как только мы сели в машину, папа расхохотался. Он буквально рыдал от смеха. Он смеялся и бил ладонями по рулю, смеялся и хлопал себя по бедру, смеялся, и утирал слезы, и никак не мог остановиться.

– Ты чего? – спросил я, когда он чуть-чуть успокоился. – Что смешного?

– Других вариантов у меня нет, – сказал он.

Он уже не хохотал, но все еще посмеивался.

– Что за фигня? Ты о чем?

– Я думаю, Крейг, он упомянул тебя в завещании. Открой конверт. Посмотри.

В конверте было письмо. В классическом стиле мистера Харригана: никаких цветочков и слащавых сердечек, даже без «Дорогой» в обращении – все очень четко и все по делу. Я прочел письмо вслух, чтобы папа тоже послушал.

Крейг, если ты это читаешь, значит, я уже умер. Я оставил тебе $800 000 на доверительном счете. Попечителями я назначил твоего отца и Чарлза Рафферти, моего давнего бизнес-менеджера, который теперь станет еще и моим душеприказчиком. По моим подсчетам, этой суммы будет достаточно для оплаты четырех лет обучения в университете, а после и в магистратуре, если ты соберешься продолжить образование. Оставшихся денег должно хватить, чтобы продержаться первое время, когда ты начнешь строить карьеру на выбранном поприще.

Ты говорил, тебе хочется стать киносценаристом. Если ты действительно этого желаешь, конечно, дерзай. Но я такой выбор не одобряю. На эту тему есть один неприличный анекдот. Я не буду его пересказывать, но ты без труда найдешь его в своем телефоне, набрав в поиске ключевые слова: «сценарист» и «старлетка». В этой шутке есть изрядная доля правды, которую, я уверен, ты способен уразуметь даже в столь юном возрасте. Кино эфемерно, в то время как книги – хорошие книги – вечны или почти вечны. Ты прочел мне немало хороших книг, но еще больше хороших книг только ждут, чтобы их написали. На этом я умолкаю.

Хотя твой отец наделен правом вето по всем вопросам, касающимся твоего доверительного счета, я бы настоятельно рекомендовал не использовать это право относительно любых инвестиций, предложенных мистером Рафферти. Чик хорошо знает рынок. Даже за вычетом расходов на обучение твои нынешние $800 000 могут вырасти до миллиона – и больше – к тому времени, когда тебе исполнится 26 лет. Тогда завершится срок действия доверительного управления, и ты сможешь распоряжаться деньгами со счета по собственному усмотрению, тратить их (или вкладывать в акции, что гораздо мудрее), как сочтешь нужным. Для меня наши дневные встречи всегда были большим удовольствием.

Искренне твой,

мистер Харриган

PS: Я рад, что тебе нравились мои открытки с вложениями.

От этого постскриптума меня пробрала дрожь. Мистер Харриган как будто ответил на мое сообщение в его айфоне, которое я вбил в приложение для заметок, когда решил положить телефон к нему в гроб.

Папа уже не хохотал и не посмеивался, но он улыбался.

– Как ощущения от внезапно свалившегося богатства, Крейг?

– Нормальные ощущения, – ответил я. Ну, а как же иначе? Это был очень щедрый подарок, но не меньше – может, даже больше – меня порадовало, что мистер Харриган так хорошо обо мне думал. Циники, наверное, скажут, что я пытаюсь изображать из себя ангела во плоти, но нет, я вовсе не ангел. Просто эти деньги напоминали фрисби, которое застряло в ветвях высоченной сосны на нашем заднем дворе, когда мне было лет восемь-девять: я знал, где оно, но не мог до него дотянуться. И меня это совсем не печалило. На тот момент у меня было все, что нужно. Все, кроме мистера Харригана. Что я теперь буду делать каждый день в будни после уроков? Куда мне девать столько времени?

– Беру обратно все свои прежние слова, что он жмот и сквалыга, – сказал папа, пристраиваясь следом за сияющим черным джипом, который кто-то из приезжих бизнесменов взял в прокате в аэропорту Портленда. – Хотя…

– Хотя что? – спросил я.

– Если принять во внимание отсутствие родственников и общую сумму его капитала, он мог бы оставить тебе как минимум миллиона четыре. Может, и все шесть. – Он увидел мое лицо и опять рассмеялся. – Я шучу, Крейг. Шучу.

Я ударил его кулаком по плечу и врубил радио, сразу переключившись с Дабл-ю-би-эл-эм («Рок-н-ролл в Мэне») на Дабл-ю-ти-эйч-ти («Первая станция кантри штата Мэн»). Я уже тогда пристрастился к кантри и вестерну. И слушаю их до сих пор.

Мистер Рафферти пришел к нам на ужин и съел огромную порцию папиных спагетти. Для такого тощего дяденьки он отличался отменным аппетитом. Я сказал, что уже прочитал про доверительный счет и очень ему благодарен. На что он ответил:

– Благодари не меня.

Он рассказал нам с папой, как именно предлагает распорядиться деньгами. Папа ответил, что полностью доверяет суждениям мистера Рафферти, но просит держать его в курсе. Он сам выступил с предложением вложить часть моих денег в акции «Джона Дира», потому что они развиваются как сумасшедшие. Мистер Рафферти сказал, что рассмотрит такой вариант, и позже я узнал, что он действительно приобрел акции «Дир энд компани», хотя и чисто символически. Большая часть моих денег была вложена в акции «Эппла» и «Амазона».

После ужина мистер Рафферти поздравил меня и пожал мне руку.

– У Харригана было очень мало друзей. Тебе повезло, Крейг, что ты попал в их число.

– А ему повезло, что Крейг стал его другом, – тихо произнес папа, обнимая меня за плечи. От этих слов у меня встал комок в горле, и когда мистер Рафферти ушел, я немного поплакал, закрывшись у себя в комнате. Я старался плакать беззвучно, чтобы папа ничего не услышал. Может быть, он не услышал; или услышал, но понял, что мне надо побыть одному.

Когда слезы закончились, я включил свой телефон, открыл «Сафари» и вбил в строку поиска «сценарист» и «старлетка». В анекдоте, который предположительно был придуман писателем по имени Питер Фейблман, говорится о юной старлетке, настолько тупой, что она переспала со сценаристом. Может быть, вы его знаете. Я не знал, но понял, о чем говорил мистер Харриган.

В ту ночь меня разбудил гром. Я проснулся около двух и снова с пронзительной ясностью осознал, что мистер Харриган умер, что его больше нет. Я помню, о чем тогда думал: вот я лежу у себя в кровати, а он – в могиле, в земле. На нем темно-серый костюм, который теперь будет на нем всегда. Его руки сложены на груди и так и останутся сложенными на груди, пока не превратятся в голые кости. Если гроза приближается, если сейчас будет дождь, то вода просочится под землю и намочит его гроб. Его могила не залита цементом, не накрыта бетонной крышкой; он оставил такое распоряжение в своем «предсмертном письме», как его назвала миссис Гроган. Со временем деревянная крышка гроба сгниет. Как сгниет и костюм. Айфон, сделанный в основном из пластика, продержится дольше, чем костюм или гроб, но когда-нибудь тоже исчезнет. Ничто не вечно, кроме разве что воли Божьей, но даже в тринадцать лет у меня были большие сомнения на этот счет.

Мне вдруг захотелось услышать его голос.

И я понял, что это возможно.

Это был жутковатый поступок (особенно в два часа ночи), жутковатый и даже какой-то нездоровый. Я это знал, но я знал и другое: если я все же решусь это сделать, мне удастся заснуть. Поэтому я схватил телефон, открыл список контактов и позвонил мистеру Харригану. У меня по спине пробежал холодок, когда я осознал одну простую истину, связанную с технологией сотовой связи: где-то на Ильмовом кладбище, под землей, в кармане у мертвеца, Тэмми Уайнетт запела отрывок из «Stand By Your Man».

А затем в трубке, прижатой к моему уху, раздался голос, спокойный и четкий, разве что чуть скрипучий от старости: «Я сейчас не могу подойти к телефону. Я вам перезвоню, если сочту нужным».

А вдруг он и вправду перезвонит? Вдруг он перезвонит?

Я завершил звонок еще до того, как раздался сигнал перед записью сообщения, и снова забрался под одеяло. Но потом передумал, опять вскочил и схватил телефон. Не знаю почему. На этот раз я дождался сигнала и сказал:

– Я скучаю по вам, мистер Харриган. Я вам очень благодарен за деньги, но лучше бы не было никаких денег. Лучше бы вы были живы. – Я секунду помедлил. – Может, вы мне не поверите, но это правда. Честное слово.

Затем я опять лег в постель и уснул почти сразу, как только коснулся головой подушки. В ту ночь мне не снилось вообще ничего.

Утром, только проснувшись, я первым делом включил телефон. У меня была такая привычка: начинать день с просмотра новостей в новостном приложении, чтобы убедиться, что за ночь не началась третья мировая война и нигде не случилось терактов. В то утро, на следующий день после похорон мистера Харригана, когда я включил телефон, там был красный кружок на иконке SMS. Мне пришло сообщение. Я подумал: наверное, от Билли Богана, моего друга и одноклассника, у которого была «Моторола», либо от Марджи Уошберн, у которой был «Самсунг»… хотя в последнее время Марджи мне почти ничего не писала. Наверное, Реджина похвасталась, как мы с ней целовались.

Знаете, как пишут в книгах: «у такого-то в жилах застыла кровь»? Я всегда думал, что это просто образное выражение. Но нет, так бывает на самом деле. Я точно знаю, потому что моя кровь и вправду застыла. Я сидел на кровати, потрясенно уставившись на экран своего телефона. Сообщение пришло от pirateking1.

Из кухни доносился грохот и звон. Папа пытался достать сковородку из шкафчика рядом с плитой. Он, очевидно, решил приготовить нам горячий завтрак, который старался готовить не реже раза в неделю. Я позвал его:

– Папа!

Но грохот и звон не стихали, и я услышал, как папа воскликнул в сердцах что-то вроде: Ну, вылезай уже, чертова посудина.

Он меня не услышал, и не только потому, что дверь моей комнаты была закрыта. Я сам себя почти не слышал. От сообщения, открывшегося в телефоне, у меня в жилах застыла кровь и пропал голос.

Предпоследнее сообщение в списке пришло за четыре дня до смерти мистера Харригана: Сегодня не надо поливать цветы, миссис Г уже все полила. А под ним было еще одно: К К К аа.

Оно было отправлено в 02:40.

– Папа! – крикнул я уже громче, но все равно недостаточно громко. Не знаю, когда я расплакался, еще в комнате или уже на лестнице, куда выскочил прямо в трусах и футболке с эмблемой «Гейтс-Фоллз тайгерз».

Папа стоял у плиты спиной к двери. Он все же сумел вытащить сковородку и теперь грел на ней масло. Он услышал, как я вошел, и сказал не обернувшись:

– Надеюсь, ты голоден. Я – так да.

– Папа. Папочка.

Тут он все-таки обернулся, потому что я не называл его «папочкой» уже лет пять или шесть. Он увидел, что я не одет. Увидел, что я заливаюсь слезами. Увидел, что я держу телефон в вытянутой руке. И вмиг забыл о своей сковородке.

– Крейг, что с тобой? Что случилось? Тебе приснился кошмар о похоронах?

Да, кошмар. Только он мне не приснился, и, может быть, было уже слишком поздно – он ведь был очень старым, – но, может быть, и не поздно.

– Ой, папа, – выдохнул я и зачастил, глотая слезы: – Он не умер. Он жив. По крайней мере был жив в половине третьего ночи. Надо его откопать. Надо срочно его откопать, потому что мы похоронили его живым.

Я рассказал ему все. Как я взял телефон мистера Харригана и как положил его к нему в карман после службы в церкви. Потому что он многое для него значил, объяснил я. И еще потому, что это был мой подарок ему. Я рассказал, как позвонил мистеру Харригану посреди ночи и бросил трубку, но тут же перезвонил и оставил ему сообщение на голосовую почту. Мне не нужно было показывать папе ответное текстовое сообщение, потому что он его уже видел. Рассмотрел каждую букву.

Масло на сковороде начало пригорать. Папа поднялся из-за стола и убрал ее с горячей конфорки.

– Как я понимаю, яичницу ты не будешь. – Он вернулся за стол, но сел не напротив меня, как обычно, а рядом со мной. Потом взял меня за руку и сказал: – А теперь послушай меня.

– Да, я сам понимаю, что это был странный поступок, – сказал я. – Даже, наверное, ненормальный поступок. Но если бы я ему не позвонил, мы бы и не узнали. Нам надо…

– Сынок…

– Нет, пап, послушай! Надо, чтобы к нему срочно кого-то отправили! Экскаватор, бульдозер, пусть даже просто людей с лопатами! Может быть, он еще…

– Крейг, перестань. Это был спуфинг.

Я уставился на него, открыв рот. Я знал, что такое спуфинг, но мне даже в голову не приходило, что нечто подобное может случиться со мной – да еще посреди ночи!

– Сейчас повсюду мошенники, – сказал папа. – Их все больше и больше. У нас на работе даже было собрание, где нам рассказывали о безопасности в Интернете. Кто-то пробрался в мобильный телефон мистера Харригана. Клонировал номер. Понимаешь, о чем я?

– Да, конечно. Но, папа…

Он сжал мою руку.

– Видимо, кто-то пытается вызнать его коммерческие секреты.

– Он давно отошел от дел!

– Но держал руку на пульсе, он сам так говорил. Может быть, кто-то пытался узнать данные его банковской карты, чтобы украсть с нее деньги. Как бы там ни было, этот мошенник получил твое голосовое сообщение на клонированном телефоне и решил тебя разыграть.

– Мы точно не знаем, – сказал я. – Папа, надо проверить!

– Не надо. И я объясню почему. Мистер Харриган был человеком богатым и умер в одиночестве, без свидетелей. К тому же он много лет не посещал врачей, хотя, я уверен, Рафферти изрядно трепал ему нервы по этому поводу, хотя бы потому, что без заключения медиков он не мог обновить страховку мистера Харригана и покрыть большую часть налога на наследство. В силу этих причин было назначено вскрытие. Собственно, так они и узнали, что он умер от прогрессирующей сердечной недостаточности.

– Его разрезали?

Мне сразу вспомнилось, как я случайно задел пальцами его грудь, когда клал телефон ему в карман. Значит, там, под его накрахмаленной белой рубашкой и черным галстуком, были зашитые разрезы? Если папа говорил правду, то да. Зашитые длинные разрезы в форме буквы Y. Я знал, как это бывает. Видел по телевизору. В сериале «Место преступления».

– Да, – ответил папа. – Я не хотел тебе этого говорить, не хотел, чтобы мысли о вскрытии тебя угнетали. Но лучше уж так, чем если ты будешь думать, что его похоронили заживо. Он умер, Крейг. Это точно. Понимаешь меня?

– Да.

– Хочешь, я останусь дома? Я могу взять отгул на работе.

– Нет, все нормально. Ты прав. Это был спуфинг.

Но испугался я основательно.

– Что собираешься делать сегодня? Потому что, если ты будешь страдать и предаваться унынию, я лучше останусь дома, с тобой. Можем махнуть на рыбалку.

– Я не буду страдать и предаваться унынию. Но я пойду домой к мистеру Харригану и полью цветы.

– Ты уверен, что это хорошая мысль? – Он смотрел на меня очень пристально.

– Мне хочется что-нибудь для него сделать. И я хочу поговорить с миссис Гроган. Узнать, назначил ли он и ей тоже… не помню, как оно называется.

– Содержание. Ты очень внимательный и заботливый. Хотя она, может быть, скажет, что это не твоего ума дело. Она настоящая янки старой закалки.

– Если он ей ничего не оставил, я бы хотел поделиться с ней частью моего наследства.

Папа улыбнулся и поцеловал меня в щеку.

– Ты добрый мальчик. Твоя мама тобой бы гордилась. Ты точно в порядке?

– Ага.

Чтобы доказать, что я точно в порядке, я съел тост и яичницу, хотя у меня совсем не было аппетита. Папа наверняка прав: украденный пароль, клонированный телефонный номер, жестокий розыгрыш. Это не мог быть мистер Харриган, чьи внутренности перемешали, как салат, и чью кровь заменили формальдегидом.

* * *

Папа ушел на работу, а я отправился в дом мистера Харригана. Миссис Гроган пылесосила ковер в гостиной. Она не напевала за работой, как раньше, но держалась довольно спокойно. Когда я закончил поливать цветы, она пригласила меня на кухню, выпить чашечку чаю.

– Есть печенье, – сказала она.

Пока миссис Гроган ставила чайник, я рассказал ей о письме мистера Харригана и о деньгах на доверительном счете, открытом на мое имя для оплаты учебы в университете.

Миссис Гроган по-деловому кивнула, словно и не ожидала ничего другого, и сказала, что тоже получила конверт от мистера Рафферти.

– Босс обо мне позаботился. Оставил мне больше, чем я ожидала. Может быть, больше, чем я заслуживаю.

Я сказал, что чувствую то же самое.

Миссис Гроган поставила на стол две большие кружки с чаем и тарелку с домашним овсяным печеньем.

– Он его любил, – вздохнула она.

– Да. Говорил, что оно очень способствует работе кишечника.

Она рассмеялась. Я взял с тарелки печенье и откусил кусочек. Пока я жевал, мне вспомнился отрывок из Первого послания к Коринфянам, который я читал на собрании Клуба юных методистов в Страстной четверг и на Пасхальной службе всего лишь несколько месяцев назад: «Взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание». Печенье – это, конечно, не святое причастие, и преподобный Муни наверняка объявил бы богохульством подобные мысли, но мне все равно показалось, что в этом есть что-то правильное: помянуть мистера Харригана, угостившись его любимым печеньем.

– О Пите он тоже позаботился, – нарушила молчание миссис Гроган, имея в виду Пита Боствика, садовника.

– Это здорово, – сказал я и взял еще одно печенье. – Он был хорошим человеком, да?

– Вот насчет этого я не уверена, – задумчиво проговорила она. – Он был честным, порядочным, это да, но его лучше было не злить. Помнишь Дасти Билодо? Хотя нет, это было еще до тебя. Ты его не застал.

– Из тех Билодо, что живут в трейлерном парке?

– Ну да. Рядом с супермаркетом. Хотя самого Дасти там уже нет. Как я понимаю, он давным-давно отбыл в дальние края. Он был садовником до Пита, но не проработал и восьми месяцев. Мистер Харриган поймал его на воровстве и тут же уволил. Не знаю, сколько он взял и как мистер Харриган об этом узнал, но одним увольнением все не ограничилось. Ты сам знаешь, как много хорошего мистер Харриган сделал для этого городка. Муни в своей речи не перечислил даже и половины его добрых дел. Может быть, потому, что не знал. Или, может, ему попросту не хватило времени. Благотворительность весьма пользительна для души, но она также дает человеку немалую власть, и мистер Харриган использовал свою власть, чтобы испортить жизнь Дасти Билодо.

Миссис Гроган покачала головой. Как мне показалось, даже с некоторым восхищением. Она и вправду была янки старой закалки.

– Надеюсь, Дасти сумел прихватить хотя бы две сотни долларов из стола мистера Харригана, или из шкафа, или откуда еще, я не знаю. Потому что это были последние деньги, которыми он разжился во всем городе Харлоу, во всем округе Касл и во всем штате Мэн. Его никто не брал на работу. Он не смог бы устроиться даже чернорабочим на ферму Дорранса Марстеллара, чтобы сгребать куриный помет. Мистер Харриган лично за этим проследил. Он был честным, порядочным человеком, наш мистер Харриган, но не дай бог, если ты сам не таков. Бери еще печенье.

Я взял печенье.

– И пей чай, малыш.

Я отпил чаю.

– Я, наверное, сейчас поднимусь наверх. Может быть, перестелю кровати вместо того, чтобы просто снять все белье. Пусть пока будут застелены. Как думаешь, что теперь будет с домом?

– Я не знаю.

– Я тоже. Не имею ни малейшего понятия. Даже не представляю, кто его купит. Мистер Харриган был единственным в своем роде. И все это… – Она широко развела руками. – Все это тоже.

Я подумал о стеклянном лифте и решил, что она права.

Миссис Гроган взяла еще одно печенье.

– И все его комнатные растения… Вот куда их теперь?

– Я бы взял парочку, если можно, – сказал я. – А насчет остальных я не знаю.

– Вот и я тоже. И холодильник забит под завязку. Наверное, надо забрать все продукты. Поделим их на троих: тебе, мне и Питу.

Приимите, ядите, подумал я. Сие творите в Мое воспоминание.

Миссис Гроган тяжело вздохнула.

– Я в основном не знаю, куда себя деть. Дел-то почти не осталось, я их растягиваю, как могу, чтобы было чем себя занять. И что со мной будет потом, я не знаю. Честное слово, не знаю. А что ты сам, Крейг? Что ты теперь собираешься делать?

– Прямо сейчас я собираюсь спуститься в подвал и опрыскать его грифолу курчавую, – ответил я. – И, если можно, я бы забрал домой узамбарскую фиалку.

– Конечно, можно, – сказала она. – Бери все, что хочешь.

Она пошла наверх, а я – вниз, в подвал, где мистер Харриган выращивал грибы в больших стеклянных террариумах. Опрыскивая их, я размышлял о сообщении, пришедшем ночью от pirateking1. Папа наверняка прав, это чья-то дурацкая шутка. С другой стороны, если бы кто-то решил меня разыграть, он мог бы придумать и что-нибудь поостроумнее, чем набор букв. Например: Спасите, я заперт в гробу. Или: Разлагаюсь, просьба не беспокоить. Разве нет? С чего бы этот шутник отправил мне двойное а, которое, если произнести его вслух, звучит как клекот в горле или предсмертный хрип? И зачем он прислал мне мой собственный инициал? Причем не один и не два, а три раза?

В итоге я забрал из дома мистера Харригана четыре растения: узамбарскую фиалку, антуриум, пеперомию и диффенбахию. Я принес их домой и расставил по комнатам, а к себе в спальню взял диффенбахию, которая нравилась мне больше всех. Но я сам понимал, что просто тяну время. Расставив горшки по местам, я взял из холодильника бутылку лимонада, сел на велосипед и поехал на Ильмовое кладбище.

Оно было пустынно в тот жаркий летний полдень, и я направился прямиком к могиле мистера Харригана. Там уже стояло надгробие: очень простое и скромное, гранитная плита с именем и датами рождения и смерти. Было много цветов, до сих пор свежих (но уже скоро они увянут), большинство букетов – с прикрепленными к ним визитными карточками. Самый большой букет, предположительно собранный с клумб в саду самого мистера Харригана – не из скупости, а в знак уважения, – был от семьи Пита Боствика.

Я встал на колени, но не для того, чтобы молиться. Я достал из кармана свой телефон и сжал его в руке. Сердце билось так сильно, что у меня перед глазами плясали черные точки. Я открыл список контактов и позвонил мистеру Харригану. Потом наклонился вперед, прижался ухом к земле над могилой и напряг слух, пытаясь расслышать голос Тэмми Уайнетт.

Мне показалось, что я ее слышу, хотя, возможно, мне просто почудилось. Все-таки звук шел у него из кармана, сквозь ткань пиджака, сквозь крышку гроба, сквозь шесть футов земли. И все-таки мне показалось, что я ее слышу. Нет, вовсе не показалось: я был уверен, что слышу ее. Там, под землей, телефон мистера Харригана пел «Stand By Your Man».

Другим ухом, не прижатым к земле, я слышал его голос, очень слабый, но хорошо различимый в полусонной кладбищенской тишине: «Я сейчас не могу подойти к телефону. Я вам перезвоню, если сочту нужным».

Только теперь он уже никогда не перезвонит. Потому что он умер.

Я поднялся и поехал домой.

В сентябре 2009-го я пошел в новую школу, в среднюю школу в Гейтс-Фоллзе, вместе с моими друзьями: Марджи, Реджиной и Билли. Нас возил в школу старенький микроавтобус, из-за чего ребята из Гейтса дали нам насмешливое прозвище «микромалявки». Со временем я заметно подрос (хотя все равно не достал до шести футов, остановился в двух дюймах от вожделенной отметки, из-за чего очень страдал), но в первый день в новой школе я был самым мелким из всех восьмиклассников. Иными словами, я оказался идеальной мишенью для Кенни Янко, здоровенного лося, второгодника и первого школьного хулигана, чью фотографию следовало бы поместить в толковом словаре в качестве иллюстрации к слову «бандит».

На первом уроке всех новых учеников из трех так называемых «внешкольных городов» – Харлоу, Моттона и Шилох-Черча – согнали в актовый зал на собрание. С речью выступил тогдашний директор (он оставался директором еще много лет), высокий, нескладный дядька с такой блестящей лысиной, что она казалась отполированной. Его звали Альберт Дуглас, а школьники между собой называли его либо Алко-Алом, либо Дугом-в-Дугарину. Никто из ребят ни разу не видел его бухим, но все почему-то считали, что он пьет, как конь.

Мистер Дуглас поднялся на подиум, поприветствовал «наших замечательных новых учеников» и рассказал обо всех радостях жизни, которые нас ожидают в грядущем учебном году. В том числе: школьный оркестр, кружок хорового пения, дискуссионный клуб, фотокружок, кружок будущих фермеров Америки и любые спортивные секции на выбор (при условии, что это бейсбол, бег, европейский футбол или лакросс – американский футбол начинается в старших классах). Раз в месяц в школе бывают «Нарядные пятницы», когда мальчики должны приходить на уроки в галстуках и пиджаках, а девочки – в платьях (обратите внимание: минимальная длина юбки – на два дюйма выше колена, и никак не короче). В конце мистер Дуглас сказал, что в этом году не должно быть никаких «ритуальных посвящений» для иногородних учеников. То есть для нас. В прошлом году кто-то из новеньких из Вермонта попал в больницу после того, как его силой заставили выпить залпом три бутылки «Гейторейда»[2]. И теперь в школе категорически запрещены все посвящения. После чего мистер Дуглас пожелал нам удачи в нашем «увлекательном образовательном приключении», и мы разошлись по классам.

Мои страхи заблудиться в огромном здании новой школы оказались напрасными. Во-первых, она была не такой уж и огромной, а, во-вторых, все наши уроки, кроме английского, проходили на втором этаже. Все учителя мне понравились. Я немного переживал за математику, но, как выяснилось, мы начали примерно с той же темы, на которой закончили в прошлом учебном году в старой школе, так что все было не так уж и страшно. На самом деле, все было отлично – пока не наступила четырехминутная перемена между шестым и седьмым уроками.

Седьмым уроком как раз был английский, и я пошел к лестнице по длинному коридору, мимо хлопающих дверей шкафчиков, мимо шумных компаний ребят, мимо столовой, откуда доносился запах макарон с мясом в томатном соусе. Буквально у самой лестницы кто-то схватил меня за плечо.

– Эй ты, новенький. Погоди.

Я обернулся и увидел громадного шестифутового тролля с прыщавым лицом. Его черные волосы длиной до плеч свисали сальными сосульками. Маленькие темные глазки таращились на меня из-под покатого лба и искрились фальшивым весельем. Одет он был в прямые узкие джинсы и обшарпанные байкерские ботинки. В одной руке он держал бумажный пакет.

– Вот, это тебе.

Не понимая, что происходит, я взял пакет. Мимо нас проходили другие ребята, кто-то украдкой косился на парня с длинными сальными волосами.

– Загляни внутрь.

Я заглянул. Там лежала тряпка, сапожная щетка и баночка крема для обуви. Я попытался отдать ему пакет обратно.

– Мне пора на урок.

– Не спеши, новенький. Сперва почисти мне ботинки.

Теперь все стало ясно. Это было «ритуальное посвящение», и хотя буквально сегодня утром директор сказал, что в школе подобные ритуалы категорически запрещены, я бы, наверное, это сделал. Но вокруг было много ребят, и я представил, что они все увидят, как я, мелкий шпендель, деревенский мальчишка из Харлоу, стою на коленях и чищу ботинки этому уроду. Слух мгновенно разлетится по школе. И все равно я бы, наверное, это сделал, потому что он был намного крупнее меня и мне не понравился его взгляд. Знаешь что, новенький? Я с большим удовольствием изобью тебя в фарш, говорил этот взгляд. Лишь дай мне повод.

А потом я представил, что сказал бы мистер Харриган, если бы увидел, как я униженно чищу ботинки этому лосю.

– Нет, – произнес я.

– «Нет» – это неправильный ответ, о котором ты точно потом пожалеешь, – сказал он. – Уж поверь мне на слово.

– Мальчики? Что тут у вас? Какие-то проблемы?

К нам подошла мисс Харгенсен, моя учительница географии. Молодая и красивая, она, наверное, только недавно окончила педагогический институт, но держалась уверенно, и все в ней говорило, что она умеет за себя постоять.

Тролль покачал головой: никаких проблем.

– Все хорошо, – сказал я, возвращая пакет владельцу.

– Как тебя зовут? – спросила мисс Харгенсен. Она смотрела не на меня.

– Кенни Янко.

– А что у тебя в пакете, Кенни?

– Ничего.

– Это, случайно, не набор для «ритуального посвящения»?

– Нет, – сказал он. – Мне пора на урок.

Мне тоже было пора на урок. Толпа ребят на лестнице уже поредела, и звонок должен был прозвенеть совсем скоро.

– Да, Кенни, конечно. И все-таки задержись на секундочку. – Она переключила внимание на меня: – Крейг, верно?

– Да, мэм.

– Что там в пакете, Крейг? Мне просто любопытно.

Я подумал, что надо сказать ей правду. Не из-за дурацкого кодекса чести бойскаута, в котором честность превыше всего, а потому, что он меня напугал и я разозлился. И еще потому (признаюсь как на духу), что вмешательство кого-то из взрослых очень бы мне помогло. Но потом я подумал: А как бы в такой ситуации поступил мистер Харриган? Стал бы он ябедничать или нет?

– Там его обед, – сказал я. – Половинка сэндвича. Он хотел меня угостить.

Если бы она забрала у него пакет и заглянула внутрь, у нас обоих были бы крупные неприятности, но она не стала… хотя, я уверен, знала правду. Она велела нам идти в класс и ушла, стуча каблучками как раз такой высоты, которая приличествует школьной учительнице.

Я пошел вниз по лестнице, но Кенни Янко снова схватил меня за плечо.

– И все-таки, новенький, тебе надо было почистить мои ботинки.

Тут я разозлился уже всерьез.

– Я только что спас твою задницу. Ты мог бы сказать мне спасибо.

Он густо покраснел, что совершенно не шло к его роже в густой россыпи вулканических прыщей.

– Тебе надо было почистить мои ботинки, – повторил он и пошел прочь, но тут же остановился и обернулся ко мне, по-прежнему сжимая в руках свой глупый бумажный пакет. – В жопу твое спасибо. И сам иди в жопу.

Неделю спустя Кенни Янко поругался с мистером Арсено, нашим учителем труда, и швырнул в него наждачным бруском. За два года учебы в средней школе Гейтс-Фоллза Кенни получил ни много ни мало три строгих предупреждения с временным отстранением от занятий – после нашего с ним столкновения у лестницы я узнал, что он был своего рода легендой, – и это стало последней каплей. Его исключили из школы, и я думал, что мои проблемы закончились сами собой.

Как в большинстве школ в небольших городах, в средней школе Гейтс-Фоллза были свои традиции. Много традиций. Те же «Нарядные пятницы», и «Наполни сапог» (что означает сбор средств в пользу местной пожарной команды), и «Пробеги милю» (двадцать кругов вокруг спортзала на физкультуре), и пение школьного гимна на ежемесячных общих собраниях.

Среди этих традиций был ежегодный осенний бал, что-то вроде школьного дня Сэди Хокинс, когда девушки приглашали парней. Меня пригласила Марджи Уошберн, и, конечно, я принял ее приглашение, потому что хотел с ней дружить, хотя она мне не нравилась в этом смысле. Я попросил папу отвезти нас на машине, и он с радостью согласился. Реджина Майклс пригласила Билли Богана, так что у нас было как бы свидание вчетвером. И свидание очень даже хорошее, потому что Реджина шепнула мне в читальном зале, что она пригласила Билли лишь потому, что он мой лучший друг.

Все шло замечательно до первого перерыва, когда я вышел из зала, чтобы слить выпитый пунш. У самой двери в мужской туалет кто-то схватил меня сзади, одной рукой – за ремень на брюках, другой – за шею, и потащил по коридору к боковому выходу на школьную автостоянку. Если бы я не выставил руку, Кенни впечатал бы меня лицом прямо в дверь.

Я хорошо помню, что было дальше. Не знаю, почему неприятные воспоминания из детства и ранней юности остаются такими живыми и яркими, но могу точно сказать, что с годами они не теряют своей остроты. А это очень неприятное воспоминание.

Вечерний воздух оказался поразительно холодным после жаркого зала (где к тому же еще было влажно из-за испарений, исходивших от юных созревающих тел). Я видел, как лунный свет сверкал на хромированных деталях двух автомобилей, принадлежавших учителям, которые в тот вечер наблюдали за порядком на школьном балу: мистеру Тейлору и мисс Харгенсен (новым учителям всегда приходилось дежурить на массовых мероприятиях, потому что это была, как вы, наверное, уже догадались, освященная веками традиция в средней школе Гейтс-Фоллза). Я слышал, как выхлопные газы выстреливают из глушителя мчащейся по шоссе номер 96 машины. Я почувствовал, как горячая боль обожгла мне ладони, когда Кенни Янко швырнул меня на асфальт.

– Теперь вставай, – скомандовал он. – Тебя ждет работа.

Я поднялся. Посмотрел на свои ладони и увидел, что они содраны до крови.

На капоте одной из машин стоял бумажный пакет. Кенни схватил его и протянул мне.

– Почисти мои ботинки. И мы будем в расчете.

– Иди в жопу, – сказал я и со всей силы ударил его кулаком в глаз.

Яркие воспоминания, да? Я помню каждый его удар: всего их было пять. Помню, как на последнем ударе я отлетел к стене школьного здания и врезался в нее спиной. Помню, как я уговаривал свои ноги не гнуться, но они все равно подогнулись, и я медленно сполз по стене. Помню музыку, доносившуюся из зала, негромко, но вполне различимо: «Boom Boom Pow» группы «Black Eyed Peas». Помню, как Кенни стоял надо мной. Помню, как он сказал: «Если кому-то расскажешь, ты – труп». Но лучше всего я помню – и дорожу этим воспоминанием, – какое безумное, дикое удовольствие я испытал, когда мой кулак врезался в его рожу. Я ударил всего один раз, но это был четкий удар.

Бум-бум-бац.

Когда Кенни ушел, я достал из кармана свой телефон. Убедившись, что он не разбился, я позвонил Билли. Ничего лучше я не придумал. Он ответил на третьем гудке, ему приходилось кричать, чтобы его было слышно сквозь грохот музыки Флоу Райда. Я попросил его выйти ко мне и привести мисс Харгенсен. Я не хотел впутывать учителей, но даже при том, что у меня жутко звенело в ушах, хорошо понимал, что учителя все равно узнают и нет смысла оттягивать неизбежное. Лучше решить все сразу. Я подумал, что именно так поступил бы мистер Харриган.

– А зачем? Что случилось?

– Меня избили, – ответил я. – Я не хочу заходить внутрь. Вид у меня, прямо скажем, неважный.

Он пришел через три минуты и привел не только мисс Харгенсен, но и Реджину с Марджи. Друзья с ужасом уставились на мою рассеченную губу и разбитый до крови нос. Моя рубашка (совершенно новая) была порвана, а одежда забрызгана кровью.

– Идем, – сказала мисс Харгенсен. Ее как будто совсем не встревожили ни вид крови, ни синяк у меня на щеке, ни мои распухшие губы. – Все вы.

– Я не хочу возвращаться, – запротестовал я, имея в виду спортзал. – Не хочу, чтобы на меня все смотрели.

– Я тебя понимаю, – сказала она. – Сюда.

Мы вошли в школу через дверь с надписью «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД», которую мисс Харгенсен открыла своим ключом. Она привела нас в учительскую, обставленную, прямо скажем, не слишком роскошно – я видел мебель получше на дворовых распродажах у нас в Харлоу, – но там были стулья, на один из которых я сел. Мисс Харгенсен достала аптечку и отправила Реджину в туалет, чтобы намочить маленькое полотенце холодной водой. Она сказала, что мне надо приложить что-то холодное к носу, который вроде бы не был сломан.

Реджина вернулась явно под впечатлением.

– Там стоит крем для рук «Аведа».

– Это мой, – сказала мисс Харгенсен. – Если хочешь, можешь воспользоваться. – Она вручила мне мокрое полотенце. – Приложи к переносице, Крейг, и держи. Ребята, кто вас привез?

– Папа Крейга, – ответила Марджи. Она во все глаза смотрела по сторонам, пристально изучая эту неведомую страну. Теперь, когда стало понятно, что я буду жить, она старалась запомнить все, чтобы потом обсудить увиденное со своими подружками.

– Позвоните ему, – сказала мисс Харгенсен. – Крейг, дай Марджи свой телефон.

Марджи позвонила моему папе и попросила приехать и забрать нас домой. Он что-то сказал. Марджи послушала и нехотя проговорила:

– Ну, тут у нас небольшая проблема. – Она послушала еще пару секунд. – Ну… э…

Билли отобрал у нее телефон.

– Его избили, но с ним все в порядке. – Он выслушал папин ответ и передал телефон мне. – Он хочет поговорить с тобой.

Конечно, папа хотел со мной поговорить. Он спросил, все ли со мной в порядке и кто это сделал. Я сказал, что не знаю, но, кажется, это был старшеклассник, пытавшийся пробраться на бал без приглашения.

– Со мной все в порядке, пап. Давай не будем переживать из-за такой ерунды.

Он сказал, это не ерунда. Я сказал, ерунда. Он сказал, нет. Так мы с ним препирались довольно долго, а потом он вздохнул и сказал, что уже выезжает. Я завершил звонок.

Мисс Харгенсен произнесла:

– Я не должна давать детям обезболивающие препараты. Их выдает только школьная медсестра и только с разрешения родителей, но поскольку ее здесь нет… – Она взяла свою сумку, висевшую на вешалке для одежды, открыла и заглянула внутрь. – Вы же меня не выдадите? Если кто-то узнает, я могу потерять работу.

Мои друзья решительно покачали головами. Я тоже покачал головой, но медленно и осторожно. Кенни ударил меня с разворота прямо в левый висок. Надеюсь, что он отбил себе руку.

Мисс Харгенсен достала из сумки пузырек «Алива».

– Из моих личных запасов. Билли, принеси воды.

Билли принес мне воды в бумажном стаканчике. Я проглотил таблетку, и мне сразу же стало легче. Такова сила внушения, особенно если ее применяет красивая молодая женщина.

– Так, вы трое, займитесь делом, – сказала мисс Харгенсен. – Билли, иди в спортзал и скажи мистеру Тейлору, что я вернусь через десять минут. Девочки, вы идите на улицу и ждите папу Крейга. Скажите ему, пусть подъедет к служебному входу.

Они ушли. Мисс Харгенсен наклонилась так близко ко мне, что я почувствовал запах ее духов, совершенно волшебных. Я тут же в нее влюбился. Я понимал, что это глупо и сентиментально, но ничего не мог с собой поделать. Она показала мне два пальца.

– Только, пожалуйста, не говори, что видишь три или четыре.

– Нет, только два.

– Хорошо. – Она резко выпрямилась. – Это был Янко? Да?

– Нет.

– Я похожа на дурочку? Скажи мне правду.

Она была совсем не похожа на дурочку. Она была невероятно красивой, но я, конечно, не мог ей такого сказать.

– Нет, не похожи. Но это был не Кенни. Что хорошо. Потому что, если бы это был он, его бы, наверное, арестовали. Его уже исключили из школы за хулиганство. Его бы арестовали, затем был бы суд, и мне пришлось бы давать показания и рассказывать, как он меня избил. Все бы об этом узнали. Мне потом было бы стыдно смотреть людям в глаза.

– А если он изобьет кого-то еще?

Я подумал о мистере Харригане, а затем, если так можно сказать, включил своего внутреннего мистера Харригана:

– Это уже их проблемы. Для меня главное, что он больше не будет вязаться ко мне.

Она попыталась нахмуриться. Но ее губы расплылись в улыбке, и я влюбился еще сильнее.

– Это жестко.

– Я просто хочу жить спокойно, – сказал я. И это была чистая правда.

– Знаешь что, Крейг? Мне кажется, так и будет.

Папа приехал, осмотрел меня со всех сторон и похвалил мисс Харгенсен за ее труды.

– В прошлой жизни я была врачом на ринге, – сказала она. Он рассмеялся. Никто из них не предложил ехать в травмпункт, и я вздохнул с облегчением.

Папа отвез нас домой, всех четверых. Мы пропустили вторую половину танцев, но никто не расстроился по этому поводу. Билли, Марджи и Реджина пережили приключение поинтереснее, чем пляски под Бейонсе или Джея-Зи. Что касается лично меня, я с большим удовольствием вспоминал, как мой кулак со всей силы врезался в глаз Кенни Янко. У него будет изрядный фингал. Интересно, как он собирается объяснять его происхождение? Дык, я врезался в дверь. Дык, я бежал и впилился в стену. Дык, я дрочил, и рука сорвалась.

Когда мы добрались до дома, папа снова спросил, кто это сделал. Я сказал, что не знаю.

– Я почему-то тебе не верю, сынок.

Я промолчал.

– Ты хочешь просто об этом забыть? Я правильно тебя понял?

Я кивнул.

– Хорошо. – Он вздохнул. – Кажется, я понимаю. Я тоже был молодым. В какой-то момент все родители говорят своим детям эти слова, но не все дети верят.

– Я верю, – сказал я.

Я действительно верил, хотя мне было трудно представить собственного отца мелким шпенделем ростом пять футов и пять дюймов в доисторическую эпоху спаренных телефонов.

– Скажи мне только одно. Твоя мама меня бы убила, если бы узнала, что я об этом спросил, но поскольку ее здесь нет… ты хотя бы дал ему сдачи?

– Да. Я ударил всего один раз, зато сильно.

Он улыбнулся.

– Хорошо. Но ты должен понять, что если он нападет на тебя снова, ты заявишь на него в полицию. Тебе ясно?

Я сказал, что да.

– Твоя учительница… кстати, она мне понравилась… Она сказала, чтобы я не давал тебе спать еще как минимум час. Мы должны убедиться, что у тебя нет сотрясения мозга. Будешь пирог?

– Буду.

– А к пирогу – чай?

– Обязательно.

Мы пили чай, ели пирог, и папа рассказывал мне истории о своей юности: не о спаренных телефонах на пять домов, не о школе, куда он ходил – крошечной школе, состоявшей из единственной комнаты, которая отапливалась дровяной печкой, – не о телевизорах, показывавших всего три канала (и не показывавших ничего, если ветер сдувал с крыши антенну). Он рассказал мне, как они с Роем Девиттом нашли в подвале у Роя петарды и принялись их взрывать. Одна улетела во двор Фрэнка Дрискола и подожгла ящик с дровами, и Фрэнк Дрискол грозился пожаловаться их родителям, и папе с Роем пришлось нарубить ему целую гору дров, чтобы он их не выдал. Он рассказал, как его мама случайно услышала, что он назвал старого Филли Лоуберда из Шилох-Черча Вождем Пердунов, и вымыла ему рот с мылом, несмотря на его обещания никогда больше так не говорить. Он рассказал мне о драках «стенка на стенку» – махачах, как он их называл, – происходивших почти каждую пятницу на Обернском роллердроме между ребятами из Лиссабонской средней школы и школы Эдварда, где учился он сам. Он рассказал, как однажды на пляже большие мальчишки стянули с него плавки («Пришлось идти домой, завернувшись в полотенце») и как какой-то разъяренный парень с бейсбольной битой гнался за ним по Карбин-стрит в Касл-Роке («Он утверждал, что я домогался его сестры, хотя я к ней даже близко не подходил»).

Он и вправду когда-то был молодым.

Я поднялся к себе в комнату, чувствуя себя вполне бодро, но действие «Алива», который мне дала мисс Харгенсен, потихоньку заканчивалось, а вместе с ним испарялся и бодрый настрой. Я был уверен, что Кенни Янко со мной распрощался, но не на сто процентов. А вдруг его друзья будут над ним потешаться из-за фингала под глазом? Может быть, даже смеяться? А вдруг он психанет и решит, что нам требуется второй раунд? Если это случится, я вряд ли сумею дать ему сдачи; в этот раз у меня получилось засветить ему в глаз, но тут сыграл фактор неожиданности. В следующий раз Кенни будет начеку. Он изобьет меня до полусмерти, если не хуже.

Я умылся (очень осторожно), почистил зубы, лег в постель, выключил свет – и просто лежал, заново переживая случившееся. Потрясение, которое я испытал, когда он схватил меня сзади и потащил по коридору. Как он ударил меня кулаком в грудь. Как он вмазал мне по губам. Как я уговаривал свои ноги стоять и не гнуться, а они отвечали: давай не сейчас.

Теперь, в темноте, мне казалось все более вероятным, что Кенни со мной не закончил. Не просто вероятным, а даже логичным. Когда ты один в темноте, даже самые безумные мысли представляются вполне логичными.

Поэтому я включил свет и позвонил мистеру Харригану.

Я не ожидал услышать его голос на автоответчике, я просто хотел притвориться, что мы с ним беседуем. Я думал, на линии будет полная тишина или включится запись с сообщением, что номера, который я вызываю, больше не существует. Ведь я сам положил телефон во внутренний карман его похоронного пиджака. Это было три месяца назад, а в тех первых айфонах заряд батареи был рассчитан на 250 часов в спящем режиме. Телефон мистера Харригана уже должен был умереть, как умер сам мистер Харриган.

Но в трубке раздались длинные гудки. Их не должно было быть, эти гудки противоречили всем законам реальности, но они были, и под землей на Ильмовом кладбище, в трех милях от моего дома, Тэмми Уайнетт пела «Stand By Your Man».

На пятом гудке включился скрипучий старческий голос. Все как всегда: сразу к делу, коротко и по существу. Без всяких приветствий звонящему и предложений оставить свой номер или сообщение на голосовую почту. «Я сейчас не могу подойти к телефону. Я вам перезвоню, если сочту нужным».

Раздался звуковой сигнал, и я сам не понял, как заговорил. Не помню, чтобы я как-то подбирал слова; я слышал собственный голос, но он звучал словно сам по себе, независимо от меня.

– Меня сегодня избили, мистер Харриган. Это сделал большой глупый мальчишка по имени Кенни Янко. Он хотел, чтобы я почистил ему ботинки, но я отказался. Я его не выдал, потому что мне не хотелось никаких разбирательств. Мне просто хотелось, чтобы все закончилось. И я думал, что все закончилось. Я пытался думать, как вы, но все равно мне тревожно. Мне хотелось бы с вами поговорить. – Я секунду помедлил. – Я рад, что ваш телефон до сих пор работает, хотя совершенно не представляю, как такое может быть. – Я снова помедлил. – Я по вам очень скучаю. До свидания.

Я завершил разговор. Проверил папку «Недавние вызовы», чтобы убедиться, что я и вправду ему позвонил. Его номер был в списке. И номер, и время звонка – 23:02. Я выключил телефон и положил его на прикроватную тумбочку. Потом выключил лампу и почти мгновенно уснул. Это было в ночь с пятницы на субботу. В субботу вечером – или, может быть, рано утром в воскресенье – Кенни Янко умер. Повесился. Хотя я узнал это – и прочие детали – лишь через год.

Некролог Кеннета Джеймса Янко вышел в льюистонской «Сан» только во вторник, и там было написано, что он «внезапно скончался в результате трагической случайности», но в школе о его смерти узнали уже в понедельник, и, разумеется, фабрика слухов заработала на полную мощность.

Он нюхал клей и умер от остановки сердца.

Он чистил отцовский дробовик (все знали, что мистер Янко держит дома целый арсенал) и случайно выстрелил себе в голову.

Он играл в русскую рулетку с одним из отцовских револьверов и вышиб себе мозги.

Он был пьян, упал с лестницы и сломал себе шею.

Все эти версии были неправильными.

О смерти Кенни мне сообщил Билли Боган, сразу, как только вошел в школьный микроавтобус. Он буквально лопался от новостей. Сказал, что одна из подруг его мамы позвонила ей утром и все рассказала. Эта подруга жила прямо напротив Янко и видела, как из их дома выносили носилки с телом и как все Янко шли следом и громко рыдали. Похоже, даже у самых отпетых мерзавцев есть кто-то, кому они дороги и кто их любит. Как человек, много читавший Библию, я запросто мог представить, как они рвут на себе одежду.

Я тут же подумал – с чувством вины – о своем звонке на телефон мистера Харригана. Я твердил себе, что он мертв и уж точно не может иметь никакого отношения к смерти Кенни. Я твердил себе, что даже если такое бывает не только в комиксах и фильмах ужасов, я не хотел, чтобы Кенни умер, а просто хотел, чтобы он оставил меня в покое, но даже мне самому эти доводы представлялись какими-то неубедительными. А еще у меня никак не шли из головы слова миссис Гроган, произнесенные ею на следующий день после похорон, когда я сказал, что мистер Харриган был хорошим человеком, потому что упомянул нас в своем завещании.

Вот насчет этого я не уверена. Он был честным, порядочным, это да, но его лучше было не злить.

Дасти Билодо его разозлил, и Кенни Янко тоже наверняка бы его разозлил. Да, если бы мистер Харриган узнал, что Кенни избил меня только за то, что я отказался чистить его паршивые ботинки, он бы точно разозлился. Вот только мистер Харриган уже не мог злиться. Я твердил себе вновь и вновь: мертвые не злятся. Они просто мертвы. Конечно, и телефоны, которые не заряжали три месяца, не принимают звонки, не проигрывают (и не записывают) сообщения… но телефон мистера Харригана все же принял мой звонок, и я слышал на автоответчике его скрипучий старческий голос. Поэтому я чувствовал себя виноватым, но вместе с тем чувствовал и облегчение. Кенни Янко больше не будет ко мне приставать. Он исчез из моей жизни уже навсегда.

В тот же день, на моем свободном уроке, мисс Харгенсен пришла в спортзал, где я тупо кидал мяч в баскетбольную корзину, и вывела меня в коридор.

– Я заметила, ты грустил на уроке, – сказала она.

– Вовсе нет.

– Ты грустил, и я знаю почему. Но послушай меня. У детей твоего возраста птолемеевская система мира. Я еще молодая, я помню.

– Я не понимаю…

– Птолемей был римским математиком, астрологом и астрономом. Он утверждал, что Земля стоит в центре Вселенной. Неподвижная точка, вокруг которой вращается все мироздание. Дети уверены, что весь мир вращается вокруг них. Обычно это ощущение, что ты – единственный центр мироздания, начинает стираться годам к двадцати, но тебе до этого еще далеко.

Она стояла почти вплотную ко мне и говорила очень серьезно, и у нее были невероятно красивые ярко-зеленые глаза. От запаха ее духов у меня слегка кружилась голова.

– Я вижу, ты меня не понимаешь, поэтому я обойдусь без метафоры и скажу прямо. Если ты думаешь, что как-то виноват в смерти Янко, оставь эти мысли. Ты здесь ни при чем. Я видела его личное дело. У этого мальчика были серьезные проблемы. Проблемы в семье, проблемы в школе. Психологические проблемы. Я не знаю, как это произошло, и не хочу знать, но, возможно, оно и к лучшему.

– Почему? – спросил я. – Потому что он больше меня не побьет?

Она рассмеялась, обнажив красивые зубы. В ней все было красивым.

– Вот он, яркий пример птолемеевской системы мира. Нет, Крейг. Хорошо то, что он был слишком молод, чтобы получить водительские права. Если бы он уже водил машину, то мог бы не просто убиться сам, но и убить кого-то еще. А теперь иди в зал и займись баскетболом.

Я пошел прочь, но она удержала меня, схватив за запястье. Даже теперь, по прошествии одиннадцати лет, я помню свои тогдашние ощущения. Меня как будто пробило током.

– Крейг, я никогда не стала бы радоваться смерти ребенка, даже такого отъявленного хулигана, как Кеннет Янко. Но я рада, что это не ты.

Мне вдруг захотелось ей все рассказать, и я бы, наверное, рассказал. Но тут прозвенел звонок, двери классов распахнулись, школьники разом высыпали в коридор, стало тесно и шумно. Мы с мисс Харгенсен разошлись в разные стороны.

Вечером, уже лежа в постели, я включил свой телефон и сначала просто смотрел на него, собираясь с духом. Мисс Харгенсен говорила разумные вещи, но мисс Харгенсен не знала, что телефон мистера Харригана до сих пор держит заряд и работает, что было попросту невозможно. Я не успел ей рассказать и был уверен – ошибочно, как оказалось, – что уже никогда не расскажу.

На этот раз он не будет работать, говорил я себе. В прошлый раз он работал на остатках заряда. Как бывает с перегорающей лампочкой: перед тем как погаснуть, она ярко вспыхивает.

Я открыл список контактов и ткнул пальцем в номер мистера Харригана, ожидая – почти надеясь, – что в трубке будет тишина или включится запись с сообщением, что данного номера больше не существует. Но в трубке раздались обычные гудки, а потом – голос мистера Харригана: «Я сейчас не могу подойти к телефону. Я вам перезвоню, если сочту нужным».

– Это Крейг, мистер Харриган.

Я чувствовал себя глупо, разговаривая с мертвецом – на щеках у которого уже должна была вырасти плесень (да, я провел небольшое исследование). И в то же время я вовсе не чувствовал себя глупо. Мне было страшно, как бывает страшно человеку, ступающему на неосвященную землю.

– Послушайте… – Я облизнул губы. – Вы же никак не связаны со смертью Кенни Янко, правда? А если связаны, то… э… стукните в стену.

Я завершил звонок.

Я ждал стука в стену.

Все было тихо.

Утром я прочитал сообщение от pirateking1. Всего шесть букв: a a a К К у.

Совершенно бессмысленное сообщение.

Я перепугался до жути.

В ту осень я много думал о Кенни Янко (теперь по школе ходили слухи, что он упал со второго этажа, когда пытался посреди ночи ускользнуть из дома). Еще больше я думал о мистере Харригане и о его телефоне – и очень жалел, что не выкинул телефон в озеро Касл. Да, в этом было какое-то очарование. Мы все так или иначе зачарованы странным и необъяснимым. Запретным. Несколько раз я чуть было не позвонил мистеру Харригану, но все-таки не позвонил, по крайней мере тогда. Когда-то меня ободрял его голос, голос опыта и успеха, можно сказать, голос дедушки, которого у меня никогда не было. Сейчас я уже не мог вспомнить, как звучал этот голос в залитой солнечным светом гостиной, когда мистер Харриган рассказывал мне о Чарлзе Диккенсе, или Фрэнке Норрисе, или Дэвиде Герберте Лоуренсе, когда говорил, что Интернет похож на сломанный водопровод. Сейчас мне вспоминался только скрежещущий старческий голос – чем-то похожий на почти полностью стершуюся наждачную бумагу, – сообщавший, что мистер Харриган мне перезвонит, если сочтет нужным. Я думал о том, как он лежит у себя в гробу. Люди, готовившие к погребению его тело, наверняка склеили ему веки, но как долго продержится клей? Может быть, там, под землей, его глаза сейчас открыты? И незряче глядят в темноту, разлагаясь в глазницах?

Эти мысли буквально меня изводили.

За неделю до Рождества преподобный Муни позвал меня в ризницу, чтобы «поговорить с глазу на глаз». Говорил в основном он. Мой отец обо мне беспокоится, сказал он. Я похудел, стал хуже учиться. Может быть, меня что-то тревожит? Может быть, я хочу что-то ему рассказать? Я хорошенько подумал и решил, что, наверное, хочу. Не все, конечно. Но кое-что.

– Если я вам кое-что расскажу, это останется между нами?

– Если это не связано с самовредительством или преступлением – серьезным преступлением, – то ответ будет «да». Мы не католики, у нас нет тайны исповеди, но всякий священник умеет хранить секреты.

И я рассказал ему, как подрался с мальчишкой из школы, большим мальчишкой по имени Кенни Янко, и он меня сильно избил. Я сказал, что никогда не желал Кенни смерти и уж точно не молился, чтобы он умер, но он все-таки умер, сразу после нашей драки, и его смерть никак не идет у меня из головы. Я пересказал ему слова мисс Харгенсен о том, что дети уверены, будто весь мир вращается вокруг них, и что это не так. Я сказал, что слова мисс Харгенсен немного меня успокоили, но мне все равно кажется, что я виноват в смерти Кенни.

Преподобный Муни улыбнулся.

– Твоя учительница права, Крейг. До восьми лет я старался не наступать на трещины на асфальте, потому что искренне верил, что иначе моя мама умрет.

– Правда?

– Чистая правда. – Он наклонился ко мне. Его улыбка погасла. – Я сохраню твой секрет, если ты сохранишь мой. Договорились?

– Ага.

– Я дружу с отцом Ингерсоллом из церкви Святой Анны в Гейтс-Фоллзе. Это та самая церковь, куда ходят Янко. Он мне сказал, что парнишка Янко покончил с собой.

Наверное, я ахнул от изумления. В школе ходили слухи о самоубийстве, но я в них не верил. Я никогда не поверил бы, что у такого отпетого сукина сына, как Кенни Янко, могли появиться мысли о самоубийстве.

Преподобный Муни по-прежнему смотрел на меня, наклонившись вперед. Он взял мою руку в свои ладони.

– Крейг, ты действительно веришь, что этот мальчишка пришел домой и подумал: «О Боже, я избил мальчика, который младше и слабее меня. Как мне теперь с этим жить?! Я, пожалуй, покончу с собой!»

– Наверное, нет, – сказал я и выдохнул, словно ходил затаив дыхание все последние два месяца. – Если так сформулировать… Что он сделал?

– Я не спросил, и даже если бы Пэт Ингерсолл мне рассказал, я все равно бы тебе не сказал. Не забивай себе голову, Крейг. Отпусти и забудь. У этого мальчика были проблемы. Его потребность кого-то избить – лишь один из симптомов этих проблем. Ты здесь вообще ни при чем.

– А если я чувствую облегчение? Ну… что мне больше не нужно переживать, что он изобьет меня снова?

– Я бы сказал, что подобные ощущения свойственны каждому человеку.

– Спасибо.

– Теперь тебе легче?

– Да.

Мне действительно стало легче.

Незадолго до окончания учебного года, на уроке географии, мисс Харгенсен объявила с широкой улыбкой:

– Вы, ребята, наверное, думали, что избавитесь от меня уже через две недели, но я сейчас вас огорчу. Мистер де Лессепс, учитель биологии в старших классах, выходит на пенсию, и меня пригласили на его место. Можно сказать, я вместе с вами перехожу в старшую школу из средней.

Кто-то из ребят театрально застонал, но большинство зааплодировали, и я аплодировал громче всех. Мне не придется прощаться с моей любовью. Моему юному разуму это казалось судьбой. В каком-то смысле так оно и было.

В девятом классе я перешел в старшую школу Гейтс-Фоллза, где познакомился с Майком Юберротом, уже тогда носившим прозвище Ю-Бот[3] (оно осталось с ним и теперь, когда он стал запасным кетчером в «Балтимор ориолс»).

Спортсмены в Гейтс-Фоллзской школе почти не общались с обычными учениками (думается, то же самое происходит почти в любой школе, потому что спортсмены, как правило, тяготеют к клановости), и если бы не постановка «Мышьяка и старых кружев», мы бы вряд ли смогли подружиться. Ю-Бот учился в одиннадцатом, я – только в девятом, что делало нашу дружбу еще менее вероятной. Но мы подружились и дружим до сих пор, хотя в последнее время видимся нечасто.

Во многих школах есть театральные студии, которые ставят спектакли с участием учеников выпускного класса, но в нашей школе все было иначе. Спектакли ставили два раза в год, и хотя в них обычно играли ребята из драмкружка, получить роль мог любой ученик, прошедший пробы. Я знал эту пьесу по телефильму, который однажды посмотрел от скуки дождливым субботним вечером. Фильм мне понравился, поэтому я пошел на пробы. Тогдашняя девушка Майка, участница школьного драмкружка, затащила его на пробы, и ему дали роль маньяка-убийцы Джонатана Брюстера. Меня взяли на роль его суетливого сообщника, доктора Эйнштейна. В фильме его играл Петер Лорре, и я старательно копировал его манеру, непрестанно ухмыляясь и вставляя: «Ja! Ja![4]» – перед каждой репликой. Это было, скажем прямо, посредственное подражание, но публика приняла все на ура. Маленький городок, сами понимаете.

Сейчас я расскажу, как мы с Ю-Ботом стали друзьями и как я узнал, что произошло с Кенни Янко на самом деле. Как оказалось, преподобный Муни был не прав, а в некрологе в газете написали все правильно. Это и вправду была трагическая случайность.

В антракте между первым и вторым актом на генеральной репетиции я пошел к автомату с напитками, который нагло сожрал мои семьдесят пять центов, но зажал банку с кока-колой. Ю-Бот, стоявший со своей девушкой в другом конце коридора, подошел к автомату и со всей силы ударил ладонью по правому верхнему углу автомата. Банка с колой послушно вывалилась в поддон.

– Спасибо, – сказал я.

– Да не за что. Просто запомни, куда надо стукнуть.

Я сказал, что запомню, хотя у меня вряд ли получится стукнуть так сильно.

– Слушай, мне говорили, у тебя были какие-то терки с Янко. Это правда?

Мне не было смысла это отрицать – Билли с девчонками все разболтали, – да и времени после той нашей драки прошло немало. Поэтому я сказал: да, было такое.

– Хочешь узнать, как он умер?

– Я слышал уже сотню версий. Ты скажешь что-то новое?

– Я скажу тебе правду, мой юный друг. Ты же знаешь, кто мой отец?

– Да, конечно.

В составе полицейского подразделения Гейтс-Фоллза числилось меньше двух дюжин патрульных, плюс начальник полиции, плюс один детектив. Это был Джордж Юберрот, отец Майка.

– Я расскажу о Янко, если ты угостишь меня колой.

– Хорошо. Только не плюй в нее.

– Я похож на животное? Дай человеку попить, ты, удод.

– Ja, ja, – сказал я, изображая Петера Лорре. Он хмыкнул, отобрал у меня банку, выпил половину одним глотком и смачно рыгнул. Его девушка в дальнем конце коридора сунула два пальца в рот и сделала вид, что ее вырвало. Любовь в старших классах – очень сложная штука.

– Мой отец занимался расследованием его смерти, – сказал Ю-Бот, возвращая мне банку. – И я случайно подслушал его разговор с сержантом Полком. Это у них называется «выездной полицейский участок». Они сидели у нас на крыльце, пили пиво, и сержант что-то такое сказал насчет Янко, будто тот неудачно исполнил недых-чих-пых. Отец рассмеялся и ответил, что это еще называется беверли-хиллзским галстуком. Сержант сказал, что, наверное, у бедняги просто не было других вариантов, с такой запрыщавленной рожей. Отец сказал: да, печально, но факт. А потом добавил, что его тревожат волосы. Сказал, окружной коронер тоже в недоумении.

– А что было с его волосами? – спросил я. – И что такое беверли-хиллзский галстук?

– Я посмотрел в Интернете. Это сленговое название аутоасфиксиофилии. – Он произнес это слово, тщательно выговаривая каждый слог. Чуть ли не с гордостью. – Вешаешься и дрочишь, пока теряешь сознание от удушья. – Он увидел мое лицо и пожал плечами. – Я ничего не придумываю, доктор Эйнштейн, просто излагаю факты. Вроде как предполагается, что так можно словить суперострые ощущения, но лично мне что-то не хочется пробовать.

Я подумал, что и мне тоже.

– Так что там с его волосами?

– Я спросил у отца. Он не хотел говорить, но раз уж я слышал все остальное, все-таки раскололся. Сказал, что Янко был весь седой.

Я много об этом думал. С одной стороны, если я допускал, что мистер Харриган мог восстать из могилы, чтобы за меня отомстить (а иногда по ночам, когда я долго не мог заснуть, подобные мысли, хоть и совершенно дурацкие, все-таки приходили мне в голову), то история, рассказанная Ю-Ботом, должна была разогнать эти мысли. Я представлял себе Кенни Янко: в шкафу, со спущенными до лодыжек штанами, с петлей на шее; представлял, как багровеет его лицо, пока он натужно дрочит, и мне было даже слегка его жалко. Какая глупая и бесславная смерть. «В результате трагической случайности» – так было написано в некрологе в газете, и эта фраза была ближе к правде, чем все наши безумные домыслы.

С другой стороны, мне никак не давали покоя слова отца Ю-Бота о седых волосах Кенни. Ведь почему-то же он поседел! Что-то же было причиной! Что он такого увидел в этом шкафу, уже теряя сознание от удушья, отчаянно дроча?

В конце концов я обратился к своему лучшему советчику, к Интернету. Мнения были самые разные. Некоторые ученые утверждали: нет никаких доказательств, что потрясение или испуг могут вызвать мгновенное поседение волос. Другие ученые говорили: ja, ja, такое действительно может случиться. Сильный стресс иногда убивает меланоциты, пигментные клетки, придающие цвет волосам. В одной из прочитанных мной статей было написано, что именно это произошло с Томасом Мором и Марией-Антуанеттой в ночь перед казнью. В другой статье говорилось, что такого не может быть. Это просто легенда. В итоге я понял, что здесь применим тот же принцип покупки акций, о котором рассказывал мистер Харриган: покупать или нет, каждый решает сам.

Мало-помалу эти тревожные размышления развеялись, но я бы слукавил, если бы стал утверждать, что напрочь выбросил из головы Кенни Янко, и тогда, и сейчас. Кенни Янко в шкафу, с веревкой на шее. Может быть, он не потерял сознание прежде, чем успел ослабить веревку. Может быть, он уже собирался ее ослабить, но вдруг что-то увидел – я говорю, может быть, – что-то, настолько его напугавшее, что он от страха лишился чувств. Испугался до смерти, в прямом смысле слова. При свете дня эти мысли кажутся глупыми и смешными. Но по ночам, в темноте, и особенно в непогоду, когда за окном завывает ветер, почему-то становится не смешно.

Перед домом мистера Харригана поставили знак «ПРОДАЕТСЯ» какой-то портлендской риелторской компании, и несколько человек приезжали его смотреть. В основном это были люди из Бостона или Нью-Йорка (и наверняка кто-то из них прилетал частным авиарейсом), явно преуспевающие бизнесмены вроде тех, что присутствовали на похоронах мистера Харригана и что берут в прокате дорогие машины. Среди них были два гея, первая из встреченных мной женатая гомосексуальная пара, оба совсем молодые, но явно богатые и столь же явно влюбленные друг в друга без памяти. Они приехали в навороченном «БМВ-i8», постоянно держались за руки, охали, ахали и буквально пищали от восторга, осматривая дом и участок. Потом отбыли восвояси и больше не возвращались.

Я повидал немало потенциальных покупателей, потому что имение (под управлением мистера Рафферти, конечно) сохранило рабочие места для миссис Гроган и Пита Боствика, и Пит нанял меня помогать ему в саду. Он знал, что я умею обращаться с растениями и не чураюсь тяжелой работы. Я получал двенадцать долларов в час, работая десять часов в неделю, и эти деньги очень мне пригодились, поскольку до поступления в университет богатства на доверительном счете были недоступны.

Пит называл этих потенциальных покупателей «богатенькими Ричи». Как те женатые геи в их навороченном «БМВ», они охали, ахали и восторгались, но не покупали. Если учесть, что дом стоял на грунтовой дороге в дремучей глуши и вид из окон был хоть и красивым, но не роскошным (ни гор, ни озер, ни живописного морского берега с маяком на скале), я совершенно не удивлялся. Миссис Гроган и Пит тоже не удивлялись. Между собой они называли дом особняком «Как рыбе зонтик».

В начале зимы 2011-го я потратил часть «садоводческих» денег на покупку четвертого айфона, на смену моему старенькому аппарату первого поколения. В тот же вечер я перенес в новый айфон все контакты и, прокручивая список, наткнулся на номер мистера Харригана. Не особо задумываясь, я ткнул в него пальцем. На экране зажглась надпись: Идет вызов абонента: мистер Харриган. Со смесью страха и любопытства я поднес телефон к уху.

Я не услышал знакомого голоса на автоответчике. Не услышал и голоса робота, сообщавшего, что вызываемый номер не существует. Не услышал гудков. В трубке была тишина. Можно сказать, что мой новый айфон, хе-хе, был тих, как могила.

Какое облегчение.

В десятом классе я выбрал биологию, которую вела мисс Харгенсен, по-прежнему красивая, но уже не любовь всей моей жизни. Я отдал свое сердце более досягаемой (и подходящей по возрасту) юной леди. Это была Венди Джерард, миниатюрная блондинка из Моттона, которая только что сняла брекеты. Мы сидели за одной партой на общих уроках, и ходили в кино (когда мой папа либо кто-то из ее родителей мог отвезти нас на машине), и целовались на последнем ряду. Все было очень наивно, и очень по-детски, и очень здорово.

Моя влюбленность в мисс Харгенсен умерла естественной смертью, и это было прекрасно, потому что открыло дорогу для дружбы. Иногда я приносил в класс растения, а после уроков по пятницам помогал мисс Харгенсен убираться в лаборатории, которую мы, «биологи», делили с «химиками».

Однажды во время уборки я спросил у мисс Харгенсен, верит ли она в призраков.

– Наверное, нет, раз вы ученый, – предположил я.

Она рассмеялась.

– Я не ученый, а простая учительница.

– Но вы поняли, что я имею в виду.

– Да, наверное. Но я все равно добрая католичка. Это значит, что я верю в Бога, в ангелов и в мир духов. Я не очень уверена насчет одержимости бесами и их изгнания, это как-то совсем запредельно, а что касается призраков… Скажем так: присяжные не определились с решением. Но я никогда не ходила на спиритические сеансы и никогда не возилась с уиджей[5].

– Почему нет?

Мы чистили раковины. Предполагалось, что их должны чистить ученики, которые ходят на химию, но обычно им было не до того. Мисс Харгенсен отложила губку и улыбнулась. Как мне показалось, немного смущенно.

– Даже ученые не чужды суеверий, Крейг. Я считаю, что лучше не трогать то, чего не понимаешь. Моя бабушка говорила, что не стоит звать, если не хочешь, чтобы тебе ответили. Мне кажется, это хороший совет. А почему ты спросил?

Я не собирался ей говорить, что по-прежнему думаю о Кенни Янко.

– Я методист, и недавно наш пастор рассказывал о Святом Духе. А духи и призраки – это вроде как одно и то же. Вот о чем я подумал.

– Может быть, – сказала она. – Но если духи и существуют, они уж точно не все святые.

Я не оставил свою мечту стать писателем, хотя мне уже не хотелось становиться киносценаристом. Тот анекдот о старлетке и сценаристе, который я узнал с подачи мистера Харригана, крепко засел у меня в голове и изрядно подпортил мои юношеские фантазии о шоу-бизнесе.

В том году папа подарил мне на Рождество ноутбук, и я начал сочинять рассказы. Отдельные фразы вроде бы получались неплохо, но фразы в рассказе должны сложиться в единое целое, а мои как-то не складывались. На следующий год наш учитель английского предложил мне редактировать школьную газету, и я «заболел» журналистикой. Болею ею до сих пор и вряд ли когда-нибудь излечусь. Я глубоко убежден, что когда ты находишь свое место в жизни, что-то щелкает у тебя в голове – даже не в голове, а в душе, – и ты понимаешь, что это оно. Можно, конечно, проигнорировать этот сигнал, но зачем?

Я начал быстро расти, и в одиннадцатом классе, когда я уверил Венди, что да, я позаботился о защите (на самом деле презервативы мне купил Ю-Бот), мы с ней расстались с девственностью. Школу я окончил неплохо, по оценкам был третьим в классе (всего 142 балла, но все равно хорошо), и папа купил мне «тойоту-короллу» (пусть и подержанную, но все же). Меня приняли в Эмерсон-колледж, один из лучших в стране частных университетов с очень сильной кафедрой журналистики, и мне бы наверняка дали хотя бы частичную стипендию, если бы я в ней нуждался. Но я не нуждался благодаря мистеру Харригану. Мне повезло.

С четырнадцати до восемнадцати лет у меня случались типичные подростковые гормональные взбрыки, но их было не так уж много – кошмар с Кенни Янко как будто заранее сгладил грядущие экзистенциальные тревоги моего переходного возраста. К тому же я любил папу, и, кроме него, у меня больше никого не было. Мне кажется, это имеет значение.

К тому времени, как я поступил в колледж, я почти перестал вспоминать Кенни Янко. Но по-прежнему много думал о мистере Харригане. Неудивительно, если учесть, что именно он открыл мне дорогу к высшему образованию. Но были определенные дни, когда я думал о нем еще чаще. Если в какой-то из этих дней я был дома, я всегда приносил цветы на его могилу. Если меня не было в Харлоу, Пит Боствик или миссис Гроган приносили цветы от моего имени.

В День святого Валентина. В День благодарения. На Рождество. И на мой день рождения.

В каждый из этих дней я всегда покупал по билету моментальной долларовой лотереи. Иногда я выигрывал пару баксов, иногда – пять, один раз выиграл пятьдесят, но ни разу не взял главный приз. Впрочем, я не печалился. Если бы я выиграл много денег, то отдал бы их на благотворительность. Я покупал эти билеты в знак памяти. Благодаря мистеру Харригану я уже был богат.

Когда я поступил в Эмерсон, мистер Рафферти выдал мне щедрую сумму с моего доверительного счета, и уже на первом курсе я смог купить собственную квартиру. Всего две комнаты с ванной, зато она располагалась в Бэк-Бэе[6], где даже крошечные квартирки стоят недешево. К тому времени я устроился на работу в литературный журнал. «Плаушэрз» считается одним из лучших литературных журналов в стране, там работают матерые редакторы, но кто-то должен читать горы рукописей, приходящих в издательство, и этим «кем-то» был я. Мне нравилась эта работа, хотя качество большинства произведений, которые мне приходилось читать, оставалось на уровне достопамятного ужасного стихотворения под названием «10 причин, по которым я ненавижу свою мать». Меня очень бодрило, что подавляющее большинство начинающих авторов пишут еще хуже, чем я. Может быть, это звучит некрасиво. Может быть, так и есть.

Однажды вечером я как раз сел читать рукописи, с тарелкой «Орео» у левой руки и чашкой чая у правой, и тут зазвонил телефон. Это был папа. Он сказал, что у него плохие новости: умерла мисс Харгенсен.

Я на секунду утратил дар речи. Стопка глупых стихов и рассказов у меня на столе вдруг показалась мне чем-то не имеющим никакого значения.

– Крейг? – спросил папа. – Ты меня слышишь?

– Да. Что случилось?

Он рассказал все, что знал, а через пару дней, когда в Интернете опубликовали очередной номер еженедельной газеты «Гейтс-Фоллз энтерпрайз», я узнал дополнительные подробности. Заголовок гласил: «ВСЕМИ ЛЮБИМЫЕ УЧИТЕЛЯ ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБЛИ В ВЕРМОНТЕ». Виктория Харгенсен-Корлис по-прежнему работала учительницей биологии в Гейтс-Фоллзе; ее муж преподавал математику в соседнем Касл-Роке. На весенних каникулах они решили проехаться на мотоцикле по Новой Англии, каждую ночь останавливаясь в новом мотеле. На обратном пути, в Вермонте, почти на границе с Нью-Хэмпширом, на шоссе номер 2 они попали в аварию, произошедшую по вине некоего Дина Уитмора (тридцати одного года от роду, проживающего в Уолтеме, штат Массачусетс), который выехал на встречную полосу и врезался в их мотоцикл. При лобовом столкновении Тэд Корлис, управлявший мотоциклом, погиб на месте. Виктория Корлис – женщина, что отвела меня в учительскую после того, как меня избил Кенни Янко, и дала мне запрещенный «Алив» из своих личных запасов, – скончалась по дороге в больницу.

Прошлым летом я стажировался в «Энтерпрайз». В основном выносил мусор, но также писал небольшие обзоры на тему спорта и кино. Я позвонил тамошнему главреду, Дэйву Гарденеру, и он рассказал мне подробности, которых не было в печати. Ранее Дина Уитмора уже четырежды арестовывали за вождение в нетрезвом виде, но его отец был большой шишкой в каком-то крупном хедж-фонде (как же люто мистер Харриган ненавидел этих наглых выскочек) и нанимал дорогих адвокатов, которые сумели «отмазать» Уитмора в первые три раза. В четвертый раз, когда он врезался в здание супермаркета в Хингеме, он избежал тюрьмы, но его лишили водительских прав. В тот день, когда Уитмор протаранил мотоцикл Корлисов, он ехал без прав и был очень-очень нетрезвым. «Пьяным в дугу», – как сказал Дэйв.

– Его снова отпустят, – заметил он. – Погрозят пальчиком и отпустят. Папенька проследит. Вот увидишь.

– Не может быть. – От одной только мысли, что этот урод может отделаться легким испугом, мне стало дурно. – Если ваша информация верна, тут явный случай нарушения правил дорожного движения, повлекшего смерть потерпевшего.

– Вот увидишь, – повторил он.

Похоронная служба проходила в церкви Святой Анны, которую мисс Харгенсен – я не мог даже мысленно называть ее просто Викторией – и ее муж посещали с самого раннего детства и в которой они обвенчались. Мистер Харриган был богат и долгие годы оставался одним из столпов мира американской коммерции, но на отпевание Тэда и Виктории Корлисов собралось намного больше народу. Церковь Святой Анны довольно большая, однако в день похорон там было не протолкнуться, люди стояли во всех проходах, и если бы отец Ингерсолл не взял микрофон, его было бы просто не слышно из-за плача и всхлипов. Они были хорошими учителями, их любили ученики, они любили друг друга, и, конечно, они были совсем молодыми.

Как и большинство скорбящих. Там был я; там были Реджина и Марджи; и Билли Боган, и Ю-Бот, который специально прилетел из Флориды, где играл в низшей бейсбольной лиге. Мы с Ю-Ботом сидели вместе. Он не плакал, но у него были красные глаза, и он шмыгал носом.

– Ты ходил на ее уроки? – шепотом спросил я.

– В выпускном классе, – тоже шепотом ответил он. – Для аттестата нужна была биология. Она мне поставила тройку, просто в подарок. И я ходил на ее кружок наблюдения за птицами. Она написала мне рекомендацию для универа.

Мне она тоже написала рекомендацию.

– Это так неправильно, – сказал Ю-Бот. – Они просто ехали, никому не мешали. – Он помолчал и добавил: – И они были в шлемах.

Билли практически не изменился, но Марджи с Реджиной казались старше, взрослее. Наверное, из-за макияжа и взрослых нарядов. После службы, когда мы все вышли из церкви, они обе обняли меня, и Реджина спросила:

– Помнишь, как она о тебе позаботилась, когда тебя избили?

– Да, – сказал я.

– Она мне разрешила намазать руки ее кремом, – сказала Реджина и снова расплакалась.

– Надеюсь, его посадят пожизненно, – с жаром проговорила Марджи.

– Так точно, – согласился Ю-Бот. – Запрут на замок, а ключ выкинут в реку.

– Непременно посадят, – сказал я.

Но, конечно, я был не прав. Прав был Дэйв.

Суд над Дином Уитмором состоялся в июле. Его приговорили к четырем годам тюремного заключения, которые можно отбыть условно, если он согласится пройти курс лечения от алкоголизма в реабилитационном центре и сдавать мочу на анализ по первому требованию в течение тех же четырех лет. Тем летом я снова работал в «Энтерпрайз», уже как штатный сотрудник (на полставки, но все же). Мне теперь доверяли освещение городских новостей и даже периодически поручали написать небольшой очерк о жизни города. На следующий день после обвинительного приговора Уитмору – если это можно назвать приговором – я высказал свое возмущение Дэйву Гарденеру.

– Да, это очень паршиво, – сказал он. – Но тебе, Крейги, пора повзрослеть. Мы живем в мире, где деньги диктуют, а люди внимательно слушают. В деле Уитмора явно где-то сыграли деньги. Уж будь уверен. Кстати, где твой обзор Ярмарки мастеров на четыреста слов?

* * *

Реабилитационного центра – скорее всего с собственным теннисным кортом и полем для гольфа – было никак не достаточно. Четырех лет сдачи анализов было никак не достаточно, особенно если ты знал заранее, когда именно надо сдавать мочу, и мог заплатить человеку, который обеспечит тебе чистые образцы. Уитмор наверняка мог.

Лето уже подходило к концу, а мне все чаще вспоминалась одна африканская поговорка, которую я где-то прочел еще в школе: Когда умирает старик, сгорает целая библиотека. Виктория с Тэдом погибли совсем молодыми, но так было еще хуже, потому что они столько всего не успели, не осуществили и не достигли. У них впереди была целая жизнь, а потом все закончилось. Все эти ребята на похоронах: и нынешние ученики, и недавние выпускники, как я сам и мои друзья, – само их присутствие говорило о том, что что-то сгорело, уже навсегда.

Я вспоминал, как она рисовала на школьной доске листья и ветки деревьев. Это были красивые рисунки, сделанные от руки. Я вспоминал, как по пятницам после уроков мы убирались в биологической лаборатории, а заодно вычищали и химическую половину, и смеялись насчет тамошних запахов, и она в шутку высказывала опасение, как бы какой-нибудь доктор Джекилл из «химиков» не превратился в мистера Хайда и не разнес всю школу. Я вспоминал, как она мне сказала: «Я тебя понимаю», – когда я заявил, что не хочу возвращаться в спортзал, после того, как меня избил Кенни Янко. Я вспоминал все это, вспоминал запах ее духов и думал об этом ушлепке, который ее убил: как он выйдет из клиники и займется своими делами, весь такой радостный, словно солнечное воскресенье в Париже.

Нет, этого было никак не достаточно.

Вернувшись домой, я принялся обыскивать ящики письменного стола в моей комнате, не желая признаться себе, что ищу… и зачем. Я не нашел, что искал. Даже не знаю, чего было больше: разочарования или облегчения. Я уже собрался выйти из комнаты, но развернулся буквально в дверях, подошел к шкафу и, поднявшись на цыпочки, дотянулся до верхней полки, где годами копился ненужный хлам. Я нашел старый будильник, и айпод, который разбил, катаясь на скейтборде, и клубок спутанных наушников. Там стояла коробка с бейсбольными карточками и стопка комиксов о Человеке-пауке. В самом дальнем углу лежала толстовка с эмблемой «Ред сокс», из которой я давно вырос. Я приподнял толстовку, и под ней оказался старый айфон, подаренный мне папой на Рождество. Давным-давно, в незапамятные времена, когда я был мелким шпенделем. Рядом лежала зарядка. Я поставил айфон заряжаться, по-прежнему не желая признаться себе, что именно задумал. Но теперь, вспоминая тот день – с тех пор прошло не так много лет, – я уверен, что тогда мною двигало воспоминание о словах, сказанных мисс Харгенсен во время одной из наших пятничных уборок: Не стоит звать, если не хочешь, чтобы тебе ответили. В тот день я хотел получить ответ.

Может, он и не зарядится, говорил я себе. Он годами пылился в шкафу. Но он зарядился. Вечером, когда папа лег спать, я взял телефон, и иконка заряда батареи в верхнем правом углу экрана показывала сто процентов.

Это была настоящая прогулка в прошлое. Вечер воспоминаний. Я нашел электронные письма из давних времен, фотографии папы, когда тот еще не начал седеть, мою переписку по мессенджеру с Билли Боганом. Ничего важного: просто шуточки, и просветительская информация вроде Я сейчас перднул, и насущные вопросы типа Сделал домашку по алгебре? С тем же успехом мы могли бы переговариваться через консервные банки, соединенные вощеной ниткой. Собственно, если подумать, практически вся современная коммуникация сводится к такой болтовне ради болтовни.

Я лег в постель с телефоном, как в те времена, когда у меня еще не было необходимости бриться, а поцелуи с Реджиной представлялись великим событием. Только теперь моя старая кровать, когда-то казавшаяся огромной, сделалась мне маловата. Я посмотрел на плакат с Кэти Перри, который повесил на стену в девятом классе, когда Кэти была для меня воплощением сексапильности. Я изменился, стал старше, но в то же время остался таким же, как был. Как все забавно выходит.

Если духи и существуют, однажды сказала мисс Харгенсен, они уж точно не все святые.

Вспомнив об этом, я чуть было не передумал. Но потом я представил, как этот урод Дин Уитмор играет в теннис в своей дорогой частной клинике, и все сомнения разом отпали. Я открыл список контактов и вызвал номер мистера Харригана. Все нормально, твердил я себе. Ничего не произойдет. Ничего и не может произойти. Это просто такой способ справиться с гневом и скорбью, очистить голову и жить дальше.

И все-таки в глубине души я точно знал: что-то произойдет. Поэтому я ни капельки не удивился, когда в трубке раздались гудки. И когда включился автоответчик – в телефоне, который я собственноручно положил в карман мертвеца почти семь лет назад, – и скрипучий старческий голос произнес мне в ухо: «Я сейчас не могу подойти к телефону. Я вам перезвоню, если сочту нужным».

– Здравствуйте, мистер Харриган, это Крейг. – Мой голос был на удивление тверд, если учесть, что я говорил с трупом и труп, возможно, действительно меня слушал. – Есть один человек, Дин Уитмор. Он убил мою любимую учительницу из старших классов и ее мужа. Этот Уитмор был пьян и врезался в них на машине. Они были очень хорошие. Она мне помогла, когда я нуждался в помощи. А этот урод избежал наказания. Наверное, это все.

Хотя нет, не все. На запись входящего сообщения отводилось как минимум полминуты, и я еще не использовал все свое время. Поэтому я сказал самое главное, сказал всю правду, понизив голос до хриплого шепота:

– Я хочу, чтобы он умер.

Сейчас я работаю в «Таймс юнион», городской газете Олбани и окрестностей. Платят там сущие гроши, я наверняка получал бы гораздо больше, если бы сотрудничал с «BuzzFeed» или «TMZ»[7], но у меня есть резерв в виде средств на доверительном счете, и мне нравится работать в настоящей бумажной газете, хотя почти вся движуха сейчас происходит онлайн. Называйте меня старомодным.

Я подружился с Фрэнком Джефферсоном, нашим айтишником, и как-то вечером, за кружкой пива в баре «У Мэдисона», рассказал ему, что у меня получалось подключаться к голосовой почте в телефоне давно умершего человека… но только если я звонил ему со своего старого айфона, которым пользовался тогда, когда тот человек был еще жив. Я спросил, слышал ли Фрэнк что-то подобное.

– Нет, – сказал он, – но такое бывает.

– Как?

– Без понятия. Но в первых компьютерах и сотовых телефонах были какие-то странные глюки. О некоторых из них ходят легенды.

– В айфонах тоже?

– Особенно в них, – сказал он, отхлебнув пива. – Потому что они были слишком поспешно запущены в производство. Стив Джобс никогда бы в этом не признался, но народ в «Эппле» до смерти боялся, что уже через пару лет, а то и через год, «Блэкберри» захватит весь рынок. Эти первые айфоны… Некоторые намертво зависали, когда ты вбивал букву «л». Можно было отправить письмо по электронной почте, а потом спокойно открыть браузер, но если сначала открыть браузер, а потом электронную почту, телефон иногда отрубался.

– У меня пару раз такое было, – сказал я. – Приходилось перезагружаться.

– Ага. Было много всего непонятного. А что касается твоего случая… Наверное, запись с голосом этого человека застряла где-то на сервере, как в зубах иногда застревает какой-нибудь хрящик. Такой голос-призрак. Называй его духом в машине.

– Да, но не святым духом.

– Что?

– Ничего, – сказал я.

Дин Уитмор умер на второй день пребывания в лечебном центре «Рэйвен-маунтин», роскошной клинике для богатеньких алкоголиков и наркоманов в северной части Нью-Хэмпшира (там действительно были теннисные корты, а также бассейн и поле для шаффлборда). Я узнал об этом почти сразу, потому что настроил гугл-оповещение на его имя: и на своем личном ноутбуке, и на редакционном компьютере. Причина смерти нигде не указывалась – деньги, как нам известно, диктуют, – поэтому я собрался и поехал в Мейдстон в Нью-Хэмпшире, где воспользовался своими репортерскими навыками, задал несколько вопросов и потратил некоторое количество денег мистера Харригана.

Это не заняло много времени, потому что самоубийство Уитмора было действительно необычным. Можно сказать, настолько же необычным, как смерть от удушья во время мастурбации. В «Рэйвен-маунтин» пациентов называли гостями, а не наркоманами и алкашами, и в каждой палате была своя собственная душевая. Дин Уитмор пошел в душ перед завтраком и хлебнул шампуня. Не для того, чтобы убить себя, а чтобы, так сказать, смазать дорожку. Затем он разломил надвое кусок мыла, одну половинку швырнул на пол, а вторую запихал себе в горло.

Все это мне рассказал Рэнди Сквайез, один из штатных психологов клиники, помогавший алкоголикам и наркоманам избавляться от пагубного пристрастия. Мы с ним сидели в моей «тойоте», и он то и дело прикладывался к бутылке «Уайлд тёки», купленной в счет тех пятидесяти долларов, которые дал ему я (да, от меня не укрылась ирония ситуации). Я спросил, не оставил ли Уитмор предсмертной записки.

– Кстати, оставил, – ответил Сквайез. – И очень трогательную. Почти молитву. «Отдавай всю любовь без остатка».

Мои руки покрылись гусиной кожей, но я был в рубашке с длинными рукавами. И я даже сумел улыбнуться. Я мог бы сказать ему, что это не молитва, а строчка из песни «Stand By Your Man», которую пела Тэмми Уайнетт. Но зачем это Сквайезу? Он все равно ничего бы не понял, да мне это было и не нужно. Это был наш с мистером Харриганом секрет.

* * *

На это расследование я потратил три дня. Когда я вернулся домой, папа спросил, хорошо ли прошли мои мини-каникулы. Я сказал, что отлично. Он спросил, готов ли я к возвращению в университет через пару недель. Я сказал, да. Папа внимательно посмотрел на меня и спросил, все ли у меня хорошо. Я сказал, что все хорошо, – и сам толком не понял, соврал или нет.

Отчасти я верил, что Кенни Янко погиб случайно и что Дин Уитмор покончил с собой, возможно, из чувства вины. Я пытался представить, как им обоим явился мистер Харриган и убил и того и другого, – и не мог. Если что-то такое и вправду произошло, получается, я был соучастником убийства, если не с юридической, то с нравственной точки зрения. Ведь я желал смерти Уитмору. Возможно, в глубине души я желал смерти и Кенни.

– Ты уверен? – спросил папа. Он по-прежнему смотрел на меня тем самым изучающим взглядом, который я помнил с раннего детства. Папа всегда так смотрел, когда я делал что-то не то.

– На сто процентов, – заверил я.

– Ладно. Но если тебе вдруг захочется поговорить, знай, что я всегда рядом.

Да, слава Богу, он был со мной. Но есть вещи, которые нельзя рассказать даже самому близкому человеку. Если не хочешь, чтобы тебя приняли за сумасшедшего.

Я пошел в свою комнату, открыл шкаф и взял с полки старый айфон, который отлично держал заряд. Я сам не понял, зачем его взял. Может быть, я собирался позвонить мистеру Харригану в могилу и сказать «спасибо»? И спросить у него, точно ли он пребывает в могиле, а не где-то еще? Честно говоря, я не помню, и, наверное, это не важно, потому что я ему не позвонил. Когда я включил телефон, там было сообщение от pirateking1. Я открыл его, ткнув дрожащим пальцем в экран, и прочел: ККК сТ.

Глядя на эти буквы, я вдруг подумал – раньше это не приходило мне в голову, а теперь вот пришло, почему-то только сейчас: а что, если своими звонками я держу мистера Харригана как бы в заложниках? Что, если я привязал его к этому миру, к моим земным горестям и заботам посредством айфона, который положил во внутренний карман его пиджака за пару минут до того, как закрылась крышка его гроба? Что, если те вещи, о которых я его просил, причиняют ему страдания? Может быть, даже мучения?

Хотя нет, это вряд ли, подумал я. Вспомни, что говорила миссис Гроган о Дасти Билодо. Она сказала, что когда он украл деньги у мистера Харригана, то не смог бы устроиться даже чернорабочим на ферму Дорранса Марстеллара, чтобы сгребать куриный помет. Его нигде не брали на работу. Мистер Харриган лично за этим проследил.

Да, и было еще кое-что. Она сказала, что он был честным, порядочным человеком, но не дай бог, если ты сам не таков. Был ли Дин Уитмор порядочным человеком? Нет, не был. А Кенни Янко? Уж точно нет. Так что, может быть, мистер Харриган разделался с ними с большим удовольствием. Может быть, ему даже понравилось.

– Если с ними разделался именно он, – прошептал я.

Да, именно он. В глубине души я это знал. Как знал и то, что означает его сообщение: Крейг, стоп.

Потому что я вредил ему или вредил самому себе?

Я решил, что по сути это не важно.

На следующий день пошел дождь, уже по-осеннему холодный ливень, означавший, что через пару недель листья на деревьях начнут желтеть и лето скоро закончится. Дождь пошел очень вовремя, потому что все отдыхающие – те, кто еще не разъехался, – сидели по своим съемным домам и гостиничным номерам и на озере Касл не было ни души. Я поставил машину на стоянке у северной оконечности озера и пошел на Утесы, как их называли все местные мальчишки, – высокие скалы у самой воды, на которых мы часто стояли в плавках, подначивая друг друга нырнуть. Кто-то даже нырял.

Я подошел к самому краю обрыва, где ковер из сосновых иголок уступал место голым камням, каковые суть истинное основание Новой Англии. Я вынул из правого кармана брюк мой первый айфон и на секунду стиснул его в руке, вспоминая, как обрадовался в то рождественское утро, когда развернул свой подарок и увидел коробку с эмблемой «Эппл». Наверное, я закричал от радости? Я уже и не помнил, но скорее всего да.

Батарея все еще держала заряд, хотя он упал до пятидесяти процентов. Я позвонил мистеру Харригану, точно зная, что на Ильмовом кладбище, в темноте под землей, в кармане дорогого костюма, который теперь уже наверняка весь покрылся плесенью, сейчас запоет Тэмми Уайнетт. Я еще раз послушал скрипучий старческий голос, сообщавший, что мистер Харриган перезвонит позже, если сочтет нужным.

Я дождался сигнала и сказал:

– Спасибо за все, мистер Харриган. До свидания.

Я завершил звонок, размахнулся и со всей силы швырнул телефон в озеро Касл. Я видел, как он описал дугу в воздухе на фоне серого неба. Я слышал плеск, когда он упал в воду.

Я запустил руку в левый карман и достал свой теперешний телефон, айфон модели 5С в ярком цветном корпусе. Я собирался зашвырнуть в озеро и его. Я рассудил, что вполне обойдусь городским телефоном, и это значительно упростит мне жизнь. Никакой больше пустой болтовни, никаких идиотских текстовых сообщений из серии Что поделываешь?, никаких тупых смайликов. Если после универа я устроюсь работать в газету и мне нужен будет мобильный для связи, я возьму аппарат в прокате и сдам обратно, когда надобность в нем отпадет.

Я уже замахнулся, но так и застыл с поднятой рукой – застыл надолго, может быть, на минуту. Может быть, даже на две. В итоге я положил телефон в карман. Я не знаю наверняка, у всех ли, кто пользуется смартфонами, есть зависимость от этих высокотехнологичных консервных банок, но у меня такая зависимость есть, и я точно знаю, что она была и у мистера Харригана. Собственно, поэтому я тогда и положил телефон во внутренний карман его пиджака. Мне кажется, что сейчас, в двадцать первом веке, посредством сотовых телефонов мы заключаем брак с окружающим миром. Возможно, это не самый удачный брак.

Хотя, может, и нет. После того, что случилось с Янко и Уитмором, после последнего сообщения от pirateking1 я уже почти ни в чем не уверен. Для начала, в самой реальности. Но я твердо знаю две вещи, и это знание незыблемо, как камни Новой Англии. Я не хочу, чтобы меня кремировали после смерти, и хочу, чтобы меня похоронили с пустыми карманами.

Жизнь Чака

Акт III: Спасибо, Чак!

1

Марти Андерсон увидел рекламный щит буквально перед тем, как окончательно вырубился Интернет. Первые перебои со связью начались месяцев восемь назад, и c тех пор Сеть лихорадило постоянно. Все были согласны, что это лишь вопрос времени, и все были согласны, что мы уж как-нибудь справимся и без глобальной Сети – в конце концов, ведь когда-то же мы без нее обходились! К тому же есть и другие проблемы. Например, массовое вымирание рыб и птиц. Или вот Калифорния: исчезает, исчезает и, наверное, скоро исчезнет вовсе.

Марти вышел из школы позднее обычного, потому что сегодня у него было родительское собрание, самое нелюбимое мероприятие учителей старших классов. На сегодняшнем сборище мало кто из родителей проявил интерес к обсуждению успеваемости (или неуспеваемости) своего малыша Джонни или малышки Дженни. Все обсуждали вероятный крах Интернета, уже окончательный крах, который навсегда сотрет их учетные записи в «Фейсбуке» и «Инстаграме». Никто не упомянул «Порнхаб», хотя Марти подозревал, что многие из родителей, присутствовавших на собрании – не только мужчины, но и женщины, – втайне оплакивали грядущую гибель этого сайта.

Обычно Марти возвращался домой по окружной автостраде, раз – и дома, но дорогу закрыли, потому что над Оттер-Криком обрушился мост. Это случилось четыре месяца назад, но никаких признаков ремонта не наблюдалось и по сей день; разве что въезды перегородили бело-оранжевыми деревянными барьерами, которые уже смотрелись обшарпанными и были исписаны всевозможными граффити.

В общем, окружную дорогу закрыли, и теперь Марти, как и всем остальным, кто жил на восточной окраине города, приходилось тащиться через весь центр, чтобы попасть домой на Сидер-Корт. Сегодня благодаря родительскому собранию он вышел с работы не в три, а в пять, в самый час пик. Значит, дорога, которая в старые добрые времена заняла бы минут двадцать, сегодня займет в лучшем случае час. Может быть, даже больше, поскольку многие светофоры тоже благополучно накрылись. Весь город больше стоял, чем ехал, под раздраженное бибиканье, визг тормозов, легкие столкновения бамперами и демонстрации средних пальцев. На пересечении Мэйн-стрит и Маркет-стрит Марти застрял в пробке на десять минут, и у него было достаточно времени, чтобы рассмотреть рекламный щит на крыше здания Трастового банка Среднего Запада.

Еще вчера там красовалась реклама авиакомпании, «Дельты» или «Юго-западных авиалиний», Марти точно не помнил. Сегодня счастливых улыбчивых стюардесс заменил фотопортрет какого-то круглолицего мужика в очках в черной оправе, под цвет черных, аккуратно уложенных волос. Мужик сидел за столом, держа в руке ручку. Без пиджака, но при галстуке и в ослепительно-белой рубашке. На руке, державшей ручку, виднелся шрам в форме полумесяца, почему-то не заретушированный. Мужчина на снимке, с виду – типичный бухгалтер, радостно улыбался, взирая с крыши высокого здания на дорожную пробку внизу. У него над головой шла надпись большими синими буквами: «ЧАРЛЗ КРАНЦ». Внизу, под столом, красными буквами было написано: «39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ! СПАСИБО, ЧАК!»

Марти никогда в жизни не слышал о Чарлзе «Чаке» Кранце, но предположил, что тот был большой шишкой в Трастовом банке Среднего Запада, раз его выход на пенсию отметили именной фотографией на освещенном прожекторами рекламном щите размером как минимум пятнадцать на пятьдесят футов. И фотографию наверняка взяли старую, потому что, если человек проработал на одном месте почти сорок лет, он сейчас должен быть седым.

– Или лысым, – пробормотал Марти, пригладив ладонью свою собственную редеющую шевелюру. Минут через пять у него появилась возможность вклиниться в узкий просвет, на секунду открывшийся в плотном потоке машин на главном городском перекрестке. Он кое-как втиснул свой «приус» в эту тесную брешь, внутренне подобравшись в ожидании столкновения и старательно не обращая внимания на потрясавшего кулаком мужика, который чуть было в него не впилился, но все же успел вовремя затормозить.

На съезде с Мэйн-стрит он опять угодил в пробку – и снова чуть не попал в аварию. К тому времени, когда Марти добрался до дома, он и думать забыл о рекламном щите. Он въехал в гараж, нажал кнопку, закрывавшую дверь, а потом пару минут просто сидел в машине, глубоко дышал и старался не думать о том, что завтра утром ему предстоит ехать в школу через ту же полосу препятствий. Но окружная дорога закрыта, так что выбора нет. Хотя можно вообще не ходить на работу, а взять больничный (которых у Марти и так накопилось изрядно), и конкретно сейчас он к тому и склонялся.

– И я такой не один, – сообщил он пустому гаражу. Он точно знал, что так и есть. Согласно «Нью-Йорк таймс» (которую Марти читал по утрам на планшете, если работал Интернет), прогулы сейчас – распространенное явление во всем мире.

Одной рукой он подхватил стопку книг, другой – свой старый потертый портфель. Портфель, набитый тетрадями на проверку, был тяжелым. Марти выбрался из машины и закрыл дверь пятой точкой. При виде собственной тени, изобразившей на стене что-то вроде движения в зажигательном танце, он расхохотался. И сам испугался собственного смеха; в эти трудные дни смех был в большом дефиците. Затем он уронил на пол половину книг, что положило конец всем зачаткам хорошего настроения.

Марти подобрал «Введение в американскую литературу» и «Четыре новеллы» (в десятом классе сейчас проходили «Алый знак доблести») и вошел в дом. Едва он сгрузил свою ношу на кухонный стол, зазвонил телефон. Разумеется, стационарный; мобильной связи сейчас почти не было. Марти не раз тихо радовался, что не отказался от стационарного телефона. В отличие от многих своих коллег, которые перешли исключительно на мобильные. Эти ребята попали крепко: подключить городской номер за последний год… забудьте об этом. Раньше восстановят разрушенный мост на окружной дороге, чем ты дождешься, когда подойдет твоя очередь, и даже стационарная телефонная связь теперь постоянно сбоила.

Определитель номера уже давно не работал, но Марти и так знал, кто звонит. Он взял трубку и сразу сказал:

– Привет, Фелисия.

– Где тебя носит? – спросила бывшая жена. – Я пытаюсь тебе дозвониться уже целый час!

Марти рассказал о родительском собрании и о долгой дороге домой.

– У тебя все нормально?

– Будет нормально, как только поем. Как ты сама, Фели?

– Да вроде справляюсь, но сегодня у нас еще шестеро.

Марти не стал переспрашивать, что за шестеро. Все и так было ясно. Фелисия работала медсестрой в главной городской больнице, где медицинский персонал теперь называл себя Бригадой Самоубийц.

– Сочувствую.

– Примета времени.

Он буквально увидел, как она пожимает плечами, хотя два года назад – когда они еще были женаты – шесть самоубийств за день лишили бы Фели покоя и сна. Но, кажется, человек ко всему привыкает.

– Марти, ты принимаешь лекарство от язвы? – Не дожидаясь ответа, она быстро продолжила: – Я не придираюсь. Просто я за тебя беспокоюсь. Если мы развелись, это не значит, что мне все равно.

– Да, я знаю. И я принимаю лекарство. – Он сказал правду, но не всю правду, потому что прописанный доктором «Карафат» было уже не достать и пришлось перейти на «Прилосек». Однако Марти не стал уточнять, чтобы не волновать Фели. Потому что ему тоже было не все равно. На самом деле после развода их отношения стали гораздо лучше. У них даже случался периодический секс, хоть и не частый, зато чертовски хороший. – Мне приятно, что ты за меня беспокоишься.

– Правда?

– Да, мэм. – Он открыл холодильник. Выбор был небогат, но еще оставались сосиски, немного яиц, баночка черничного йогурта, который Марти решил приберечь на перекус перед сном. И три банки пива.

– Хорошо. Много родителей пришло на собрание?

– Больше, чем я ожидал, но меньше обычного. В основном говорили об Интернете. Они почему-то решили, что я должен знать, почему он лагает. Приходилось постоянно им напоминать, что я учитель английского, а не айтишник.

– Ты же знаешь о Калифорнии, да? – Она понизила голос, словно это был большой секрет.

– Ага.

Утром случилось очередное землетрясение, уже третье за месяц и самое мощное из трех, в результате чего еще один громадный кусок Золотого штата обрушился в Тихий океан. Хорошая новость: почти всех жителей того региона успели эвакуировать. Плохая новость: сотни тысяч беженцев устремились на восток, так что Невада стала одним из самых густонаселенных штатов. Бензин в Неваде стоит уже двадцать баксов за галлон. Оплата только наличными, при условии, что он вообще есть на заправке.

Марти схватил полупустую бутылку молока, понюхал и отпил прямо из горлышка, несмотря на чуть подозрительный запашок. Хотелось выпить чего-нибудь крепкого, но он знал по горькому опыту (и бессонным ночам), что сперва надо что-то закинуть в желудок.

Он сказал:

– Кстати, родители, которые все же пришли на собрание, больше переживали за Интернет, чем за калифорнийские землетрясения. Наверное, потому, что главные зерновые районы пока еще держатся.

– Да, но как долго они продержатся? Я слышала, какой-то ученый на Эн-пи-ар говорил, что Калифорния отслаивается, как старые обои. И в Японии затопило еще один реактор, сегодня днем. Сообщают, что его отключили и все хорошо, но мне что-то не верится.

– Ты циничная женщина.

– Мы живем в циничные времена, Марти. – Она замялась. – Кто-то считает, что близится конец света. И не только религиозные психи. Уже не только. Это тебе говорит действительный член Бригады Самоубийц в главной городской больнице. Сегодня мы потеряли шестерых, но еще восемнадцать мы вытащили. Преимущественно благодаря «Налоксону». Но… – Она снова понизила голос. – Запасы почти на исходе. Я случайно подслушала, как старший фармацевт говорил, что к концу месяца ничего не останется.

– Это очень хреново, – отозвался Марти, глядя на свой портфель. Все эти задания, которые надо проверить. Все орфографические ошибки, которые надо исправить. Все придаточные предложения, обособленные как попало, все невнятные выводы, которые только и ждут, чтобы их подчеркнули красным. Компьютерные помощники вроде спеллчекера и многочисленных приложений для проверки правописания явно не помогают. Он еще даже не начал проверку работ, а уже чувствовал себя выжатым как лимон. – Слушай, Фели, мне надо заняться делами. Проверить контрольные и сочинения по «Починке стены». – Он представил всю мутотень, с которой ему предстояло разбираться в этих сочинениях, и почувствовал себя стариком.

– Хорошо, – сказала Фелисия. – Я позвонила… просто поболтать.

– Вас понял. – Марти открыл буфет, достал бутылку бурбона, но не стал наливать сразу. Решил дождаться, когда Фели положит трубку, иначе она услышит звук льющейся жидкости и сразу поймет, чем он тут занимается. У жен хорошо развита интуиция; у бывших жен интуиция работает, как высокочувствительный радар.

– Можно, я скажу, что люблю тебя? – спросила она.

– Только если мне можно будет сказать то же самое, – ответил Марти, водя пальцем по этикетке на бутылке бурбона: «Начало времен». Отличная марка, подумал он, в преддверии конца света.

– Я люблю тебя, Марти.

– Я тебя тоже люблю.

Отличный способ завершить разговор, но она не спешила класть трубку.

– Марти?

– Что, милая?

– Мир катится в тартарары, и все, что мы можем сказать: «Это очень хреново». Может, мы катимся в тартарары вместе с ним.

– Может быть, – сказал Марти, – но Чак Кранц выходит на пенсию, так что, наверное, все не так плохо.

– Тридцать девять прекрасных лет, – отозвалась она со смехом.

Он поставил бутылку с молоком на стол.

– Ты тоже видела рекламный щит?

– Нет, я слышала объявление по радио. В той программе на Эн-пи-ар, о которой я говорила.

– Если на Эн-пи-ар стали пускать рекламу, тогда это точно конец света, – сказал Марти. Она опять рассмеялась, и ему было приятно слышать ее смех. – Ты, кстати, не знаешь, почему все так носятся с этим Кранцем? Я видел его фотографию: типичный бухгалтер. И я никогда раньше о нем не слышал.

– Понятия не имею. Мир полон тайн и загадок. Не пей ничего крепкого, Марти. Я знаю, что ты задумал. Возьми лучше пиво.

Он не рассмеялся, но улыбнулся, положив трубку. Радар бывшей жены. Высокочувствительный. Марти убрал «Начало времен» обратно в буфет и достал из холодильника пиво. Поставил вариться сосиски и, пока закипала вода, пошел в кабинет проверить, не очухался ли Интернет.

Интернет, как ни странно, работал, и даже как будто немного шустрее обычного. Марти зашел на «Нетфликс», собираясь за ужином пересмотреть какую-нибудь из серий «Во все тяжкие» или «Прослушки». Подборка рекомендованных для просмотра программ на главной странице не изменилась со вчерашнего вечера (еще недавно эти подборки менялись почти ежедневно), но прежде чем Марти успел решить, кто из злодеев составит ему компанию на сегодняшний вечер, Уолтер Уайт или Стрингер Белл, страница исчезла, и на экране зажглась надпись «ПОИСК СЕТИ» вместе с маленьким вращающимся кружком.

– Твою мать, – сказал он. – Что за хре…

Кружок пропал, и экран снова ожил. Только это была не главная страница «Нетфликса», а все тот же Чарлз Кранц, сидящий за письменным столом, улыбающийся и держащий ручку в руке со шрамом на тыльной стороне кисти. «ЧАРЛЗ КРАНЦ, – было написано сверху, а снизу: – 39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ! СПАСИБО, ЧАК!»

– Кто ты такой, Чаки? – спросил Марти вслух. – Что ты за хрен?

А потом, словно его дыхание задуло весь Интернет, как свечку на праздничном торте, картинка исчезла, сменившись надписью: «СОЕДИНЕНИЕ ПРЕРВАНО».

В тот вечер Сеть так и не поднялась. Как и половина Калифорнии (а скоро будет три четверти), Интернет приказал долго жить.

Небо – вот первое, что заметил Марти на следующий день, когда утром выехал из гаража. Когда он в последний раз видел такое чистое, ослепительно-синее небо? Месяц назад? Полтора? В последнее время небо было почти постоянно затянуто тучами, и почти постоянно шел дождь (иногда просто морось, иногда полноценные ливни), а в те редкие дни, когда тучи все-таки расходились, небо заволакивал мутный дым от пожаров на Среднем Западе. Огонь выжег почти всю Айову и почти всю Небраску и теперь наступал на Канзас, гонимый порывистыми штормовыми ветрами.

Вторым, что Марти заметил, выехав из гаража, был сосед Гас Уилфонг, который устало брел по улице со своим гигантским ланчбоксом, стучавшим по его бедру. Гас был в хаки, но при галстуке. Он служил старшим инспектором в городском департаменте жилищно-коммунального хозяйства. И хотя было еще совсем рано, всего лишь четверть восьмого, он уже казался усталым и раздраженным, как это бывает после долгого и нервного рабочего дня. И кстати, почему Гас шел к дому? И почему…

Марти опустил стекло.

– Где твоя машина?

Гас невесело хохотнул.

– Припаркована у тротуара на середине Мэйн-стрит-хилл, вместе с сотней других. – Он шумно выдохнул. – Уф, уже и не помню, когда я в последний раз прошагал три мили. Что, наверное, характеризует меня не с лучшей стороны. Если ты собираешься в школу, дружище, придется ехать в объезд по Одиннадцатому шоссе и давать кругаля по Девятнадцатому. Двадцать миль, не меньше, и наверняка будут пробки. К обеду, может, и доберешься, но я не уверен.

– А что случилось?

– Провал грунта на пересечении Мэйн-стрит и Маркет-стрит. Почти весь перекресток ухнул под землю. Наверное, из-за недавних дождей, но больше из-за плохого обслуживания, я так думаю. Слава богу, это не мой отдел. Там на дне – машин двадцать, если не тридцать, и кое-кто из людей в этих машинах… – Он покачал головой. – Они уже не вернутся.

– Боже, – пробормотал Марти. – Я проезжал там вчера. Вечером стоял в пробке.

– Радуйся, что не сегодня утром. Можно, я посижу у тебя в машине? Буквально минутку. Я что-то выдохся, пока шел, а Дженни меня проводила и опять легла спать. Неохота ее будить, особенно такими новостями.

– Да, конечно, садись.

Гас уселся в машину.

– Все очень плохо, дружище.

– Все очень хреново, – согласился Марти. То же самое он сказал Фелисии вчера. – В общем, улыбаемся и машем.

– Мне что-то не хочется улыбаться, – сказал Гас.

– Думаешь взять сегодня отгул?

Гас поднял руки и хлопнул по крышке лежавшего на коленях ланчбокса.

– Даже не знаю. Может, сделаю пару звонков, вдруг кто-то меня подвезет, но что-то я сомневаюсь.

– Если возьмешь выходной, не планируй смотреть кино на «Нетфликсе» или «Ютьюбе». Интернет снова умер, и мне что-то подсказывает, что уже навсегда.

– Как я понимаю, ты в курсе насчет Калифорнии? – спросил Гас.

– Утром я не включал телевизор. Немного проспал. – Марти помедлил. – Да и не хотелось включать, если честно. Есть какие-то новости?

– Да. Обрушилась вся. – Гас на секунду задумался. – Ну… говорят, двадцать процентов Северной Калифорнии еще держится, что означает, как я понимаю, процентов десять, но все регионы, производящие продовольствие… В общем, их больше нет.

– Это ужасно.

Да, это было ужасно, но вместо ужаса, страха или печали Марти чувствовал только тупое, тоскливое оцепенение.

– Очень верно замечено, – согласился с ним Гас. – Особенно если учесть, что весь Средний Запад выгорает дотла, а южная половина Флориды превратилась в сплошное болото, пригодное для жизни разве аллигаторам. Надеюсь, у тебя есть запасы продуктов, потому что все наши главные продовольственные регионы накрылись. Как и по всей Европе. В Азии уже голод. Миллионы погибших. И бубонная чума, как я слышал.

Они сидели в машине на подъездной дорожке у дома Марти и наблюдали, как люди бредут по улице. Все они шли из центра, многие мужчины – в костюмах и при галстуках. Какая-то женщина в элегантном розовом костюме шла в кроссовках, держа в руке туфли. Марти подумал, что ее, кажется, зовут Андреа как-то-там. Она жила на соседней улице. Фелисия вроде бы говорила, что она работает в Трастовом банке Среднего Запада.

– И пчелы, – продолжил Гас. – Пчелы начали гибнуть еще лет десять назад, а теперь вымерли окончательно. Кроме нескольких ульев где-то в Южной Америке. Нет больше меда. А если нет пчел, значит, некому опылять те немногие поля, что остались…

– Прошу прощения, – сказал Марти, выскочил из машины и побежал следом за женщиной в розовом костюме. – Андреа? Вы Андреа?

Та настороженно обернулась к нему и подняла руку, в которой держала туфли, словно готовясь ударить его острой шпилькой. Марти ее понимал: нынче по улицам бродило немало психов. Он остановился шагах в пяти от нее.

– Я муж Фелисии Андерсон. – Точнее, бывший муж, но просто «муж» звучало не так опасно. – Кажется, вы с ней знакомы.

– Да, мы знакомы с Фелисией. Мы с ней входили в комитет соседского дозора. Вы хотели о чем-то спросить, мистер Андерсон? Мне пришлось тащиться пешком из центра, моя машина застряла в пробке, вероятно, навсегда. А наш банк… кренится.

– Кренится, – повторил Марти и представил себе Пизанскую башню с гигантской фотографией Чака Кранца на верхушке.

– Наше здание оказалось на самом краю провала. Оно еще не упало, но, мне кажется, долго не продержится. Как я понимаю, работы я точно лишилась, по крайней мере, в центральном офисе, но, если честно, мне все равно. Сейчас я хочу поскорее вернуться домой и отдохнуть.

– Я хотел спросить о рекламном щите на крыше вашего банка. Вы его видели?

– Как можно было его не увидеть? Я там работаю. И я видела граффити по всему городу… «Мы тебя любим, Чак», «Чак в нашем сердце», «Чак навсегда». И рекламные заставки на телеканалах.

– Правда? – Марти вспомнил вчерашнюю заставку на «Нетфликсе» перед тем, как Интернет окончательно сдох. Он не придал ей особого значения, просто очередная особенно неприятная всплывающая реклама.

– Ну, на местных каналах уж точно. Может, на кабельных по-другому, но у нас больше нет кабельного телевидения. Отключилось еще в июле.

– У нас тоже. – Раз уж он не сказал сразу, что никаких «нас» больше нет, лучше придерживаться изначальной легенды. – Только Восьмой и Десятый каналы.

Андреа кивнула.

– Где реклама автомобилей? Где реклама «Эликвиса» и мебельных дискаунтеров? Ничего не осталось. Только сплошной Чарлз Кранц. Тридцать девять прекрасных лет. Спасибо, Чак. Держится на экране не меньше минуты, а дальше все снова идет по программе. Очень странно, но что нынче не странно? А теперь я действительно очень хочу домой.

– Этот Чарлз Кранц, он работает в вашем банке? Выходит на пенсию в вашем банке?

Она секунду помедлила и побрела к дому, держа в руке туфли, которые не понадобятся ей сегодня. И, возможно, уже никогда.

– Я понятия не имею, кто такой этот Чарлз Кранц. Может быть, он работал в головном офисе в Оклахоме. Хотя, насколько я знаю, Оклахома теперь превратилась в одно сплошное пепелище.

Марти молча смотрел ей вслед. Как и Гас Уилфонг, который присоединился к нему. Чуть погодя Гас кивком указал на угрюмый парад служащих, лишенных возможности попасть на работу: в магазины и банки, в рестораны и курьерские службы.

– Они похожи на беженцев, – заметил он.

– Да, – согласился Марти. – Действительно похожи. Помнишь, ты спрашивал о запасах еды?

Гас кивнул.

– У меня неплохой запас банок супа. Есть басмати и несколько упаковок рисовой смеси. Плюс еще несколько упаковок кукурузных хлопьев. Наверное, с полдюжины замороженных «быстрых» обедов и полпинты мороженого.

– Ты вроде как не особо волнуешься.

Марти пожал плечами.

– Какой смысл волноваться?

– Вот что интересно, – сказал Гас. – Поначалу мы все волновались. Все хотели знать, что происходит. Народ отправился протестовать в Вашингтон. Помнишь, когда повалили забор вокруг Белого дома, и полиция застрелила нескольких студентов?

– Ага.

– В России свергли правительство. Случилась четырехдневная война между Индией и Пакистаном. В Германии появился вулкан, я тебя умоляю – в Германии! Мы все твердили друг другу, что все вскоре уляжется, только оно почему-то не улеглось.

– Да, – сказал Марти. Он только что встал, но уже чувствовал себя очень уставшим. Очень, очень уставшим. – Не улеглось. Наоборот, разошлось.

– И все эти самоубийства.

Марти кивнул.

– Фелисия говорит, у них каждый день новые поступления.

– Я думаю, самоубийства пойдут на спад, – сказал Гас. – Люди будут просто ждать.

– Чего ждать?

– Конца, дружище. Конца всего. Мы проходим все стадии горя, ты разве не понял? И теперь мы уже на последней. Принятие.

Марти ничего не сказал. Он просто не знал, что сказать.

– Уже никто не проявляет особенного любопытства. И все это… – Гас обвел улицу широким жестом. – Все обрушилось ни с того ни с сего. В смысле, мы знали, что экология летит к чертям – думаю, даже правые маразматики втайне так думали, – но тут мы имеем шестьдесят вариантов дерьма, причем все разом. – Он посмотрел на Марти почти умоляющим взглядом. – Сколько времени нам остается? Год? Четырнадцать месяцев?

– Да, – согласился Марти. – Все очень хреново.

Других слов у него не нашлось.

Сверху донесся какой-то гудящий звук, и они оба подняли глаза. Муниципальный аэропорт теперь почти не принимал пассажирские авиалайнеры, но это был маленький самолет, который метался по непривычно чистому небу и пускал из хвоста белую струю. Следуя за самолетом, дым (или какое-то химическое вещество) складывался в огромные буквы.

– Ого! – Гас запрокинул голову к небу. – Самолет, пишущий дымом. С детства их не видел.

«ЧАРЛЗ», – написал самолет. Потом: «КРАНЦ». А затем – как и следовало ожидать – «39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ». Имя уже начало расплываться, пока самолет выписывал в небе: «СПАСИБО, ЧАК!»

– Что за хрень? – сказал Гас.

– Я вот тоже хотел спросить, – отозвался Марти.

Марти не завтракал, а потому, вернувшись в дом, разогрел себе в микроволновке один из готовых замороженных обедов – куриный пирог от «Мэри Каллендер». Он взял тарелку в гостиную, чтобы посмотреть телевизор. Но на обоих каналах из тех двух, что еще не прекратили вещание, висела статичная картинка: фотография Чарлза «Чака» Кранца, сидящего за столом с ручкой в руке в постоянной готовности. Марти таращился на нее, пока ел пирог, потом выключил идиотский ящик и снова лег спать. Ему показалось, что так будет разумнее всего.

Он проспал почти до вечера, и хотя ему не снилась Фелисия (во всяком случае, он не помнил, чтобы она ему снилась), проснулся с мыслями о ней. Ему захотелось увидеться с Фели и напроситься к ней на ночь. А может, и вовсе остаться. Шестьдесят вариантов дерьма, сказал Гас, причем все разом. Если это и вправду конец, не хотелось встретить его в одиночестве.

До Харвест-Акра, уютного микрорайона, где теперь жила Фелисия, было всего три мили, и Марти не стал рисковать выезжать на машине, а решил прогуляться пешком, для чего облачился в спортивный костюм и кроссовки. День близился к вечеру, но все равно было солнечно и тепло, на чистом небе – по-прежнему ни облачка, на улицах полно народу. Кто-то наслаждался погожим деньком, однако большинство прохожих угрюмо смотрели себе под ноги. Почти никто не разговаривал, даже те, кто шагали вдвоем или втроем.

На Парк-драйв, одной из главных магистралей восточной части города, все четыре полосы были забиты машинами, преимущественно пустыми. Лавируя между застывшими автомобилями, Марти перешел на другую сторону и увидел пожилого мужчину в твидовом костюме и фетровой шляпе. Он сидел на краю тротуара и выбивал трубку в ливневую решетку. Заметив, что Марти за ним наблюдает, старик улыбнулся:

– Вот присел отдохнуть. Ходил в центр, хотел посмотреть на обвалившийся перекресток, сфотографировал на телефон. Подумал, может быть, местные телеканалы заинтересуются, но, похоже, эфир приказал долго жить. Везде только фотографии этого Кранца.

– Да, – сказал Марти. – Сплошной Чак, уже непрерывно. Вы, случайно, не знаете…

– Нет. Я поспрашивал у людей. Никто не знает. Похоже, этот загадочный Кранц – прямо Оз Апокалипсиса.

Марти рассмеялся.

– А куда вы идете, сэр?

– В Харвест-Акр. Славное место. На отшибе, вдали от людской суеты. – Он достал из кармана кисет с табаком и принялся вновь набивать трубку.

– И я туда же. Там живет моя бывшая жена. Может быть, пойдем вместе?

Пожилой джентльмен, поморщившись, поднялся.

– Только если вы пообещаете не спешить. – Он раскурил трубку, выдохнул облачко дыма. – Артрит. Я пью таблетки, но они уже почти не помогают.

– Это очень хреново, – сказал Марти. – Вы задавайте темп, а я подстроюсь.

Старик шел очень медленно. Его звали Сэмюэл Ярбро. Он был владельцем и управляющим «Бюро ритуальных услуг Ярбро».

– Но моя настоящая страсть – метеорология, – поведал он. – В юности я мечтал стать ведущим прогноза погоды на телеканале, может быть, даже на каком-нибудь из центральных, но туда берут в основном молодых женщин с вот такими… – Он изобразил руками пышную женскую грудь. – Однако я держу руку на пульсе, читаю журналы и могу рассказать кое-что интересное. Если хотите послушать.

– Конечно, хочу.

Они подошли к автобусной остановке. На спинке скамейки было написано черными буквами по трафарету: «ЧАРЛЗ «ЧАК» КРАНЦ. 39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ! СПАСИБО, ЧАК!» Сэм Ярбро присел на скамейку и похлопал по сиденью рядом с собой. Марти сел. Как раз с подветренной стороны от трубки Ярбро, но Марти не возражал. Ему нравился запах.

– Все говорят, в сутках двадцать четыре часа, так? – спросил Ярбро.

– И семь дней в неделе. Это знают все, даже дошкольники.

– И все ошибаются. В астрономических сутках было двадцать три часа пятьдесят шесть минут. Плюс несколько секунд.

– Было?

– Вот именно. По моим расчетам – и я могу подтвердить их аккуратность, – теперь в сутках двадцать четыре часа две минуты. Понимаете, что это значит, мистер Андерсон?

Марти задумался.

– Хотите сказать, вращение Земли замедляется?

– Именно. – Ярбро вынул изо рта трубку и указал ею на бредущих мимо прохожих. Уже смеркалось, и людей на улицах стало меньше. – Держу пари, большинство этих ребят полагает, что все наши бедствия и катастрофы имеют единственную причину: безответственное отношение к природе. Но это не так. Я первым готов признать, что мы обращались с нашей матерью Землей – да, она наша мать, – так вот, мы с ней обращались из рук вон плохо и, безусловно, над ней надругались, если и вовсе не изнасиловали, но это мелочь в масштабах Вселенной. Мелочь. Нет, то, что сейчас происходит… тут все гораздо серьезнее, чем просто экологический кризис.

– Может, во всем виноват Чак Кранц, – сказал Марти.

Ярбро удивленно взглянул на него, а затем рассмеялся.

– Все завязано на него, да? Чак Кранц выходит на пенсию, и все население Земли и сама Земля тоже отходят от дел вместе с ним? Вы так считаете?

– Ну, кто-то же должен быть крайним, – улыбнулся Марти.

Сэм Ярбро встал, положил ладонь на поясницу и, поморщившись, выпрямился.

– Прошу меня извинить, мистер Спок[8], но это нелогично. В рамках человеческого существования тридцать девять лет – большой срок, можно сказать, половина жизни, однако последний ледниковый период произошел намного раньше. Я уж не говорю об эре динозавров. Ну что, бредем дальше?

Они побрели дальше, их длинные тени тянулись перед ними. Марти мысленно ругал себя за то, что проспал такой замечательный день. Ярбро шел еще медленнее, чем прежде. Когда они наконец добрались до кирпичной арки на входе в Харвест-Акр, старый владелец похоронного бюро снова присел на скамейку.

– Пожалуй, я посижу, полюбуюсь закатом, пока боль не утихнет. Вы не составите мне компанию?

Марти покачал головой:

– Я, пожалуй, пойду.

– Да, к бывшей жене, – сказал Ярбро. – Понимаю. Что ж, было приятно с вами пообщаться, мистер Андерсон.

Марти шагнул было под арку, затем обернулся.

– И все-таки этот Чарлз Кранц что-то значит. Я в этом уверен.

– Возможно, вы правы, – ответил Сэм, попыхивая трубкой. – Но замедление вращения Земли… с этим ничто не сравнится, друг мой.

Главная улица Харвест-Акра представляла собой изящную параболу, усаженную деревьями, от которой во все стороны расходились улочки поменьше. Фонари, всегда напоминавшие Марти иллюстрации в книгах Диккенса, уже зажглись и сияли лунным светом. На подходе к Ферн-лейн, где жила Фелисия, Марти увидел девочку, выехавшую на роликах из-за угла. Она была в широких красных шортах и майке с чьим-то портретом, может быть, рок-звезды или рэпера. На вид девочке было лет десять-одиннадцать, и Марти ужасно обрадовался ее появлению. Ребенок на роликах – что может быть нормальнее в этот безумный день? Этот безумный год?

– Привет, – сказал он.

– Привет, – отозвалась девочка, но изящно развернулась, очевидно, готовясь дать деру, если окажется, что Марти – маньяк-педофил из тех, о которых ее, без сомнения, предупреждала мать.

– Я иду в гости к бывшей жене, – сказал Марти, не сходя с места. – Ее зовут Фелисия Андерсон. Или, может быть, Гордон. Это ее девичья фамилия. Она живет на Ферн-лейн. Дом девятнадцать.

Девочка вновь развернулась, легко и проворно. Попробуй Марти проделать нечто подобное, точно грохнулся бы на пятую точку.

– По-моему, я вас уже видела. Синий «приус»?

– Да, это мой.

– Если она бывшая жена, зачем вы идете к ней в гости?

– Она мне по-прежнему нравится.

– Вы не ссоритесь?

– Раньше ссорились. А когда развелись, подружились.

– Мисс Гордон иногда угощает нас с Ронни имбирным печеньем. Ронни – это мой младший брат. Я больше люблю «Орео», но…

– Но печенье так здорово хрустит, да? – улыбнулся Марти.

– Нет, оно не хрустит. Пока не начнешь жева…

Фонари разом погасли, и бульвар погрузился во тьму. Свет во всех окнах тоже погас. В городе и раньше случались перебои с электричеством, однажды света не было восемнадцать часов, но энергоснабжение всегда восстанавливалось. Марти сомневался, что оно восстановится на этот раз. Может, и восстановится, но у него было предчувствие, что электричество, которое он (как и все остальные) всю жизнь принимал как данность, отрубилось уже окончательно, следом за Интернетом.

– Вот засада, – сказала девочка.

– Иди домой, – посоветовал Марти. – Без фонарей темновато кататься на роликах.

– Мистер? Все будет хорошо?

Своих детей у Марти не было, но он двадцать лет проработал учителем в школе и был убежден, что детям надо говорить правду, когда им уже есть шестнадцать, а когда они младше, как эта девчушка, зачастую правильнее будет солгать.

– Конечно.

– Смотрите! – Она указала на что-то пальцем.

Он проследил взглядом за направлением ее дрожащего пальчика. В темном эркерном окне углового дома на углу Ферн-лейн медленно проявилось лицо, сложенное из теней и светящихся белых линий, как эктоплазма на спиритическом сеансе. Улыбка на круглом лице. Очки в черной оправе. Ручка в руке. Сверху надпись: «ЧАРЛЗ КРАНЦ». Снизу: «39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ! СПАСИБО, ЧАК!»

– И так повсюду, – прошептала девочка.

Она не ошиблась. Чак Кранц проступал в каждом окне всех домов на Ферн-лейн. Марти оглянулся и увидел светящуюся дугу из лиц Чака Кранца, протянувшуюся вдоль всей главной улицы микрорайона. Дюжины Чаков, может быть, сотни. Тысячи, если подобное происходило по всему городу.

– Иди домой. – Марти больше не улыбался. – Иди домой к маме и папе, малышка. Иди быстрее.

Она укатила прочь, колеса роликов шелестели по тротуару, волосы развевались за спиной. Марти смотрел ей вслед, пока ее красные шорты не растворились в сгущавшемся сумраке.

Он быстро пошел в ту же сторону, куда умчалась девочка, под взглядом улыбчивого Чарлза «Чака» Кранца в каждом окне. Чака в его белой рубашке и темном галстуке. Ощущение было не из приятных: словно за ним наблюдала толпа призрачных клонов. Марти был рад, что на небе не видно луны; а что, если бы лицо Чака Кранца появилось еще и на ней? Как бы он справился с этим?

У дома номер 13 он не выдержал и сорвался на бег. Подбежал к дому Фелисии, крошечному двухкомнатному коттеджу, и постучал в дверь. Подождал, вдруг испытав уверенность, что она еще не вернулась с работы, может, осталась на вторую смену, но потом услышал ее шаги. Дверь распахнулась. Фели держала в руке свечу, озарявшую ее испуганное лицо.

– Марти, слава богу. Ты их видишь?

– Да.

В ее окне он тоже был. Чак Кранц. Улыбающийся. С виду – типичный бухгалтер. Человек, который и мухи не обидит.

– Они появились… сами собой!

– Я знаю. Я видел.

– Только здесь, у нас?

– Мне кажется, повсюду. Мне кажется, это почти…

Она обняла его, затащила в дом, и он был рад, что она не дала ему договорить это последнее слово: конец.

2

Дуглас Битон, профессор философии на кафедре философии и религии в Колледже Итаки, сидит в больничной палате и ждет, когда умрет муж его сестры. Тишину нарушает лишь непрерывное бип… бип… бип… кардиомонитора и медленное, затрудненное дыхание Чака. Почти все аппараты уже отключены.

– Дядя?

Дуг оборачивается и видит в дверях Брайана, в школьной куртке и с рюкзаком.

– Тебя отпустили с уроков?

– Да. Мама мне написала, что дает разрешение на отключение от аппаратов поддержки. Они уже?..

– Да.

– Когда?

– Час назад.

– А где мама?

– В часовне внизу. Молится за его душу.

И, наверное, молится еще и том, чтобы это было правильное решение, думает Дуг. Потому что это действительно непростое решение, и даже если священник тебе говорит, да, так можно и нужно и пусть Бог позаботится об остальном, все равно есть ощущение, что это неправильно.

– Мы договорились, что я сразу ей напишу, когда мне покажется, что он… – Дуг беспомощно пожимает плечами.

Брайан подходит к койке и смотрит на белое, неподвижное лицо отца. Сейчас, без строгих очков в черной оправе, папа выглядит совсем юным. Уж точно не таким взрослым, чтобы иметь сына-девятиклассника. Он сам похож на мальчишку из старших классов. Брайан берет папину руку и легонько целует шрам-полумесяц на тыльной стороне кисти.

– Такие молодые, как он, не должны умирать, – говорит Брайан, понизив голос, словно отец может его услышать. – Господи, дядя Дуг, ему прошлой зимой только исполнилось тридцать девять!

– Присядь, – говорит Дуг, похлопав по стулу рядом с собой.

– Это мамино место.

– Когда она придет, ты его ей уступишь.

Брайан снимает рюкзак и садится.

– Как по-твоему, сколько ему осталось?

– Врачи говорят, это может случиться в любую минуту. Скорее всего сегодня. Ты ведь знаешь, что его держали на аппарате искусственного дыхания. И кормили внутривенно. Ему… Брайан, ему не больно. Уже не больно.

– Глиобластома, – с горечью произносит Брайан. Он смотрит на дядю мокрыми от слез глазами. – Почему Бог забирает папу? Объясни мне, дядя Дуг.

– Не могу. Пути Господни неисповедимы. Это великая тайна.

– В жопу такую тайну, – говорит Брайан. – Тайны хороши в книгах, а в жизни они не нужны.

Дуг кивает и обнимает Брайана за плечи.

– Я понимаю, тебе тяжело, малыш. И мне тоже тяжело. Но у меня нет другого ответа. Жизнь – это тайна. И смерть – тоже тайна.

Они умолкают, слушают непрерывное бип… бип… бип… и хриплое, медленное дыхание Чарлза Кранца – Чака для жены, брата жены и друзей. Это дыхание – последнее взаимодействие его тела с миром, каждый выдох и вдох (как и сердцебиение) управляется угасающим мозгом, в котором еще происходят какие-то единичные процессы. Человек, всю жизнь проработавший в бухгалтерии Трастового банка Среднего Запада, завершает финальную смету: невеликий доход, крупные издержки.

– Считается, что в банке нет места чувствам, – говорит Брайан, – но папу там действительно любили. Они прислали тонну цветов. Их отнесли на террасу, потому что в палате нельзя ставить цветы. Почему? Они боялись, что у него разыграется аллергия?

– Он любил свою работу, – говорит Дуг. – Может быть, во вселенских масштабах она была не так уж важна. В смысле, ему бы точно не дали Нобелевскую премию или Президентскую медаль Свободы. Но он любил свою работу.

– И танцевать, – говорит Брайан. – Он любил танцевать. Он хорошо танцевал. И мама тоже. Она говорила, что они с папой шикарно отплясывали вдвоем. Но он все равно танцевал круче, так она говорила.

Дуг смеется.

– Он называл себя Фредом Астером для бедных. А в детстве он обожал игрушечные поезда. У его зэйдэ был целый набор. В смысле, у дедушки.

– Да, – говорит Брайан. – Я знаю о его зэйдэ.

– Он прожил хорошую жизнь, Брай.

– Только очень короткую, – отвечает Брайан. – И он столько всего не успел. Не проехал на поезде через Канаду, хотя очень хотел. Не побывал в Австралии, хотя тоже очень хотел побывать. Он не придет на мой выпускной в школе. У него не будет прощального вечера по случаю выхода на пенсию, когда все веселятся, и произносят шутливые речи, и дарят новоиспеченному пенсионеру золотые… – он вытирает глаза рукавом, – золотые часы.

Дуг еще крепче сжимает плечи племянника.

– Я хочу верить в Бога, дядя Дуг, и вроде как верю, но мне непонятно, почему все должно быть вот так. Почему Бог допускает такое горе? Это великая тайна? Ты философ, профессор, и это все, что ты можешь мне сказать?

Да, думает Дуг. Потому что смерть разбивает всю философию в пух и прах.

– Знаешь, как говорят, Брайан: смерть забирает и лучших, и всех подряд.

Брайан пытается улыбнуться.

– Если ты стараешься меня утешить, надо стараться получше.

Но Дуг как будто его не слышит. Он смотрит на своего зятя, к которому всегда относился как к брату. Который любил и берег его сестру. Который помог ему начать свой бизнес, и это самое малое из всего, что он сделал. Они хорошо провели время вместе. Времени было не так уж много, но, похоже, придется с этим смириться.

– Человеческий мозг ограничен – это всего-навсего сгусток губчатой ткани внутри костяной коробки, – но разум не ограничен ничем. Его емкость колоссальна, его фантазия поистине беспредельна. Я думаю, что, когда человек умирает, рушится целый мир. Мир, который он знал и в который верил. Ты только представь: миллиарды людей на Земле, и каждый носит в себе целый мир. Миллиарды миров, созданных человеческим разумом.

– И теперь папин мир умирает.

– Но наши миры остаются, – говорит Дуг и снова сжимает плечи племянника. – Наши еще поживут. И мир твоей мамы. Нам надо быть сильными ради нее, Брайан. Кроме нас, больше некому.

Они умолкают, глядя на умирающего человека на больничной койке, слушая тихое бип… бип… бип… кардиомонитора и медленное дыхание Чака Кранца. Вдох – выдох, вдох – выдох. Один раз дыхание замирает. Грудь не шевелится. Брайан напрягается. Но вот застывшая грудь поднимается снова, слышится хриплый, мучительный вдох.

– Пиши маме, – говорит Брайан. – Скорее.

Дуг уже держит в руке телефон.

– Уже пишу.

Он набирает сообщение сестре: Поднимайся, сестренка. Пришел Брайан. Кажется, скоро конец.

3

Марти с Фелисией вышли на задний двор. Уселись на кресла, которые принесли из патио. Электричество отключилось по всему городу, и звезды светили невероятно ярко. В последний раз Марти видел такие яркие звезды, когда был ребенком и жил в Небраске. У него тогда был маленький телескоп, и он разглядывал Вселенную из чердачного окна.

– Это созвездие Орла, – сказал он. – А это созвездие Лебедя. Видишь?

– Да. А это Полярная зве… – Она умолкла. – Марти? Ты видел?..

– Да. Она просто погасла. И Марс тоже погас. Прощай, Красная планета.

– Марти, мне страшно.

Интересно, Гас Уилфонг тоже смотрит на небо сегодня ночью? Андреа, входившая в комитет соседского дозора вместе с Фелисией? Сэмюэл Ярбро, владелец бюро ритуальных услуг? Девочка в красных шортах? Марти вспомнился детский стишок: Звездочка яркая, звездочка ясная, последняя звездочка в небе прекрасная.

Он взял Фелисию за руку.

– Мне тоже.

4

Джинни, Брайан и Дуг стоят, держась за руки, рядом с койкой Чака Кранца. Они ждут, они смотрят, как Чак – муж, отец, бухгалтер, танцор, большой фанат детективных телесериалов – делает последний вдох.

– Тридцать девять лет, – говорит Дуг. – Тридцать девять прекрасных лет. Спасибо, Чак.

5

Марти с Фелисией сидели, запрокинув головы к небу, и наблюдали, как гаснут звезды. Сперва по одной и по две, потом – десятками, а затем – сотнями. Когда Млечный Путь уже почти растворился во тьме, Марти обернулся к бывшей жене.

– Я тебя люб…

Чернота.

Акт II: Уличные музыканты

Дружище Мак, как всегда, подвез Джареда Франка на своем стареньком микроавтобусе, и теперь помогает ему собирать ударную установку на любимом месте Джареда на Бойлстон-стрит, между «Уолгринз» и «Эппл-стор». Сегодня будет хороший день, у Джареда есть предчувствие. Четверг, время послеобеденное, погода просто охренительная, на улицах – толпы прохожих, народ в предвкушении выходных, которое даже приятнее, чем собственно выходные. В четверг предвкушение отдыха – чистейшая радость. Вечером в пятницу нужно отодвинуть предвкушение в сторону и браться за дело: веселиться и отдыхать.

– Все путем? – спрашивает Мак.

– Да, дружище. Спасибо.

– Мои десять процентов – вот лучшее спасибо, брат.

Мак идет прочь, наверное, в магазин комиксов или, быть может, в «Барнз энд Ноубл», чтобы купить книгу и усесться читать ее в парке. Мак обожает читать. Джаред ему позвонит, когда надо будет закругляться. Мак приедет за ним.

Джаред кладет на асфальт старую шляпу-цилиндр (потертый бархат, обмахрившаяся шелковая лента), купленную за семьдесят пять центов в секонд-хенде в Кембридже, ставит рядом табличку: «ЭТО ВОЛШЕБНАЯ ШЛЯПА! БУДЬТЕ ЩЕДРЕЕ, И ВАШИ ВКЛАДЫ ВЕРНУТСЯ ВДВОЙНЕ!» Кладет в шляпу пару долларовых бумажек, чтобы задать людям правильное направление мысли. Для начала октября день выдался на удивление теплым, а значит, можно было одеться, как ему нравится одеваться для выступлений на Бойлстон-стрит: футболка с надписью «ФРАНК И ЕГО БАРАБАНЫ», шорты хаки, старые «конверсы» без носков, – но даже в холодные дни Джаред обычно снимает куртку, когда начинает играть. Потому что когда ловишь ритм, сразу становится горячо.

Джаред раскладывает свой стул, садится и выдает вступительный парадидл по барабанам. Несколько человек оглядываются на него, но большинство идут мимо, занятые разговорами о друзьях, планах на сегодняшний вечер, размышлениях, где бы выпить, и очередном деньке, отправившемся на помойку ушедших дней.

До восьми еще полно времени. Обычно около восьми вечера по Бойлстону проезжает полицейский патруль, и кто-то из копов, высунувшись из окна, кричит Джареду, что пора закругляться. Вот тогда он и позвонит Маку. А сейчас надо играть, зарабатывать деньги. Он поправляет хай-хэт и подвесную тарелку, немного подумав, решает добавить ковбелл, потому что сегодня, по всем ощущениям, день как раз для ковбелла.

Джаред с Маком работают на полставки в «Доктор рекордз» на Ньюбери-стрит, но в хороший день Джаред зарабатывает почти столько же уличными концертами. И стучать по барабанам в солнечный день на Бойлстон-стрит уж всяко приятнее, чем сидеть в душном торговом зале и вести долгие разговоры с музыкальными маньяками, ищущими раритеты Дэйва Ван Ронка в записи «Фолкуэйз» или раритеты Дэда на замшелом виниле. Джареду всегда хочется их спросить, где они были, когда ликвидировалась «Тауэр рекордз».

Он учился в Джульярдской школе, которую называл – прости, Кей Кайсер – «Школледжем музыкальных знаний»[9]. Продержался там три семестра, но в итоге понял, что это не для него. Преподы требовали, чтобы студенты включали голову и понимали, что делают, но он всегда был убежден, что ритм – друг музыканта, а размышление – враг. Иногда он играет с какой-нибудь группой как приглашенный ударник, когда надо кого-нибудь подменить, но группы его не особенно интересуют. Он никогда не скажет такого вслух (хотя пару раз говорил, когда был сильно пьян), но иногда ему кажется, что и сама музыка – тоже враг. Впрочем, об этом не думаешь, когда ты в ударе. Когда ловишь драйв. Тогда все теряет значение, и остаются только барабаны. Только ритм.

Он начинает потихонечку разогреваться, пока только вполсилы, в медленном темпе, без ковбелла, без тома и без римшотов, не особо печалясь, что Волшебная Шляпа остается пустой, не считая двух его собственных смятых долларов и четвертака, брошенного (с презрительной миной) каким-то мальчишкой на скейте. Торопиться не надо. Всему свое время. Как и предвкушение радостей осенних бостонских выходных, предвкушение драйва – это уже половина веселья. Может быть, даже больше, чем половина.

Дженис Халлидей идет домой после семичасовой смены в «Пэйпер энд пейдж», плетется по Бойлстон-стрит, уныло смотрит себе под ноги, вцепившись в сумку двумя руками. Она собирается прогуляться до Фенуэя и там уже сесть на метро. Потому что сейчас ей надо пройтись пешком. Ее парень, с которым они пробыли вместе почти полтора года, только что с ней расстался. Он ее бросил, если говорить как есть. А если сказать еще проще, послал ее на хрен. Послал в современной манере, кинул ей сообщение.

Мы не созданы друг для друга.

И еще одно: Но ты навсегда в моем сердце!

И еще: Друзья навеки, окей?

«Мы не созданы друг для друга» наверняка означает, что он познакомился с какой-то девицей и поедет с ней на выходных собирать яблоки в Нью-Хэмпшир, а потом трахаться в каком-нибудь мотеле. Он не увидит Дженис ни сегодня, ни вообще никогда, в ее модной розовой блузке и красной юбке с запа́хом, разве что можно отправить ему фотографию с подписью: Смотри, что ты теряешь, кусок .

Для нее это стало полной неожиданностью. Вот что бесит сильнее всего. Как будто у тебя перед носом захлопнули дверь, когда ты уже собралась переступить порог. Выходные, которые еще утром представлялись вполне заманчивыми, теперь казались ей входом в медленно вращающуюся пустую бочку, куда она должна заползти. В эту субботу она не работает, но можно попробовать позвонить Мэйбеллин и договориться о том, чтобы выйти в субботу. Хотя бы с утра. В воскресенье магазин закрыт. О воскресенье пока лучше не думать.

– Друзья навеки. Охренеть.

Она обращается к своей сумке, потому что идет, глядя вниз. Она не любит его, никогда не любила, но все равно ей обидно. Ужасно обидно. Он неплохой человек (во всяком случае, ей так казалось), прекрасный любовник, и с ним было, как говорится, прикольно. И вот теперь ей двадцать два, ее бросил парень, и все как-то очень хреново. Кажется, дома было вино. Вечером она напьется и будет плакать. Может быть, ей надо поплакать. В терапевтических целях. Или, может, она включит любимую музыку и будет танцевать. Сама с собой, как поет Билли Айдол. В школе ей нравилось танцевать, и вечерние танцы по пятницам ей тоже нравились. Это было счастливое время. Может быть, ей удастся вернуть хоть немного того ощущения счастья.

Нет, размышляет она, от этой музыки – и от этих воспоминаний – ей станет еще хуже. Школа давным-давно закончилась. Это реальный мир, где парни бросают тебя безо всякого предупреждения.

Впереди кто-то играет на барабанах.

Чарлз Кранц – для друзей просто Чак – шагает по Бойлстон-стрит, облаченный в бухгалтерские доспехи: серый костюм, синий галстук, белая рубашка. Его черные туфли от «Сэмюэл Виндзор» достаточно скромные, но крепкие и добротные. В руке – портфель. Рабочий день завершился, на улицах толпы народу, но Чаку они не мешают. Он приехал в Бостон на неделю, на конференцию под названием «Банковское дело в двадцать первом веке». Приехал как представитель своего банка, Трастового банка Среднего Запада, за счет организации. Что очень приятно, особенно если учесть, что Чак еще не бывал в Бобовом городе.

Конференция проходит в отеле, идеальном для бухгалтеров, чистом и довольно дешевом. Чаку понравились и доклады, и дискуссионные сессии (он уже поучаствовал в одной из дискуссий и собирался принять участие еще в одной, прежде чем, завтра в полдень, конференция завершится), но ему не хотелось проводить свои нерабочие часы в обществе семидесяти других бухгалтеров. Он говорит на их языке, но ему нравится думать, что он говорит и на других языках тоже. Во всяком случае, говорил раньше, хотя часть слов уже подзабылась.

И вот теперь он шагает по улицам Бостона в своих верных добротных «виндзорах». Не сказать чтобы прямо восторг, но прогулка выходит вполне приятная. Вполне приятная – очень даже неплохо по нынешним временам. Его жизнь ограниченнее, чем когда-то мечталось, но он уже с этим смирился. Он знает: сужение – естественный ход вещей. Наступает момент, когда ты понимаешь, что тебе не стать президентом США, и довольствуешься президентством в местном подразделении Американской молодежной торговой палаты. Но есть и плюсы, большие плюсы. У него замечательная жена, которой он неукоснительно верен, и замечательный сын, добрый и умный парнишка, который сейчас учится в средней школе. Жить Чаку остается всего девять месяцев, но он об этом еще не знает. Зерно, из которого вырастет его смерть – то место, где жизнь сужается в финальную точку, – прячется глубоко, до него не достать хирургическим скальпелем, и недавно оно начало пробуждаться. Скоро оно принесет черный плод.

Прохожим на улицах – девчонкам-студенткам в ярких юбках, мальчишкам-студентам в повернутых козырьками назад бейсболках «Ред сокс», безупречно одетым азиатам из Китайского квартала, нагруженным покупками матронам-домохозяйкам, ветерану войны во Вьетнаме, стоящему на углу с большой керамической кружкой, раскрашенной в цвета американского флага, с девизом «ЭТИ ЦВЕТА НЕ ПОБЛЕКНУТ» – Чак Кранц, безусловно, кажется живым воплощением типичного белого американца, консервативного и застегнутого на все пуговицы, в непрестанной погоне за долларом. Да, он такой – трудолюбивый, старательный муравей, идущий предопределенной ему дорогой сквозь стайки легкомысленных кузнечиков, – но в нем есть и много всего другого. Или было когда-то.

Он вспоминает младшую сестренку. Как ее звали? Рейчел? Реджина? Риба? Рени? Имя забылось, он помнит только, что она была младшей сестрой их ведущего гитариста.

В девятом классе, задолго до того, как Чак превратился в старательного муравья в большом муравейнике под названием Трастовый банк Среднего Запада, он был солистом в школьной группе с незамысловатым названием «Ретро». Они выбрали это название, потому что играли песни шестидесятых и семидесятых годов, по большей части из репертуара британских групп вроде «Stones», «Searchers» и «Clash», поскольку большинство их композиций были очень простыми. Они даже не подступались к «Beatles», чьи песни пестрели замысловатыми аккордами вроде модифицированных септаккордов.

Чак стал солистом по двум причинам: он не играл ни на одном инструменте, но умел петь, попадая в ноты, и у его дедушки был старенький внедорожник, который дед разрешал Чаку брать на выступления, если они проходили где-то недалеко. «Ретро» начинали как откровенно плохая группа и так и не поднялись выше посредственной, но все-таки совершили то, что отец их ритм-гитариста однажды назвал «квантовым скачком хоть к чему-то удобоваримому». И действительно, трудно было сильно испортить такие вещи, как «Bits and Pieces» («Dave Clark Five») и «Rockaway Beach» («Ramones»).

У Чака был довольно приятный, хоть и вполне заурядный тенор, и он не боялся срываться на фальцет, когда это было необходимо, но больше всего ему нравились инструментальные проигрыши между песнями, во время которых он танцевал или важно расхаживал по сцене, как Джаггер, иногда болтая микрофонной стойкой между ног, как ему представлялось, с намеком на соблазнительно-дерзкую непристойность. И он умел изображать лунную походку, что всегда вызывало аплодисменты.

«Ретро» были любительской, что называется, гаражной группой. Иногда они в самом деле репетировали в гараже, а иногда – в просторном подвале у их ведущего гитариста. В этих случаях на репетиции всегда заявлялась его младшая сестренка (Рут? Рейган?) в неизменных шортах-бермудах. Она обычно вставала между двумя усилителями, кривлялась, карикатурно виляла попой, затыкала пальцами уши и показывала язык. Однажды, во время короткого перерыва, она подошла к Чаку и прошептала:

– Скажу тебе по секрету: ты поешь так же, как трахается старичье.

Чарлз Кранц, будущий бухгалтер, прошептал ей в ответ:

– Много ты понимаешь, мартышка.

Сестренка проигнорировала его слова.

– Но мне нравится, как ты танцуешь. Как белый, но все равно классно.

Сестренка, которая и сама была белой, тоже любила танцевать. Иногда после репетиции она ставила свою кассету, и они с Чаком танцевали на пару. Остальные ребята из группы наблюдали за ними, свистели и отпускали дурацкие замечания, а Чак с младшей сестренкой изображали лунную походку Майкла Джексона и хохотали как сумасшедшие.

Чак вспоминает, как учил младшую сестренку (Рамону?) лунной походке, и вдруг слышит дробь барабанов. Кто-то выстукивает простой роковый ритм, который «Ретро» играли во времена «Hang On Sloopy» и «Brand New Cadillac». Сначала он думает, что ритм стучит у него в голове, может быть, предвещая начало мигрени – в последнее время у него стали часто случаться мигрени, – но тут толпа впереди расступается, и Чак видит парня, сидящего за ударной установкой и выбивающего этот смачный позабытый ритм.

И где, интересно, младшие сестры, когда тебе не с кем плясать? – думает Чак.

Джаред играл уже десять минут и не заработал вообще ничего, кроме жалкого четвертака, презрительно брошенного в Волшебную Шляпу мальчишкой на скейте. Двадцать пять центов за десять минут. Странное дело. В такой замечательный вечер, в четверг, когда выходные уже совсем близко, сейчас в его шляпе должно лежать как минимум пять долларов. Он не то чтобы сильно нуждается в деньгах, он вовсе не голодает, но человеку нужно не только питаться и платить за квартиру. Человеку необходимо самоуважение, и уличные выступления на Бойлстон-стрит – это вопрос самооценки. Здесь он на сцене. Он выступает. По сути, солирует. И количество денег, набравшихся в шляпе, – это прежде всего показатель, круто ты выступил или нет.

Крутанув барабанные палочки в пальцах, он усаживается поудобнее и начинает играть вступление к «My Sharona». Но оно звучит как-то неправильно. Как-то зажато. Он видит идущего в его сторону человека в костюме, этакого мистера Бизнесмена с портфелем в руке, и почему-то (бог знает, с какого вообще перепугу) ему хочется как-то отметить его приближение. Джаред переходит на регги, а потом на более плавные ритмы, нечто среднее между «I Heard It Through the Grapevine» и «Susie Q».

Впервые после того вступительного парадидла для проверки звука Джаред чувствует искру драйва и понимает, зачем он сегодня поставил ковбелл. Он бьет по нему на слабых долях, и его ритм начинает напоминать старую добрую «Tequila» группы «Champs». Получается круто. Он поймал драйв, а драйв – это такая дорога, по которой летишь, как на крыльях. Можно было бы немного ускорить ритм, может быть, подключить том, но он наблюдает за мистером Бизнесменом и прямо чувствует, что для этого дядьки оно не подходит. Джаред не знает, почему мистер Бизнесмен стал точкой фокусировки для его драйва, но это не важно. Иногда так бывает, просто бывает, и все. Драйв превращается в чью-то историю. Джаред представляет себе мистера Бизнесмена на отдыхе, в одном из тех мест, где подают коктейли с маленькими бумажными зонтиками в бокалах. Может быть, он там с женой. Или с личной секретаршей, пепельной блондинкой в бирюзовом бикини. И они слышат как раз эти ритмы. Слышат, как барабанщик разогревается перед вечерним концертом, пока не зажглись бамбуковые факелы.

Джаред уверен, что мистер Бизнесмен пройдет мимо, спеша по каким-то своим бизнесменским делам. Шансы, что он что-то бросит в Волшебную Шляпу, колеблются где-то в районе нуля. Когда он уйдет, можно будет сыграть что-то другое, дать ковбеллу отдохнуть, но пока надо держать уже заданный – правильный – ритм.

Однако вместо того чтобы прошествовать мимо, мистер Бизнесмен останавливается. Он улыбается. Джаред улыбается ему в ответ и кивает на шляпу, ни на миг не сбиваясь с ритма. Мистер Бизнесмен не замечает его кивка и не кормит голодную шляпу. Он ставит портфель на асфальт, между своих черных бизнесменских туфель, и начинает двигать бедрами в ритме барабанных ударов. Только бедрами: остальные части тела остаются неподвижными. Его лицо совершенно непроницаемо. Взгляд устремлен в одну точку где-то поверх головы Джареда.

– Давай, покажи класс, – говорит какой-то молодой человек и сыплет в шляпу монетки. Не за игру, а за сдержанный джайв мистера Бизнесмена, но это нормально. Джаред не возражает.

Он подключает хай-хэт, бьет по тарелке быстрыми скользящими ударами, как бы дразнит ее, почти ласкает. Ковбелл тоже в деле, на слабых долях. Джаред жмет на педаль, добавляя немного басов. Получается круто. Дядька в сером костюме похож на банкира, но его танцевальные движения – это что-то из совсем другой оперы. Он поднимает руку и принимается прищелкивать пальцами в такт. На тыльной стороне кисти белеет маленький шрам-полумесяц.

Чак слышит, как меняется ритм, становясь более экзотичным, и на мгновение почти приходит в себя, чуть было не идет прочь. Но потом думает: К черту, законом не запрещается танцевать на улице. Он отступает назад, чтобы не споткнуться о свой портфель, кладет руки на бедра и делает резкий поворот кругом. Как в те далекие приснопамятные времена, когда «Ретро» играли «Satisfaction» или «Walking the Dog». Кто-то смеется, кто-то аплодирует. Он снова делает поворот, полы его пиджака разлетаются, словно крылья. Он вспоминает, как они отплясывали на пару с младшей сестренкой. Она была мелкой противной козявкой и сквернословила не по годам, но танцевала шикарно. Ловила волну только так.

Сам Чак уже много лет не ловил эту волшебную, упоительную волну, но сейчас каждое его движение ощущается правильным и идеальным. Крутанувшись на одной ноге, он сцепляет пальцы у себя за спиной, как школьник, вызванный к доске, и исполняет лунную походку на месте перед своим портфелем.

Барабанщик с изумлением и восторгом кричит ему:

– Круто!

Барабанщик наращивает темп, переключается с ковбелла на напольный том, жмет на педаль, продолжая оглаживать палочкой звонкий хай-хэт. Вокруг собираются люди. Деньги льются потоком в Волшебную Шляпу: не только монеты, но и бумажные купюры. Здесь что-то происходит.

Два молодых человека в одинаковых беретах и футболках с эмблемой «Радужной коалиции» стоят впереди небольшой толпы. Один из них бросает в шляпу бумажку, похоже, в пять долларов, и кричит:

– Давай, мужик! Жарь!

Чак не нуждается в подбодрениях со стороны. Он поймал свою волну. Банковское дело в двадцать первом веке напрочь вылетело из его головы. Он расстегивает пиджак, небрежным движением откидывает полы назад, по-ковбойски затыкает большие пальцы за ремень и лихо садится на полушпагат. После чего выдает бодрый квикстеп. Барабанщик смеется, кивает и говорит:

– Жжешь, отец! Жжешь не по-детски.

Толпа растет, шляпа стремительно наполняется, сердце Чака не просто колотится, а буквально выскакивает из груди. Так недолго словить инфаркт, но ему все равно. Его сыну, наверное, было бы стыдно за отца, но сына здесь нет. В очередной раз крутанувшись на одной ноге, он оказывается лицом к лицу с красивой молодой женщиной, стоящей рядом с парнями в беретах. На ней полупрозрачная розовая блузка и красная юбка с запа́хом. Она завороженно смотрит на него широко распахнутыми глазами.

Чак протягивает к ней руки, улыбается, щелкает пальцами.

– Пойдем, сестренка, – говорит он. – Пойдем танцевать.

Джаред уверен, что она не пойдет – слишком уж робкая с виду, – но она медленно делает шаг навстречу мужчине в сером костюме. Может, Волшебная Шляпа и вправду волшебная.

– Пляши! – кричит один из парней в беретах.

Его приятель подхватывает, хлопая в такт барабанам Джареда:

– Пляши, пляши!

Дженис улыбается – это улыбка из серии «а пошло все к черту», – швыряет сумку рядом с портфелем Чака и берет его за руки. Джаред бросает свой прежний ритм и начинает работать под Чарли Уоттса, стучит, как солдат-барабанщик на марше. Крутанув девушку, как юлу, мистер Бизнесмен кладет руку на ее тонкую талию, привлекает ее к себе, и вот они уже кружатся в лихом квикстепе, мимо барабанов Джареда и дальше, почти до угла здания «Уолгринз». Дженис отстраняется от партнера, шаловливо грозит ему пальцем, потом возвращается в его объятия и хватает его за руки. Словно они репетировали выступление миллион раз, он снова садится на полушпагат, и она проскальзывает у него между ног. Смелый шаг, даже дерзкий: ее юбка распахивается, открывая прелестное стройное бедро. В толпе зрителей слышатся изумленные вздохи. Оттолкнувшись рукой от земли, Дженис легко поднимается на ноги. Она звонко смеется.

– Все, я больше не могу, – говорит Чак, хватаясь за сердце. – Не могу…

Она подлетает к нему, кладет руки ему на плечи, и, как выясняется, он еще может. Очень даже может. Он хватает ее за талию, чуть ли не бросает через бедро и бережно ставит на землю. Он поднимает ее левую руку и держит, пока она кружится, как очумелая балерина. Зрителей собралось больше сотни. Они толпятся на тротуаре, кто-то даже стоит на проезжей части. Толпа то и дело взрывается аплодисментами.

Джаред проходится дробью по всем барабанам, бьет по тарелкам и победно вскидывает палочки над головой. Зрители хлопают. Чак и Дженис глядят друг на друга, оба красные и запыхавшиеся. Волосы Чака, в которых уже появилась первая седина, липнут к вспотевшему лбу.

– Что мы делаем? – спрашивает Дженис. Теперь, когда барабаны умолкли, она выглядит совершенно ошеломленной.

– Понятия не имею, – говорит Чак. – Но это лучшее, что случилось со мной даже не знаю за сколько времени.

Волшебная Шляпа полна до краев.

– Еще! – кричит кто-то, и толпа дружно подхватывает его крик. Многие зрители уже приготовили телефоны, чтобы снять на видео следующий танец, и девушка вроде не против сплясать еще. Но она молодая, а Чак уже выдохся. Он смотрит на барабанщика и качает головой. Тот кивает в ответ: он все понимает. Интересно, думает Чак, многие ли успели заснять первый танец, и что скажет его жена, если увидит в Сети это видео? И что скажет сын? А если ролик разлетится по всему Интернету? Вряд ли, конечно, но вдруг… Что подумают в банке, если увидят, как их сотрудник, отправленный на конференцию в Бостон, трясет задницей на Бойлстон-стрит на пару с молоденькой девушкой, годящейся ему в дочери? Да, именно в дочери. Или в чьи-нибудь младшие сестры. Что он делает? Что на него нашло?

– Все, народ. Представление окончено, – говорит барабанщик. – Надо уметь вовремя остановиться.

– И мне уже пора домой, – говорит девушка.

– Подождите, – просит барабанщик. – Пожалуйста.

Спустя двадцать минут они сидят на скамейке у пруда в Бостонском городском парке. Джаред позвонил Маку. Чак с Дженис помогли Джареду разобрать барабанную установку и загрузить ее в микроавтобус. Зрители разошлись почти сразу, но кое-кто задержался: похвалить выступавших, выразить восхищение, бросить еще пару баксов в переполненную шляпу. По пути к парку – Чак и Дженис сидели бок о бок на заднем сиденье, кое-как примостив ноги между стопками комиксов на полу, – Мак ворчит, что им будет негде припарковаться. На стоянке у парка никогда не бывает свободных мест.

– Сегодня место найдется, – говорит Джаред. – Сегодня волшебный день.

И действительно, место находится. Прямо напротив «Времен года».

Джаред считает деньги. Кто-то бросил в Волшебную Шляпу бумажку в пятьдесят долларов. Наверное, тот парень в берете перепутал ее с пятеркой. Всего набралось больше четырехсот долларов. Джаред еще никогда столько не зарабатывал за одно выступление. И не надеялся заработать. Он сразу откладывает десять процентов для Мака (сам Мак стоит у пруда, кормит уток арахисовым печеньем, пакетик которого так кстати нашелся у него в кармане) и начинает делить остальное на три равные части.

– Ой, нет, – говорит Дженис, когда понимает, что он задумал. – Это все твое.

Джаред качает головой:

– Нет, мы разделим все поровну. Один я бы не заработал и половины от этих денег, даже если бы стучал до полуночи. – Как будто копы такое позволят. – Иногда мне удается собрать тридцать баксов, и это в самый удачный день.

У Чака уже начинает болеть голова, пока терпимо, но он точно знает, что к ночи она разболится по полной программе, и все же искренность этого парня заставляет его рассмеяться.

– Ладно, уговорил. Деньги мне не нужны, но, наверное, я честно их заработал. – Он тянет руку, чтобы потрепать Дженис по щеке, как иногда трепал по щеке ту несносную козявку, младшую сестренку их ведущего гитариста. – И вы тоже, леди.

– Где вы научились так танцевать? – спрашивает Джаред у Чака.

– У нас в школе был кружок танцев, назывался «Крутимся-вертимся». Но самым лучшим движениям я научился у бабушки.

– А ты? – спрашивает Джаред у Дженис.

– Я тоже в школе, – говорит она и краснеет. – На школьных танцах. А где ты учился играть на барабанах?

– Я самоучка. Как и вы. – Джаред смотрит на Чака. – Вы были великолепны сами по себе, но в паре с ней получился вообще отпад. Знаете что? Мы могли бы зарабатывать на жизнь уличными выступлениями. Я уверен, мы запросто сможем добиться богатства и славы.

На какой-то безумный миг Чак и вправду задумывается об этой невероятной возможности и видит, что девушка тоже задумалась. Не всерьез, а как это бывает, когда предаешься мечтам о какой-то совсем другой жизни. О жизни, в которой ты профессионально играешь в бейсбол, покоряешь Эверест или поешь дуэтом с Брюсом Спрингстином на огромном стадионе. Чак снова смеется и качает головой. Девушка убирает в сумку свою треть выручки и тоже смеется.

– Это все благодаря вам, – говорит Джаред Чаку. – Ведь вы могли пройти мимо… Что заставило вас остановиться? Почему вы начали танцевать?

Чак честно думает над ответом и пожимает плечами. Он мог бы сказать, что ему вспомнилась его старая группа и как он отплясывал на выступлениях «Ретро» во время инструментальных проигрышей, вовсю выкаблучивался на сцене и вихлял микрофонной стойкой между ног, но дело не в этом. Если по правде, никогда прежде он не танцевал так свободно и воодушевленно, даже в старших классах, когда был молод, подвижен и рьян, когда его еще не донимали головные боли, когда ему нечего было терять.

– Это волшебство, – говорит Дженис и смеется. Она сама не ожидала, что сегодня будет смеяться. Плакать – да. Но не смеяться. – Как твоя шляпа.

Возвращается Мак.

– Джар, нам пора ехать. Иначе весь твой заработок уйдет на оплату штрафа за парковку.

Джаред встает.

– Ребята, вы точно уверены, что не хотите сменить профессию? Вместе мы поставим на уши весь Бостон, от Бикон-Хилла до Роксбери. Сделаем себе имя.

– Завтра мне надо быть на конференции, – говорит Чак. – А в субботу я улетаю домой. К жене и сыну.

– А у меня одной ничего не получится, – улыбается Дженис. – Я буду как Джинджер без Фреда.

– Понял, – говорит Джаред и раскрывает объятия. – Но перед прощанием надо обняться. Всем вместе.

Они обнимаются. Чак знает, что Джаред и Дженис чувствуют запах его пота – костюм придется сдавать в химчистку, причем в интенсивную, – а он чувствует запах их пота. Но это не страшно. Девушка очень верно заметила про волшебство. Иногда волшебство происходит. Маленькое, невеликое волшебство. Из той серии, когда ты случайно находишь забытую двадцатку в кармане старой куртки.

– Уличные музыканты навсегда, – говорит Джаред.

Чак Кранц и Дженис Халлидей повторяют за ним.

– Уличные музыканты навсегда, – говорит Мак. – Круто, да. А теперь, Джар, пора двигать, пока не пришла контролерша.

Чак говорит Дженис, что ему надо в отель «Бостон», неподалеку от торгового центра «Пруденшел», и если им по пути, то можно пройтись вместе. Им по пути. Изначально Дженис собиралась дойти пешком до Фенуэя, предаваясь горестным мыслям о бывшем бойфренде и скорбно беседуя со своей сумкой, но теперь передумала. Она говорит, что сядет в метро на Арлингтон-стрит.

Он провожает ее до станции, и уже перед самым входом она оборачивается к нему и говорит:

– Спасибо за танец.

Он отвешивает галантный поклон.

– Спасибо вам.

Чак наблюдает, как она спускается по лестнице, затем возвращается на Бойлстон. Он идет медленно, потому что у него ноет спина, гудят ноги, а голова прямо раскалывается. У него никогда в жизни не было таких сильных головных болей. Они начались пару месяцев назад. Если так будет продолжаться и дальше, ему, наверное, придется пойти к врачу. Он уже догадывается, в чем дело.

Но врач пока подождет. И мрачные мысли пока подождут. Тем более что все, может быть, обойдется. А сегодня он собирается побаловать себя хорошим ужином – почему нет, он это заслужил – и бокалом вина. Хотя лучше взять минералку. От вина голова разболится еще сильнее. После ужина – с непременным десертом – он позвонит Джинни и скажет, что ее муж вполне может стать однодневной интернет-сенсацией. Скорее всего этого не произойдет. Наверняка прямо в эти минуты кто-то снимает на видео собаку, жонглирующую пустыми пластиковыми бутылками, или козла, курящего сигару, но лучше заранее предупредить человека. На всякий случай.

Проходя мимо места, где стояла барабанная установка, он вспоминает вопросы, заданные Джаредом: что вас заставило остановиться и почему вы начали танцевать? Он по-прежнему не знает ответов, да и нужны ли они?

Позже он утратит способность ходить, не говоря уже о способности танцевать с младшей сестрой на Бойлстон-стрит. Позже он утратит способность пережевывать пищу и будет питаться только пюре и супами. Позже он утратит способность различать сон и явь и погрузится в такую боль, что из всех вопросов останется только один: зачем Бог создал этот мир? Позже он забудет имя жены. Но будет помнить – вернее, иногда вспоминать, – как остановился на улице, поставил портфель на асфальт и начал танцевать под ритм барабанов, и ему будет казаться, что именно для того Бог и создал мир. Только для этого.

Акт I: В меня помещается много всего

1

Чак с нетерпением ждал, когда родится младшая сестренка. Мама сказала, что он сможет подержать ее на руках, если будет очень осторожен. Он очень хотел, чтобы у него была младшая сестренка. И, конечно, он очень хотел, чтобы у него были родители, но эти желания не сбылись из-за обледенелого участка на эстакаде шоссе I-95. Гораздо позже, уже в университете, Чак сказал своей девушке, что прочел кучу книг и посмотрел кучу фильмов, в которых родители главного героя погибают в автомобильной аварии, но у него нет никого из знакомых, с кем такое случилось в реальной жизни. Только с ним.

Девушка надолго задумалась и вынесла свой вердикт:

– Я уверена, что такое случается повсеместно, хотя родители погибают не только в автомобильных авариях, но и в пожарах, торнадо, ураганах, землетрясениях и при сходе лавин на горнолыжных курортах. И это лишь некоторые из возможных вариантов. Не мни себя главным героем – ты являешься им лишь в собственной голове.

Она была поэтессой и нигилисткой. Их отношения продержались только семестр.

Чака не было в той машине, сорвавшейся с эстакады, потому что родителям захотелось устроить себе романтическое свидание и пообедать вдвоем, а Чака оставили у бабушки с дедушкой, которых он тогда еще называл зэйдэ и бобэ[10] (и называл так до третьего класса, после чего одноклассники начали над ним потешаться, и он стал называть бабушку с дедушкой «бабулей» и «дедулей» на американский манер). Алби и Сара Кранцы жили на той же улице и, разумеется, взяли Чака к себе после гибели его родителей. Тогда он впервые ощутил себя сиротой. Ему было семь лет.

В течение года – может быть, даже полутора лет – в их доме царило неизбывное горе. Старшие Кранцы потеряли не только сына и невестку, но и внучку, до рождения которой оставалось три месяца. Ей уже выбрали имя: Алисса. Когда Чак сказал, что имя похоже на шум дождя, мама заплакала и рассмеялась одновременно.

Он навсегда это запомнил.

Конечно, он знал и других бабушку с дедушкой, ездил к ним каждое лето, но не воспринимал их как близких, родных людей. Для него они оставались по сути чужими. Когда он стал сиротой, они часто звонили, справлялись, как у него дела, как учеба, и он продолжал ездить к ним летом; Сара (она же бобэ, она же бабуля) сопровождала его в самолете. Но мамины родители все равно оставались для Чака почти незнакомцами, чужестранцами из Оклахомы. Они присылали ему подарки на день рождения и на Рождество – особенно на Рождество, потому что бабуля с дедулей его не справляли, – но не играли особенной роли в жизни Чака, как школьные учителя, которые меняются каждый год, когда ты переходишь в следующий класс.

Чак первым снял метафорический траур и тем самым помог своим бабушке с дедушкой (старым, да, но не древним) справиться с их собственным горем. Когда ему было десять, бабуля с дедулей свозили его в Диснейуорлд. Они сняли двухкомнатный номер в гостинице, ночью дверь между смежными комнатами стояла открытой, и Чак лишь однажды услышал, как бабушка плачет. В основном в ту поездку они веселились.

По возвращении домой они сохранили часть этого радостного настроения. Чак все чаще стал слышать, как бабушка напевает, занимаясь делами на кухне, а иногда поет в голос под радио. После аварии, в которой погибли родители Чака, Кранцы питались в основном едой навынос (а дедуля еще забивал все контейнеры для вторсырья бутылками из-под «Будвайзера»), но после поездки в Диснейуорлд бабуля вновь начала готовить. И кормить внука правильной домашней едой, от которой прежде тощий мальчик быстро набрал вес.

За готовкой ей нравилось слушать рок-н-ролл. Чак втайне считал, что бабуля слегка старовата для такой музыки, но она явно ее любила. Когда Чак заходил в кухню в надежде разжиться печеньем или сделать себе бутерброд с белым хлебом и коричневым сахаром, бабуля нередко протягивала ему руки и щелкала пальцами.

– Потанцуй со мной, Генри, – говорила она.

Его звали Чаком, не Генри, но обычно он не отказывался потанцевать с бабушкой. Она научила его джиттербагу и еще нескольким быстрым танцам. Она говорила, что есть еще много разных движений и танцев, но она не сумеет их изобразить, с ее-то скрипучей спиной.

– Но я все равно тебе их покажу, – сказала она и однажды в субботу принесла из проката целую стопку видеокассет. «Время свинга» с Фредом Астером и Джинджер Роджерс, «Вестсайдскую историю» и фильм, ставший у Чака любимым, «Поющие под дождем», где Джин Келли танцует с фонарным столбом.

– Смотри и учись, – сказала она. – Ты прирожденный танцор.

Однажды, когда они пили холодный чай после особенно зажигательной пляски под «Higher and Higher» Джеки Уилсона, Чак спросил у бабули, какой она была в школе.

Бабушка рассмеялась:

– Я была настоящей кусит[11]. Только не говори зэйдэ, что я это сказала. Дед у нас старомодный, он не поймет.

Чак ничего не сказал дедушке.

И ни разу не поднялся в башенку.

Тогда еще нет.

Конечно, он спрашивал об этой башенке, и не раз. Что там внутри, какой открывается вид из окна, почему дверь всегда заперта? Бабушка говорила, что там нет ничего интересного, а дверь заперта потому, что пол еле держится и может вообще провалиться. Дедушка говорил то же самое и добавлял, что из окна башенки открывается вид на ближайший торговый центр, не бог весть какие красоты. Но однажды, незадолго до одиннадцатого дня рождения Чака, дедушка все-таки проговорился и сказал правду. Пусть не всю правду, но какую-то ее часть.

2

Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, это общеизвестно. А после гибели сына, невестки и не успевшей родиться внучки (Алиссы, чье имя похоже на шум дождя) Алби Кранц крепко запил. Если бы он тратил деньги не на покупку продукции «Анхойзер-Буш», а на приобретение ее акций, у него бы, наверное, набрался контрольный пакет. Он мог позволить себе тратить деньги на пиво, потому что был пенсионером, причем весьма обеспеченным пенсионером, и пребывал в черной депрессии.

После поездки в Диснейуорлд он ограничил свое потребление спиртного бокалом вина за обедом или бутылочкой пива за просмотром бейсбольного матча. По большей части. Время от времени – поначалу раз в месяц, потом раз в два месяца – дедушка Чака надирался всерьез. Всегда только дома, всегда тихо и мирно. На следующий день он ходил заторможенный и почти ничего не ел, но уже к вечеру возвращался в норму.

В один из таких запойных вечеров, когда «Янкиз» громили «Ред сокс», а Алби Чак приближался к десятой бутылке «Будвайзера», Чак снова заговорил с ним о башенке. Просто для поддержания разговора. При отставании «Соксов» на девять очков матч получался не слишком захватывающим.

– Я думаю, там из окна виден не только торговый центр, – сказал Чак.

Дедуля надолго задумался, потом взял пульт и отключил звук в телевизоре, оборвав на полуслове рекламу месячника пикапов «Форда». (Дед всегда говорил, что «Форд» расшифровывается как «Фатальная ошибка разработки и дизайна».)

– Оттуда видно больше, чем тебе бы хотелось видеть, малыш, – сказал он. – Вот почему башня закрыта.

Чак почувствовал, как у него по спине пробежал холодок, жутковатый, но не то чтобы совсем неприятный. Почему-то ему сразу вспомнились Скуби-Ду и его друзья, охотящиеся на привидений. Он хотел уточнить, что имел в виду дедушка, но что-то подсказало ему – та взрослая часть, которая еще не сформировалась у десятилетних мальчишек, но которая уже начинает проявляться, – в общем, что-то ему подсказало, что лучше молчать. Молчать и ждать.

– Знаешь, Чаки, в каком стиле построен наш дом?

– В викторианском.

– Все верно. И это не подделка, а самый что ни на есть настоящий викторианский дом. Он был построен в тысяча восемьсот восемьдесят пятом, с тех пор несколько раз перестраивался, но башня была здесь с самого начала. Мы с твоей бобэ купили его за бесценок, когда обувной бизнес пошел в гору. Мы тут живем с тысяча девятьсот семьдесят первого, и за все эти годы я заходил в ту треклятую башню не больше полдюжины раз.

– Потому что там прогнил пол? – спросил Чак, старательно изображая подкупающую наивность.

– Потому что там полно призраков, – сказал дедушка, и Чак опять ощутил пробежавший по спине холодок. На этот раз очень даже неприятный. Хотя, может быть, дедушка пошутил. В последнее время он начал шутить. Так же, как бабушка начала танцевать. Дед отпил пива. Рыгнул. Его глаза покраснели. – Дух Будущих Святок. Помнишь этого призрака, Чаки?

Чак кивнул. Каждый год, в канун Рождества, они смотрели «Рождественскую песнь», хотя Рождество не справляли. Но Чак все равно не понимал, о чем говорит дедушка.

– С парнишкой Джеффри оно приключилось практически сразу, – сказал дедушка, сосредоточенно глядя в телевизор, но Чак сомневался, что он видит происходящее на экране. – А вот с Генри Питерсоном… тут вышло дольше. Прошло года четыре. Или, может, пять лет. К тому времени я почти и забыл, что я там видел. – Он указал большим пальцем на потолок. – После этого я поклялся себе: больше туда ни ногой. Но все равно ведь поперся, и очень зря. Из-за Сары… твоей бобэ… и хлеба. Ждать – это хуже всего. Ты сам поймешь, Чаки, когда…

В кухне хлопнула дверь. Это вернулась бабушка. Она ходила к соседке, миссис Стэнли, чтобы отнести ей куриный бульон, потому что та приболела. Так сказала бабуля, но даже в свои десять лет Чак понимал, что была и другая причина. Миссис Стэнли знала все сплетни и слухи, ходившие по округе («Та еще йенте[12]», – говорил о ней дедушка), и охотно делилась ими с каждым, кто хотел слушать. Обычно после походов к соседке бабушка пересказывала все новости деду, предварительно попросив Чака выйти из комнаты. Но «выйти из комнаты» не означает, что нельзя слушать под дверью.

– Кто такой Генри Питерсон, дедуль? – спросил Чак.

Но дедушка слышал, что его жена пришла домой. Он сел попрямее и отставил в сторону пиво.

– Ты гляди! – крикнул он, вполне убедительно изображая трезвость (впрочем, бабушку все равно не обманешь). – «Соксы» взяли все базы!

3

Под конец восьмого иннинга бабуля отправила дедушку в магазин за молоком для утренних хлопьев Чака.

– И не вздумай садиться за руль. Иди пешком, хоть чуть-чуть протрезвеешь.

Дедушка не стал возражать. Он вообще редко спорил с бабулей, а если пытался с ней спорить, результат получался неутешительный. Когда он ушел, бабушка – бобэ – села на диван рядом с Чаком и приобняла его одной рукой. Чак положил голову на ее мягкое, уютное плечо.

– Он рассказывал о своих призраках, да? Которые водятся в башне?

– Э… да. – Врать было бесполезно; бабушка всегда знала, когда ей врут. – А там правда есть призраки? Ты их видела?

Бабушка фыркнула.

– А ты сам как думаешь, хантль[13]? – Только потом Чак поймет, что это был не ответ. – Я бы не обращала внимания на россказни зэйдэ. Он замечательный человек, но иногда пьет слишком много. И сразу садится на своих любимых коньков. Ты наверняка понимаешь, о чем я.

Да, Чак понимал. Никсон должен сидеть в тюрьме; фейгелесы[14] захватили американскую культуру и превратили в сплошную голубизну; конкурсы красоты типа «Мисс Америка» (бабушка их любила) – как есть стриптиз и мерзость. Но никогда раньше дед не говорил о призраках в башне. По крайней мере, не говорил Чаку.

– Бобэ, а кто такой парнишка Джеффри?

Она тяжело вздохнула.

– Это очень печальная история, Мальчак. – (Это была ее любимая шутка: мальчик Чак, Мальчак.) – Он жил на соседней улице. Его насмерть сбил пьяный водитель, когда он выбежал на дорогу за укатившимся мячиком. Это было давным-давно. Если дед говорил, будто заранее знал, что так и случится, потому что увидел, как оно будет, он просто ошибся. Или выдумал шутки ради.

Бабушка всегда знала, когда Чак ей врал; в тот вечер Чак понял, что он тоже знает, когда бабушка врет ему. Все сразу стало понятно по тому, как она отвела взгляд и уставилась в телевизор, словно ее очень заинтересовало происходящее на экране, хотя Чак точно знал, что бабушке по барабану любой бейсбол, даже чемпионат Мировой серии.

– Пить ему надо меньше, – сказала бабушка, и на этом разговор завершился.

Может быть, так и было. Может быть. Но с того вечера Чак начал бояться башенки с ее вечно запертой дверью на вершине короткой (всего шесть ступенек) узкой лестницы, которую освещала единственная голая лампочка, свисавшая с потолка на черном проводе. Однако не зря говорят, что страх притягателен, и иногда, когда бабушки с дедушкой не было дома, Чак отваживался подняться по этой лестнице. Он вставал перед дверью, трогал висячий замок, морщился, если тот бряцал (ведь шум мог потревожить призраков, обитавших в башне), и быстро спускался, с опаской оглядываясь на дверь. Легко было вообразить, как замок открывается и падает на пол. Как дверь скрипит на несмазанных петлях. Если бы что-то подобное произошло, Чак бы, наверное, умер от страха.

4

Подвал же, напротив, был вовсе не страшным. Его хорошо освещали яркие люминесцентные лампы. Когда дедушка вышел на пенсию и продал свою сеть обувных магазинов, он устроил в подвале столярную мастерскую, где проводил много времени. Там всегда приятно пахло опилками. В самом дальнем углу, вдали от строгальных, ленточнопильных и шлифовальных станков, трогать которые строго-настрого запрещалось, Чак нашел большую коробку, набитую старыми дедушкиными книжками о братьях Харди. Истории были хоть и старомодными, но интересными. Однажды Чак сидел в кухне, читал «Зловещий указатель» и ждал, когда бабушка вынет из духовки противень с печеньем. Вдруг она подошла и вырвала книжку у него из рук.

– Ты все-таки достоин лучшего, Мальчак. Пора повышать свой читательский уровень. Сиди здесь, никуда не уходи.

– Я только-только дошел до самого интересного! – возмутился Чак.

Бабушка фыркнула, как умеют фыркать только еврейские бобэ.

– Ничего интересного здесь быть не может, – сказала она и ушла, забрав книжку.

Взамен она принесла Чаку «Убийство Роджера Экройда».

– Вот тебе стоящий детектив, – сказала она. – По-настоящему интересный. Не тупые истории про каких-то подростков, которые носятся как очумелые. Считай, что это твое приобщение к большой литературе. – Она на секунду задумалась. – Ладно, это, конечно, не Сол Беллоу, но тоже неплохо.

Чак начал читать исключительно для того, чтобы угодить бабушке, но вскоре увяз с головой. За год он прочитал почти две дюжины романов Агаты Кристи, из них пару-тройку о мисс Марпл, но Эркюль Пуаро ему нравился больше. Месье Пуаро с его щегольскими усами и могучим мозгом из «маленьких серых клеточек». Однажды во время летних каникул Чак читал «Убийство в “Восточном экспрессе”», лежа в гамаке на заднем дворе, и его взгляд случайно упал на башенку на крыше дома. Интересно, подумал Чак, а как месье Пуаро приступил бы к расследованию этой тайны.

Ага, сказал он себе. А потом: Voilà[15], – так было даже лучше.

Когда бабушка в следующий раз испекла черничные кексы, Чак спросил, можно ли отнести несколько штук миссис Стэнли.

– Как хорошо ты придумал, – сказала бабушка. – Конечно, можно. Только прежде чем переходить через улицу, обязательно убедись, что там нет машин.

Она всегда так говорила, когда он собирался куда-то пойти. И теперь, когда Чак задействовал свои маленькие серые клеточки, он подумал, что, возможно, бабушка напоминает ему об этом не просто так. Возможно, она постоянно держит в голове случай с малышом Джеффри.

Бабушка была полноватой (и с годами полнела все больше), но миссис Стэнли была по-настоящему толстой, раза в два толще бабушки. Пожилая вдова, она кряхтела при каждом шаге, дышала с присвистом, как проколотая шина, из которой выходит воздух, и вечно ходила в одном и том же розовом шелковом халате. Чака мучило смутное чувство вины, что он заявится к ней с угощением, которое явно не будет способствовать похудению, но ему надо было добыть информацию.

Она поблагодарила его за кексы и спросила – он был уверен, что так и будет, – не зайдет ли он в гости.

– Я заварю чай!

– Спасибо, – сказал Чак. – Я не пью чай, но с удовольствием выпил бы молока.

Они уселись за стол в маленькой кухне, залитой ярким июньским солнцем, и миссис Стэнли спросила, как дела у Алби и Сары. Чак, памятуя о том, что все, что он скажет за этим столом, станет известно всему кварталу уже сегодня, ответил, что у них все хорошо. Но Пуаро говорил, что для того, чтобы что-нибудь получить, надо что-нибудь дать, и поэтому Чак добавил, что бабушка собирает одежду для лютеранского приюта для бездомных.

– Твоя бабушка – святая женщина, – сказала миссис Стэнли, явно разочарованная столь скудными сведениями. – А как твой дедушка? Как эта бяка у него на спине? Он был у врача?

– Да, – ответил Чак и отпил молока. – Ему срезали родинку и отправили ее на анализ. Анализ хороший.

– Слава богу!

– Да, – кивнул Чак. Кое-что отдав, он теперь ощущал себя вправе кое-что получить. – Они с бабушкой говорили о каком-то Генри Питерсоне. Я так понял, он умер.

Внутренне он был готов к неудаче; может быть, миссис Стэнли никогда даже не слышала о Генри Питерсоне. Но она широко распахнула глаза – так широко, что Чак даже всерьез испугался, как бы они не вывалились из глазниц, – и схватилась за горло, словно подавившись кусочком кекса.

– Ох, это такая печальная история! Такая ужасная история! Он работал бухгалтером в магазине у твоего дедушки. И в других компаниях тоже. – Миссис Стэнли наклонилась вперед, ворот халата слегка распахнулся, явив взору Чака необъятный бюст, такой огромный, что он казался галлюцинацией. – Он покончил с собой, – прошептала она, по-прежнему держа руку на горле. – Повесился!

– Его обвинили в растрате? – спросил Чак. В детективах Агаты Кристи было много растрат. И еще шантажа.

– Что? Господи, конечно, нет! – Она сжала губы, словно пыталась сдержать слова, явно не предназначенные для ушей невинного ребенка, сидящего перед ней. Если так, то ее природная склонность разбалтывать все (всем и каждому) возобладала. – Его жена сбежала с каким-то юнцом! Кажется, даже несовершеннолетним, а ей было уже за сорок! Как тебе такой поворот?

Чак не знал, что ответить. Ему пришло на ум только «Ого!» – но и этого оказалось вполне достаточно.

Вернувшись домой, он взял с полки блокнот и записал: Д. видел призрак мальчика Джеффри незадолго до его гибели. Видел призрак Г. Питерсона за 4–5 лет до его смерти. Тут Чак помедлил, нервно покусывая кончик ручки. Ему не хотелось записывать следующую мысль, но он был обязан ее записать. Настоящему детективу надо учитывать все улики.

Сара и хлеб. ОН ВИДЕЛ В БАШНЕ ПРИЗРАК БАБУШКИ???

Ответ казался вполне очевидным. Иначе как объяснить фразу деда, что ждать – это хуже всего?

Теперь мне тоже придется ждать, подумал Чак. Ждать и надеяться, что это все полный бред.

5

В конце шестого класса, в последний день перед каникулами, мисс Ричардс – очень милая, чуть прихиппованная молодая учительница, которая категорически не умела держать дисциплину в классе и, вероятно, сама недолго продержалась в системе школьного образования, – пыталась читать на уроке литературы избранные места из «Песни о себе» Уолта Уитмена. Попытка не удалась. Ребята буянили и шумели, им не хотелось поэзии, им хотелось, чтобы этот день поскорее закончился и начались долгожданные летние каникулы. Чак тоже не слушал, кидался в соседей жеваной бумагой и украдкой показывал Майку Эндерби средний палец, когда мисс Ричардс смотрела в книгу, но одна строчка застряла в его сознании и заставила выпрямиться за партой.

Когда прозвенел звонок, все ребята дружно бросились к выходу, но Чак замешкался в классе. Мисс Ричардс сидела за своим столом и легонечко дула на прядь волос, упрямо падавшую ей на лоб. Заметив, что Чак не уходит, она устало ему улыбнулась.

– Замечательный получился урок, да?

Чак умел распознать сарказм, даже мягкий, даже тот, объектом которого являлся сам говоривший. В конце концов, он был евреем. Наполовину.

– А что значит та строчка, где он говорит: «Я огромен, в меня помещается много всего»?

Ее улыбка сразу оживилась. Подперев подбородок ладонью, мисс Ричардс пристально посмотрела на Чака. У нее были очень красивые серые глаза.

– А ты сам как думаешь?

– Все люди, которых он знает? – предположил Чак.

– Да, – кивнула она. – Но, может быть, и не только. Наклонись-ка ко мне.

Он наклонился над ее столом, где лежал классный журнал и сборник «Поэты Америки». Очень бережно и осторожно она прижала ладони к его вискам. Ладони были прохладными. Это было приятно, так приятно, что его пробрала легкая дрожь.

– Что у меня между ладонями? Только люди, которых ты знаешь?

– Не только, – сказал Чак. Он подумал о маме и папе, о своей младшей сестренке, которую ему так и не довелось подержать на руках. Об Алиссе, чье имя похоже на шум дождя. – Еще воспоминания.

– Да, – сказала она. – Все, что ты видишь. Все, что ты знаешь. Целый мир, Чак. Самолеты в небе, крышки люков на улицах. С каждым прожитым годом этот мир у тебя в голове будет становиться все больше и ярче, все сложнее и детальнее. Понимаешь, что я пытаюсь сказать?

– Кажется, да, – кивнул Чак, ошеломленный этой простой мыслью. У него в голове, в этой хрупкой черепной коробке, помещается целый мир! Он подумал о малыше Джеффри, сбитом машиной. Подумал о Генри Питерсоне, который болтался мертвым в петле (ему долго снились кошмары на эту тему). Их миры канули в небытие, в темноту. Будто комната, когда выключаешь свет.

Мисс Ричардс убрала руки и с беспокойством взглянула на Чака:

– У тебя все нормально, Чаки?

– Да, – сказал он.

– Ну, иди отдыхай. Ты хороший мальчик. Я рада, что ты у меня учился.

Он направился к выходу, но замешкался на пороге.

– Мисс Ричардс, вы верите в призраков?

Она надолго задумалась.

– Мне кажется, настоящие призраки – это наши воспоминания. А те призраки, которые воют и гремят цепями в коридорах старинных замков, бывают только в кино и в книгах.

И, может быть, еще в башне в дедушкином доме, подумал Чак.

– Хорошего тебе лета, Чаки.

6

Лето было хорошим до тех пор, пока не умерла бабушка. Это случилось в августе, средь бела дня. В магазине, у всех на глазах. Не самая славная смерть, даже, наверное, слегка унизительная, но зато люди на похоронах могли смело сказать: «Слава богу, она умерла без мучений». Другая фраза, звучавшая на поминальной службе: «Она прожила долгую, достойную жизнь», – не совсем соответствовала действительности; Саре Кранц было немногим за шестьдесят. Она даже не дожила до шестидесяти пяти.

Дом Кранцев на Пилчед-стрит вновь наполнился неизбывной печалью, и на этот раз не было никакой поездки в Диснейуорлд, обозначавшей начало возвращения к нормальной жизни. Чак снова стал называть бабушку «бобэ», по крайней мере в собственных мыслях, и часто плакал по ночам. Рыдал, уткнувшись лицом в подушку, чтобы дедушка ничего не услышал и не расстроился еще больше. Иногда он шептал: «Бобэ, я по тебе скучаю. Бобэ, я тебя люблю», – пока не проваливался в тяжелый, беспокойный сон.

Дедушка носил траурную повязку на рукаве. Он заметно осунулся, похудел, перестал отпускать шутки и выглядел гораздо старше своих семидесяти лет. И все-таки Чак ощущал (или думал, что ощущает), что дедушке как будто легче дышалось. И его можно было понять. Когда постоянно живешь с грузом страха в ожидании неизбежного и неизбежное наконец наступает, человеку становится легче, что все уже позади. Разве нет?

После смерти бобэ Чак перестал ходить к двери в башню, но в самом конце летних каникул, за пару дней до начала учебного года, пошел в магазин, где у бабушки случился сердечный приступ. Он купил лимонад и батончик «Кит-Кат» и спросил у продавца, где именно находилась та покупательница, которая умерла прямо в торговом зале. Продавец, обильно покрытый татуировками парень лет двадцати, с зализанными назад светлыми волосами, противно усмехнулся:

– Тебе, мелкий, зачем эта жуть? Ты что… я не знаю… решил податься в маньяки?

– Это была моя бабушка, – ответил Чак. – Моя бобэ. Я был в бассейне, когда это случилось. Вернулся домой, и дедушка мне сказал, что она умерла.

Продавец вмиг перестал улыбаться.

– Прости, парень. Она стояла там. В третьем проходе.

Чак пошел в третий проход, заранее зная, что там увидит.

– Она потянулась за хлебом, – сказал продавец, – и вот тут-то оно и случилось. Она, когда падала, уронила почти все буханки с той полки. Ты извини, может, это излишние подробности.

– Нет, – сказал Чак и подумал: Эти подробности я и так уже знал.

7

Чак перешел в седьмой класс и учился теперь в средней школе Экер-Парк. На второй день учебы он прошел мимо доски объявлений рядом с дверью в секретариат – прошел, но тут же вернулся. Среди красочных объявлений о наборе в школьный оркестр, клуб активистов и различные спортивные секции висел плакат с изображением танцующей пары: мальчик и девочка застыли на середине движения, он поднял руку повыше так, чтобы она могла кружиться. Сверху яркими, разноцветными буквами было написано: «НАУЧИСЬ ТАНЦЕВАТЬ!» Снизу: «ОТКРЫТ НАБОР В ТАНЦЕВАЛЬНУЮ СТУДИЮ «КРУТИМСЯ-ВЕРТИМСЯ»! СКОРО ШКОЛЬНЫЙ ОСЕННИЙ БАЛ! СРАЗИ ВСЕХ НА ТАНЦПОЛЕ!»

Перед глазами у Чака с болезненной четкостью встала картина: бабушка в кухне протягивает к нему руки. Щелкает пальцами и говорит: «Потанцуй со мной, Генри».

После уроков он пришел в школьный спортивный зал, где его и еще девятерых нерешительно топчущихся на месте ребят горячо поприветствовала мисс Рорбахер, учительница физкультуры у девочек. Мальчишек, считая Чака, было всего трое. Трое мальчишек и семь девчонок. Все девчонки были выше мальчиков.

Один из мальчишек, Пол Малфорд, самый мелкий из всех – пять футов с кепкой, – попытался потихонечку улизнуть. Мисс Рорбахер перехватила его у дверей и притащила обратно.

– Нет, нет, нет, – сказала она со смехом. – Теперь ты мой.

Да, он попался. Они все попались. Мисс Рорбахер была настоящим «танц-монстром», и ничто не могло встать у нее на пути. Она врубила магнитофон и показала им вальс (Чак его знал), ча-ча-ча (Чак его знал), джаз-танец (Чак его знал) и самбу. Ее Чак не знал, но когда мисс Рорбахер включила «Tequila» группы «Champs» и показала им базовые шаги, он сразу же уловил, в чем тут дело, и мгновенно влюбился в самбу.

Он был, безусловно, лучшим танцором в их маленьком коллективе, и потому мисс Рорбахер обычно ставила его в паре с самыми неуклюжими девочками. Он понимал, что это требовалось, чтобы их подтянуть, и честно старался помогать партнершам, но ему самому было скучно. Впрочем, ближе к концу сорокапятиминутного занятия мисс Рорбахер все-таки проявляла к нему милосердие и ставила в паре с восьмиклассницей Кэт Маккой, лучшей танцовщицей среди девчонок. Чак не рассчитывал на романтику – Кэт была настоящей красавицей, старше его на год и выше на полголовы, – но ему нравилось с ней танцевать, и это было взаимно. Танцуя в паре, они мгновенно ловили ритм, и музыка переполняла обоих. Они смотрели друг другу в глаза (ей приходилось смотреть сверху вниз, и это, конечно, был полный облом – но что было, то было) и смеялись от радости.

Уже в самом конце занятия мисс Рорбахер разбивала их всех на пары (из-за нехватки мальчишек четырем девочкам приходилось танцевать друг с другом) и объявляла фристайл. Вольный танец. Постепенно все преодолели стеснение, раскрепостились, и у них начало получаться очень даже неплохо, хотя большинство явно не потянуло бы выступление на Копакабане.

На одном из занятий – дело было в октябре, всего за неделю до осеннего бала, – мисс Рорбахер включила «Billie Jean».

– А вот зацените, – сказал Чак и очень недурно исполнил лунную походку.

Ребята восторженно загалдели. У мисс Рорбахер отвисла челюсть.

– Боже мой, – сказала Кэт. – Покажи мне, как ты это делаешь!

Чак показал еще раз. Кэт попыталась повторить, но ей не удалось создать иллюзию скольжения назад.

– Сними туфли, – посоветовал Чак. – Попробуй в одних носках. Так легче скользить.

Кэт сняла туфли. На этот раз получилось гораздо лучше, и все дружно ей зааплодировали. Мисс Рорбахер тоже прошлась по Луне, а потом и все остальные принялись «луноходить» как сумасшедшие. Даже Дилан Мастерсон, самый неуклюжий из всех ребят, не отставал от других. В тот день занятие в «Крутимся-вертимся» завершилось на полчаса позже обычного.

Чак и Кэт вышли из школы вместе.

– Нам с тобой надо станцевать на осеннем балу, – вдруг сказала она.

Чак, который вовсе не собирался идти на бал, резко замер на месте и удивленно взглянул на нее.

– Не в смысле, что это будет свидание или типа того, – быстро добавила Кэт. – Я встречаюсь с Дагги Вентвортом… – Чак это знал. – Но это не значит, что нам нельзя показать класс на балу. Мне бы хотелось с тобой станцевать. А тебе?

– Я не знаю, – пробормотал он. – Я по сравнению с тобой коротышка. Все будут смеяться.

– Я уже все продумала, – сказала Кэт. – У моего старшего брата есть туфли на каблуках. Наверное, они будут не очень тебе велики. Хоть ты и мелкий, нога у тебя большая.

– Ну, спасибо, – насупился Чак.

Она рассмеялась и по-сестрински его обняла.

На следующее занятие в «Крутимся-вертимся» Кэт Маккой принесла туфли старшего брата. Чак, над которым и так насмехались в классе за то, что он занимается танцами, мысленно приготовился возненавидеть эти дурацкие туфли, но как только увидел их, сразу влюбился. С первого взгляда. Каблуки были высокими, носы – заостренными, а сами туфли – черными, как полночь в Москве. В похожих туфлях в свое время ходил Бо Диддли, один из родоначальников рок-н-ролла. Да, они оказались чуть-чуть велики… но туалетная бумага, набитая в эти острые носы, отлично решила проблему. И самое главное… их подошвы скользили. Во время фристайла, когда мисс Рорбахер включила «Caribbean Queen», пол в спортзале казался ледовым катком.

– Если ты поцарапаешь пол, уборщица тебя убьет, – сказала Тамми Андервуд. И, наверное, была права, но на полу не осталось ни единой царапинки. Шаг Чака был для этого слишком легким.

8

На школьный бал Чак пришел без пары, но оказалось, что так даже лучше, потому что все девочки из «Крутимся-вертимся» хотели с ним потанцевать. И особенно Кэт, поскольку Дагги Вентворт, ее парень, был категорически не приспособлен для танцев и весь вечер подпирал стену в компании своих друзей, которые с надменным видом угощались пуншем и снисходительно усмехались, поглядывая на танцующих.

Кэт то и дело спрашивала у Чака, когда же они наконец выступят со своим сногсшибательным номером, но он все тянул и тянул. Надо дождаться правильной музыки. Когда она заиграет, он сразу поймет, что это оно, говорил Чак. При этом он думал о бобэ.

Около девяти вечера, примерно за полчаса до окончания бала, правильная музыка заиграла. «Higher and Higher» в исполнении Джеки Уилсона. Чак решительно подошел к Кэт и протянул к ней руки. Она сбросила туфли, и, поскольку Чак был на каблуках, их с Кэт разница в росте стала менее заметна. Они вышли на середину зала, выдали на пару лунную походку – и произвели фурор. Остальные танцующие расступились, встали в круг и принялись хлопать в ладоши. Мисс Рорбахер, одна из дежурных учителей, следивших за порядком, хлопала вместе со всеми и кричала:

– Давайте, давайте!

И они дали. Они плясали под радостный гимн Джеки Уилсона, как Фред Астер, Джинджер Роджерс, Джин Келли и Дженнифер Билз, слитые воедино. В самом конце Кэт закружилась на месте, упала спиной вперед на подставленные руки Чака и взмахнула руками, как умирающий лебедь. Чак с размаху сел на шпагат, только чудом не разорвав брюки в промежности. Две сотни школьников одобрительно завопили, когда Кэт повернула голову и быстро поцеловала Чака в уголок рта.

– Еще! – крикнул кто-то из ребят, но Чак и Кэт лишь покачали головами. Они были еще очень юными, однако уже понимали, что надо уметь вовремя остановиться. Лучше все равно не получится.

9

За полгода до смерти от опухоли головного мозга (в тридцать девять, вот несправедливость), пока его разум был еще ясен (по большей части), Чак сказал жене правду о шраме у себя на руке. Не такое уж большое дело, да и предыдущая ложь была не такой уж большой, но жить ему оставалось всего ничего, и в этой стремительно убывающей жизни настал тот момент, когда надо было свести баланс к нулю. Жена лишь однажды спросила его о шраме (он и вправду был маленьким и почти незаметным), и тогда Чак сказал, что еще в школе подрался с одним мальчишкой, Дагом Вентвортом, который взбесился, что Чак танцевал с его девушкой на осеннем балу, и толкнул Чака прямо на сетчатый забор на школьном дворе.

– И что же случилось на самом деле? – спросила Джинни. Спросила не потому, что ей было важно знать правду. Просто ей показалось, что это важно для него самого. Ее мало интересовало, что было с ним в школе. Врачи говорили, что он вряд ли доживет до Рождества. Вот это действительно было важно.

Когда завершился их потрясающий танец и диджей поставил другую, более современную музыку, Кэт Маккой побежала к подружкам, которые хихикали, визжали и обнимали ее с пылом, на который способны только тринадцатилетние девчонки. Чак весь вспотел, ему было так жарко, что казалось, будто сейчас его щеки вспыхнут огнем. Он испытывал эйфорию. Ему хотелось лишь одного: оказаться где-нибудь, где темно и прохладно и где можно побыть наедине с собой.

Словно во сне, он прошел мимо Дагги и его друзей (которые не обратили на него внимания), открыл заднюю дверь спортзала и вышел во внутренний школьный двор. Прохладный воздух осеннего вечера вмиг остудил его горящие щеки, но не развеял его эйфорию. Чак поднял голову к небу, к миллиону сияющих звезд, и вдруг осознал, что за каждой звездой из этого миллиона прячутся еще миллионы невидимых ему звезд.

Вселенная безгранична, подумал он. В нее помещается много всего. В том числе и я сам, и конкретно сейчас я прекрасен. У меня есть законное право сказать о себе: я прекрасен.

Он прошелся лунной походкой под баскетбольным кольцом, двигаясь под музыку, что звучала у него внутри (когда Чак исповедовался перед Джинни, он не смог вспомнить, что это была за музыка, но «для протокола» сказал, что это был «Jet Airliner» группы «Steve Miller Band»), и закружился на месте, раскинув руки. Словно пытаясь обнять целый мир.

Боль обожгла правую руку. Не такая уж жуткая боль, если честно, но все же достаточно сильная, чтобы пробиться сквозь радостную эйфорию и вернуть Чака с небес на землю. Он посмотрел на тыльную сторону кисти. Там была кровь. Кружась, как дервиш, под бессчетными звездами, он случайно задел рукой сетчатое ограждение и поцарапался о торчавший кусок проволоки. Ранка была пустяковой, он даже не стал залеплять ее пластырем. Царапина зажила быстро. Хотя шрам остался. Крошечный белый шрам в форме полумесяца.

– И зачем было врать в первый раз? – Джинни улыбнулась, взяла его руку и поцеловала шрам. – Я бы еще поняла, если бы ты сочинил эту историю с дракой, чтобы похвастаться, как ты отделал первого школьного хулигана, но ты ничего такого не говорил.

Да, он такого не говорил, и у него не было ни малейших проблем с Дагги Вентвортом. Во-первых, Даг сам по себе был вполне добродушным, веселым увальнем. А во-вторых, с чего бы он стал обращать внимание на какого-то мелкого семиклашку по имени Чак Кранц?

Но тогда почему он соврал в первый раз, если не для того, чтобы выставить себя героем вымышленной истории? Потому что шрам был действительно важен, но совсем по другой причине. Шрам был частью истории, которую Чак не мог рассказать никому, пусть даже на месте старого викторианского дома, где прошло его детство, уже давно стояли многоквартирные высотки. На месте викторианского дома с привидениями.

Шрам значил больше, чем просто шрам, и Чак окружил его вымыслом, чтобы придать ему больше значения, не раскрывая истинного его смысла. Звучало не слишком логично, но это лучшее, что был способен измыслить его разрушающийся мозг, пораженный глиобластомой. Он наконец рассказал жене правду о происхождении шрама, а больше ей знать и не требовалось.

10

Дедушка Чака, его зэйдэ, умер от сердечного приступа через четыре года после того достопамятного осеннего бала. Это случилось на ступенях публичной библиотеки, куда Алби Кранц пришел сдавать «Гроздья гнева», книгу, которая, как он сказал, осталась такой же прекрасной, какой он ее запомнил. Чак учился в одиннадцатом классе, пел в школьной рок-группе и танцевал, как Джаггер, во время инструментальных проигрышей.

Дедушка оставил ему все, чем владел. Земельный участок при доме, когда-то довольно обширный, значительно сократился с тех пор, как дедушка вышел на пенсию, но денег, вырученных с продажи, хватило Чаку на оплату всего обучения в университете. Чуть позже он продал и сам особняк, и они с Вирджинией купили себе другой дом (небольшой, но в хорошем районе, с уютной задней комнатой, идеально подходившей для детской), куда переехали сразу после медового месяца в горах Катскилл. Без дедушкиного наследства Чак – тогда просто стажер в Трастовом банке Среднего Запада, скромный кассир-операционист – никогда не сумел бы купить такой дом.

Когда зэйдэ не стало, Чак наотрез отказался переезжать в Омаху к родителям мамы.

– Я вас люблю, – сказал он, – но я здесь вырос и хочу здесь остаться до поступления в университет. Я не ребенок, мне семнадцать лет.

Они оба уже давно вышли на пенсию, и в Небраске их ничто не держало. Они сами переехали к Чаку и прожили с ним чуть больше полутора лет, пока он не окончил школу и не уехал учиться в Иллинойский университет.

На дедушкины похороны они не успели. Дедушка хотел, чтобы все прошло быстро, а им надо было сначала завершить дела в Омахе. Чак не страдал от их отсутствия. Его окружали друзья и соседи, которых он знал намного лучше, чем родителей своей мамы. За день до их приезда он наконец вскрыл конверт, несколько дней пролежавший на столике в прихожей. Его прислали из похоронного бюро Эберта – Холлоуэя. Внутри были личные вещи Алби Кранца – по крайней мере те вещи, что лежали в его карманах, когда он упал замертво на библиотечных ступенях.

Чак разложил их на столике. Несколько мелких монеток, вскрытый пакетик с леденцами от кашля, перочинный ножик, новенький мобильный телефон, который дедушка только-только купил и не успел толком освоить, и кожаный бумажник. Чак поднес бумажник к лицу, вдохнул запах старой, потертой кожи, поцеловал его и расплакался. Теперь он стал сиротой уже по-настоящему.

Среди вещей был и брелок с дедушкиными ключами. Чак подхватил его за колечко указательным пальцем правой руки (с белым шрамом-полумесяцем на тыльной стороне кисти) и поднялся по темной короткой лестнице, ведущей в башню. На этот раз он не просто потрогал висячий замок. Повозившись с ключами, он нашел нужный, отпер замок и открыл дверь. Невольно поморщившись, когда дверь заскрипела на старых несмазанных петлях, Чак шагнул внутрь, готовый ко всему.

11

Но там не было ничего. Комната оказалась пустой.

Она была маленькой, круглой, не больше четырнадцати футов в диаметре. Может быть, и того меньше. Единственное окно прямо напротив двери покрывала плотная корка грязи, копившейся годами. Хотя на улице сияло солнце, свет, проникавший в окно, был рассеянным, бледным и тусклым. Стоя на пороге, Чак осторожно сдвинул ногу вперед и надавил носком на дощатый пол, как человек, собравшийся искупаться в пруду и боязливо пробующий воду ногой, не слишком ли она холодная. Доска не скрипнула, не просела. Он шагнул, готовый в любую секунду отпрыгнуть обратно, если пол начнет проседать, но пол был вполне крепким. Чак подошел к окну, оставляя цепочку следов в густой пыли.

Дедушка врал, что пол в башне прогнил, но насчет вида из окна он говорил чистую правду. Действительно ничего интересного. Зеленые насаждения, за ними – унылое здание торгового центра, еще дальше – железная дорога, по которой в сторону города шел «Амтрак» с пятью пассажирскими вагонами. В это время дня, когда утренний час пик уже завершился, в вагонах наверняка было почти пусто.

Чак стоял у окна, пока поезд не скрылся из виду, потом вернулся к порогу по собственным следам. Обернувшись, чтобы закрыть дверь, он увидел посреди круглой комнаты кровать. Не просто кровать, а больничную койку. На ней лежал человек. Кажется, без сознания. Рядом не было никаких аппаратов, но Чак все равно слышал размеренное, непрерывное бип… бип… бип. Наверное, это был кардиомонитор. Сбоку от койки стояла тумбочка, вся заставленная какими-то кремами и лосьонами, среди которых виднелись очки в черной оправе. Глаза человека на койке были закрыты. Его правая рука лежала поверх одеяла, и Чак безо всякого удивления разглядел белый шрам-полумесяц на тыльной стороне кисти.

В этой комнате дедушка Чака – его зэйдэ – видел свою жену, лежащую мертвой среди рассыпанных по полу буханок хлеба, которые она уронила, когда, падая, схватилась за полку. Ждать – это хуже всего, сказал дедушка. Ты сам поймешь, Чаки.

И теперь началось его собственное ожидание. Долго ли оно продлится? Сколько лет человеку, лежащему на больничной койке?

Чак хотел подойти поближе и рассмотреть получше, но видение уже исчезло. Ничего не осталось: ни человека, ни койки, ни тумбочки. Невидимый кардиомонитор издал последнее, еле слышное бип и умолк. Человек не поблек, не рассеялся в воздухе дымом, как делают призраки в фильмах; он просто исчез, утверждая этим исчезновением, что его не было вовсе.

Да, его не было, подумал Чак. Я буду настаивать, что его не было, и проживу свою жизнь до конца, а когда будет этот конец, мне неведомо. Я прекрасен, у меня есть законное право сказать о себе: я прекрасен – и в меня помещается много всего.

Он закрыл дверь и запер ее на замок.

Будет кровь

В январе 2021 года Конрадам, живущим по соседству с Андерсонами, принесли маленький конверт с прослойкой из пузырьковой пленки, адресованный детективу Ральфу Андерсону. Но Андерсоны в полном составе надолго отбыли на Багамы: появилась возможность продлить рождественские каникулы, спасибо бессрочной забастовке учителей в округе, где они проживали. (Ральф настоял на том, чтобы его сын Дерек взял с собой учебники; Дерек охарактеризовал сие «гротескным бредом».) Конрады согласились пересылать корреспонденцию Андерсонам до их возвращения во Флинт-Сити, но на этом конверте отправитель написал большими буквами: «НЕ ПЕРЕСЫЛАТЬ ДО ПРИБЫТИЯ». Вскрыв конверт, Ральф обнаруживает флешку с названием «Будет кровь», первой частью давней журналистской присказки: «Будет кровь – будет рейтинг». На флешке – папка с фотографиями и голосовыми спектрограммами и некое подобие аудиоотчета, или голосового дневника. Флешку отправила Холли Гибни, с которой детектив проводил расследование, начавшееся в Оклахоме и закончившееся в техасской пещере. То самое расследование, что полностью изменило представление Ральфа о реальности. Последние слова голосового дневника Холли датированы 19 декабря 2020 года. Ее дыхание срывается.

Я сделала все, что могла, Ральф, но, возможно, этого будет недостаточно. Несмотря на всю мою подготовку, вполне возможно, живой мне из этой передряги не выйти. Если исход будет таким, я хочу, чтобы ты знал, как много значит для меня твоя дружба. Если я умру, а ты решишь продолжить начатое мною, пожалуйста, будь осторожен. У тебя жена и сын.

[На этом аудиоотчет обрывается.]

8–9 декабря 2020 г.

1

Пайнборо – населенный пункт неподалеку от Питсбурга. Хотя большая часть западной Пенсильвании – страна фермеров, Пайнборо может похвастаться процветающим деловым центром и почти сорока тысячами жителей. После пересечения муниципальной границы в глаза первым делом бросается гигантское бронзовое сооружение сомнительной культурной ценности (хотя местным скульптура, похоже, нравится). Если верить установленному щиту, это «САМАЯ БОЛЬШАЯ В МИРЕ СОСНОВАЯ ШИШКА». Тут же съезд на площадку, где желающие могут отдохнуть, перекусить и сфотографироваться. Многие так и делают, некоторые сажают детей, что помладше, на чешуйки шишки (на маленькой табличке надпись «Пожалуйста, не сажайте на «Сосновую шишку» детей тяжелее 50 фунтов»). Этот день слишком холодный для пикников, биотуалеты уже увезли (до следующего сезона), и бронзовое сооружение сомнительной культурной ценности опутано мигающими рождественскими лампочками.

Неподалеку от гигантской шишки, ближе к первому светофору, за которым начинается деловой центр, находится средняя школа имени Альберта Макриди, в которой учатся почти пятьсот учеников седьмого, восьмого и девятого классов: в этом округе учителя не бастуют.

Восьмого декабря, без четверти десять, фургон компании «Пенсильванская быстрая доставка» сворачивает и останавливается на круговой подъездной дорожке школы. Водитель вылезает из кабины, минуту-другую стоит у переднего бампера грузовика, сверяясь с планшетом. Потом поправляет очки, сползшие с узкой переносицы, приглаживает усы и обходит фургон сзади. Порывшись в кузове, достает посылку: куб со стороной примерно три фута. Несет он ее легко, то есть посылка не слишком тяжелая.

На двери табличка с предупреждением: «ВСЕ ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ СООБЩИТЬ О СВОЕМ ПРИБЫТИИ И ПОЛУЧИТЬ РАЗРЕШЕНИЕ НА ВХОД». Водитель нажимает кнопку аппарата внутренней связи, и миссис Келлер, школьный секретарь, спрашивает, чем она может помочь.

– У меня посылка для какого-то… – Водитель наклоняется, чтобы присмотреться к наклейке. – Ничего себе. Похоже на латынь. Немо… Немо Импун… или Импуни…

Миссис Келлер помогает ему:

– Общество «Nemo Me Impune Lacessit».

На экране видеомонитора она видит облегчение на лице водителя.

– Как скажете. Но слово «общество» точно есть. И что это означает?

– Скажу внутри.

Миссис Келлер улыбается, когда водитель, миновав рамку металлодетектора, входит в главный офис и ставит посылку на стол. Она вся в наклейках: несколько рождественских елей, остролист, Санты, множество играющих на волынках шотландцев в килтах и традиционных шапках Черной стражи.

– Итак. – Водитель снимает считыватель с ремня и направляет на наклейку с адресом. – Что означает «немо ми импуни», если по-простому?

– Это шотландский национальный девиз, – отвечает миссис Келлер. – Он означает «Никто не тронет меня безнаказанно». Класс «Текущие события», который ведет мистер Грисволд, дружит со школой в Шотландии, под Эдинбургом. Они переписываются по электронной почте и общаются на «Фейсбуке». Шотландские школьники болеют за «Питсбург пайретс», наши – за футбольный клуб «Баки тисл». Ученики класса «Текущие события» смотрят игры на «Ютьюбе». Они называют себя обществом «Nemo Me Impune Lacessit». Вероятно, это была идея мистера Грисволда. – Она всматривается в обратный адрес на наклейке. – Да, средняя школа Ренхилла. Отметка таможни и все такое.

– Готов спорить, рождественские подарки, – говорит водитель. – Должны быть. Потому что посмотрите сюда. – Он поворачивает коробку и показывает надпись на другой стороне: «НЕ ВСКРЫВАТЬ ДО 18 ДЕКАБРЯ». Большие буквы, перед первой и после последней – по шотландцу с волынкой.

Миссис Келлер кивает.

– Это последний день учебы перед рождественскими каникулами. Господи, надеюсь, что детки Грисволда тоже им что-то послали.

– Как думаете, что за подарки посылают шотландские детишки американским?

Она смеется.

– Надеюсь, что не хаггис.

– Это что? Опять латынь?

– Баранье сердце, – отвечает миссис Келлер. – А также печень и легкие. Я знаю, потому что муж возил меня в Шотландию на десятилетие нашей свадьбы.

Водитель корчит гримасу, которая вновь вызывает у нее смех, потом просит расписаться в окошке считывателя. Что миссис Келлер и делает. Он желает ей хорошего дня и веселого Рождества. Она отвечает ему тем же. После его ухода подзывает болтающегося в коридоре подростка (разрешения на выход из класса у него нет, но миссис Келлер оставляет это нарушение без внимания), чтобы тот отнес коробку в кладовку между библиотекой и учительской на первом этаже. Мистеру Грисволду она рассказывает о посылке в перерыве на ланч. Он говорит, что заберет ее в свой класс в половине четвертого, после последнего звонка. Забери он посылку сразу после ланча, жертв было бы больше.

Американский клуб средней школы Ренхилла не посылал рождественской посылки ученикам школы имени Альберта Макриди. И компании «Пенсильванская быстрая доставка» не существовало. Грузовик, который позднее нашли брошенным, украли с парковки торгового центра вскоре после Дня благодарения. Миссис Келлер будет корить себя за то, что не обратила внимания на отсутствие у водителя бейджа с именем и фамилией, как и на то, что считыватель, нацеленный на наклейку с адресом, не пикнул, как пикали считыватели, которыми пользовались водители «Ю-Пи-Эс» или «Федэкс», потому что был подделкой. Поддельной оказалась и отметка таможни.

Полиция заверит ее, что любой упустил бы такие мелочи и у нее нет причин считать себя ответственной за случившееся. Но она считает. Система безопасности школы хороша: камеры наблюдения, запирающаяся после начала занятий входная дверь, металлодетектор, – но это техника, и ничего больше. А вот миссис Келлер – человеческая часть уравнения (или была ею), страж у ворот, и она подвела школу. Подвела детей.

Миссис Келлер чувствует, что ампутированная рука – лишь начало искупления вины.

2

Уже без четверти три, и Холли Гибни готовится к часу, в течение которого всегда счастлива. Да, это говорит о грубых вкусах, но она все равно наслаждается этими шестьюдесятью минутами у телевизора по будням и старается сделать так, чтобы офис детективного агентства «Найдем и сохраним» (новый, с иголочки, на пятом этаже Фредерик-билдинг в деловом центре города) пустовал с трех до четырех часов дня. Поскольку она – босс, хотя в это ей до сих пор верится с трудом, добиться этого несложно.

Сегодня Пит Хантли, ставший ее партнером по бизнесу после смерти Билла Ходжеса, пытается разыскать беглянку, объезжая городские ночлежки для бездомных. Джером Робинсон, взявший годовой академический отпуск в Гарварде с тем, чтобы превратить сорокастраничную курсовую работу по социологии в – он на это надеется – полноценную книгу, тоже работает в «Найдем и сохраним», но неполный день. Сегодня он в южной части города, разыскивает украденного золотистого ретривера по кличке Везунчик, которого могли оставить в собачьем питомнике в Янгстауне, Акроне или Кантоне после того, как хозяева Везунчика отказались заплатить выкуп в десять тысяч долларов. Конечно, пса могли выпустить в сельской глубинке Огайо или убить, но, возможно, обошлось без крайностей. Кличка собаки – хороший знак, сказала Холли Джерому. И добавила, что надеется на лучшее.

«Надежда, которая всегда с Холли», – улыбнулся Джером.

«Совершенно верно, – кивнула она. – А теперь отправляйся. И привези пса».

Холли прикидывает, что у нее неплохие шансы остаться в одиночестве до конца рабочего дня, но на самом деле ее волнует только один час, с трех до четырех. Поглядывая на часы, она пишет резкое электронное письмо Эндрю Эдвардсу, клиенту, который тревожился, что его партнер пытается вывести деловые активы. Как выяснилось, партнер ни в чем не провинился, но сделанную работу положено оплачивать. «Это наше третье напоминание, – пишет Холли. – Пожалуйста, оплатите счет, чтобы нам не пришлось передавать решение этого вопроса коллекторскому агентству».

Холли знает, что ее письма звучат гораздо убедительнее с «наше» и «нам», чем с «мое» и «мне». Она над этим работает, но, как говорил ее дедушка, «Рим строился не один день, и Филадельфия тоже».

Она отправляет электронное письмо – вжик – и выключает компьютер. Смотрит на часы. Без семи три. Идет к маленькому холодильнику и достает бутылку диетической колы. Ставит на картонную подставку, какие их фирма раздает в рекламных целях («ВЫ ТЕРЯЕТЕ, МЫ НАХОДИМ, ВЫ В ВЫИГРЫШЕ»), потом открывает верхний левый ящик стола. Там, под стопкой уже никому не нужных деловых бумаг, припрятан пакет «Сникерс байтс». Холли достает шесть, по одному мини-батончику на каждую рекламную паузу во время шоу, разворачивает и кладет рядком.

Без пяти три. Она включает телевизор, но убирает звук. На экране кривляется Мори Пович, зажигая свою студийную аудиторию. Вкусы у Холли, возможно, грубые, но не настолько. Она подумывает, а не съесть ли один из «Сникерсов» прямо сейчас, но говорит себе, что надо подождать. Едва успевает похвалить себя за выдержку, как слышит шум поднимающегося лифта и закатывает глаза. Наверняка Пит. Джером далеко на юге.

Точно, Пит, с широкой улыбкой на лице.

– О, счастливый день, – говорит он. – Кто-то наконец-то заставил Эла прислать мастера…

– Эл ни при чем, – отвечает Холли. – Мы с Джеромом сами справились. Мелкая неисправность.

– Как…

– Отошел контакт. – Холли не упускает часы из вида: без трех минут три. – Все сделал Джером, но я тоже смогла бы. – Как обычно, честность заставляет ее уточнить: – Во всяком случае, я так думаю. Нашел девушку?

Пит поднимает руки с оттопыренными большими пальцами.

– В «Санрайз-Хауз». Первым делом заехал туда. Хорошие новости: она хочет домой. Уже позвонила матери, которая едет, чтобы забрать ее.

– Ты уверен? Или она так тебе сказала?

– Она звонила в моем присутствии. Я видел слезы. Можно не сомневаться, Холли. Я только надеюсь, что мамаша не окажется такой же прижимистой, как этот Эдвардс.

– Эдвардс заплатит, – говорит Холли. – Я в этом не сомневаюсь. – На экране Мори сменяет танцующая бутылочка с лекарством от поноса. По мнению Холли, реклама интереснее. – А теперь помолчи, Пит. Мое шоу начинается через минуту.

– Господи, ты все еще смотришь этого парня?

В ответ он получает испепеляющий взгляд.

– Ты можешь остаться, Пит, но если ты намерен отпускать саркастические замечания и портить мне настроение, я бы хотела, чтобы ты ушел.

Будь уверена в себе, любит говорить ей Элли Уинтерс. Ее психотерапевт. Непродолжительное время Холли ходила к другому психотерапевту, мужчине, написавшему три книги и много научных статей. По причинам, отличным от демонов, которые преследовали ее с подростковых времен. С доктором Карлом Мортоном она говорила о недавних демонах.

– Никаких саркастических замечаний, все понял, – отвечает Пит. – Поверить не могу, что ты и Джером обошлись без Эла. Так сказать, взяли быка за рога. Ты молодец, Холли.

– Вырабатываю уверенность в себе.

– И весьма успешно. В холодильнике есть кола?

– Только диетическая.

– Фу. Вкус у нее…

– Тихо.

Три часа. Холли включает звук, и музыкальная заставка заполняет офис. «The Bobby Fuller Four» поет «I Fought the Law». На экране – зал судебных заседаний. Присутствующие – тоже студийная аудитория, как у Мори, но более цивилизованная – хлопают в такт мелодии, и ведущий объявляет:

– Если совесть нечиста, оставайся в стороне, Лоу Джон уже в суде!

– Всем встать! – восклицает Джордж, судебный пристав.

Присутствующие в зале суда встают, продолжая хлопать и раскачиваться, когда судья Джон Лоу выходит из своего кабинета. Ростом шесть футов и шесть дюймов (Холли знает это из номера журнала «Пипл», который прячет даже более тщательно, чем «Сникерс байтс»), лысый, как бильярдный шар-восьмерка… хотя скорее темно-шоколадный, чем черный.

На нем просторная мантия, которая колышется из стороны в сторону, когда он быстрым шагом идет к своей скамье. Хватает молоток и стучит по столу, как метроном, сверкая всеми тридцатью двумя белоснежными зубами.

– Ох, мой дорогой Иисус в моторизированной инвалидной коляске, – ворчит Пит.

Он получает еще один испепеляющий взгляд Холли. Одной рукой зажимает рот, другой машет: мол, каюсь, каюсь.

– Садитесь, садитесь, – говорит судья Лоу. На самом деле его зовут Джералд Лоусон; об этом Холли тоже знает из «Пипла». Присутствующие в зале суда садятся. Холли нравится судья Лоу, потому что он прямой и открытый, не то что ехидная и придирчивая судья Джуди. Он сразу берет быка за рога, как делал Билл Ходжес… Хотя судья Джон Лоу не заменяет ей детектива, и не только потому, что он – вымышленный персонаж из телешоу. Прошли годы после смерти Билла, но Холли его по-прежнему недостает. Все произошедшие с ней изменения, все ее достижения – заслуга Билла. Второго такого нет, хотя Ральф Андерсон, полицейский детектив и ее друг из Оклахомы, очень на него похож.

– Что у нас сегодня, Джорджи, мой полукровный брат? – Присутствующие давятся смехом. – Гражданское дело или уголовное?

Холли знает, что едва ли один судья может рассматривать и те дела, и эти, да еще каждый день новые, но не возражает: все дела интересные.

– Гражданское, судья, – отвечает Джорджи, судебный пристав. – Истица – миссис Рода Дэниелс. Ответчик – ее бывший муж, Ричард Дэниелс. Предмет иска – опека над семейным псом по кличке Плохиш.

– Собачье дело, – вставляет Пит. – Совсем как у нас.

Судья Лоу опирается на молоток, ручка у которого очень длинная.

– Плохиш в здании суда, дорогой мой Джорджи?

– В комнате для свидетелей, судья.

– Очень хорошо, очень. Плохиш кусается, как можно предположить по кличке?

– По мнению охраны, характер у него очень ласковый, судья Лоу.

– Прекрасно. Давайте послушаем, что хочет сказать о Плохише истица.

В этот момент актриса, играющая Роду Дэниелс, входит в зал суда. Холли знает, что в реальной жизни истица и ответчик уже сидели бы в зале, но так более драматично. Пока миссис Дэниелс в чересчур обтягивающем платье и в туфлях на слишком высоких каблуках шествует по центральному проходу, ведущий объявляет:

– Мы вернемся в зал заседаний судьи Лоу ровно через минуту.

С первыми кадрами рекламы страховки на случай смерти Холли отправляет в рот первый мини-батончик.

– А мне можно? – спрашивает Пит.

– Разве ты не на диете?

– В это время дня у меня низкий сахар.

Холли неохотно выдвигает ящик стола, но прежде чем успевает достать пакетик «Сникерс байтс», старая женщина, тревожащаяся, как ей оплатить расходы на похороны мужа, уступает место яркой надписи «ЭКСТРЕННОЕ СОБЩЕНИЕ». Тут же на экране появляется Лестер Холт, и Холли сразу понимает: случилось что-то серьезное. Только не еще одно девять-одиннадцать, думает она всякий раз, когда возникает такая ситуация. Господи, пожалуйста, только не еще одно девять-одиннадцать или что-то атомное.

– Мы прерываем наши передачи, чтобы сообщить о мощном взрыве в средней школе Пайнборо, штат Пенсильвания, городе, расположенном примерно в сорока милях юго-восточнее Питсбурга. Поступают сведения о большом количестве жертв, многие из них дети.

– Господи, – выдыхает Холли и прижимает руку, которая уже была в ящике, ко рту.

– Сведения пока не подтвержденные, хочу особо это отметить. Я думаю… – Лестер подносит ладонь к уху, слушает. – Да, конечно. Чет Ондовски, из нашего питсбургского филиала, уже на месте событий. Чет, ты меня слышишь?

– Да, – отвечает он. – Да, я тебя слышу, Лестер.

– И что ты можешь нам рассказать, Чет?

Лестера сменяет мужчина средних лет, по мнению Холли, с лицом типичного местного новостного репортера: не такой красавчик, чтобы вести выпуск новостей на центральных каналах, но вполне презентабельный. Разве что узел галстука сдвинут набок, грим не маскирует родинку около рта, а волосы взлохмачены, словно он не успел их причесать.

– А что это рядом с ним? – спрашивает Пит.

– Не знаю, – отвечает Холли. – Тихо.

– Выглядит как гигантская сосновая ши…

– Тихо! – Холли плевать и на гигантскую сосновую шишку, и на родинку Чета Ондовски, и на его взлохмаченные волосы. Ее внимание приковано к двум «скорым», которые в реве сирен проносятся мимо Чета, одна за другой, с включенными мигалками. Жертвы, думает она. Большое количество жертв, многие из них дети.

– Лестер, я могу сказать следующее. В средней школе имени Альберта Макриди как минимум семнадцать погибших и намного больше раненых. Это информация от помощника шерифа, который просил не называть его имени. Взрывное устройство могло находиться в главном офисе или в кладовке неподалеку. Если ты посмотришь туда…

Он указывает, и камера послушно следует за его пальцем. Сначала изображение нечеткое, но оператор добавляет резкости, и Холли видит большую дыру, образовавшуюся в стене здания. Кирпичи полукругом разбросаны по лужайке. И она видит то же, что, вероятно, и миллионы других зрителей: мужчина в желтом жилете появляется из дыры с кем-то на руках. Кем-то маленьким в кроссовках. Нет, в одной кроссовке. Вторую, вероятно сорвало при взрыве.

Камера возвращается к репортеру и ловит его, поправляющего галстук.

– Управление шерифа, несомненно, проведет пресс-конференцию, но на текущий момент заботы у них совсем другие. Родители уже начали съезжаться к школе… Мэм? Мэм, пожалуйста, уделите мне минутку. Я – Чет Ондовски, телекомпания Дабл-ю-пи-и-эн, Одиннадцатый канал.

Женщина в кадре невероятно толстая. Примчалась к школе без пальто, цветастое домашнее платье раздувается вокруг нее, как кафтан. Лицо смертельно бледное, не считая двух ярко-красных пятен на щеках, волосы такие всклокоченные, что прическа Ондовски кажется рядом с ней аккуратной, пухлые щеки блестят от слез.

Не следует такое показывать, думает Холли, а мне не следует такое смотреть. Но они показывают, а я смотрю.

– Мэм, ваш ребенок ходит в среднюю школу Альберта Макриди?

– Туда ходят мои сын и дочь. – Она хватает Ондовски за руку. – С ними все в порядке? Вы это знаете, сэр? Ирен и Дэвид Вернон. Дэвид в седьмом классе. Ирен в девятом. Мы зовем Ирен Дини. Вы знаете, все ли с ними в порядке?

– Я не знаю, – честно отвечает Ондовски. – Думаю, вам нужно поговорить с кем-нибудь из сотрудников шерифа, которые сейчас расставляют заграждения.

– Благодарю вас, сэр, благодарю. Молитесь за моих детей.

– Обязательно, – говорит Ондовски, но женщина уже убегает, и ей очень повезет, если сегодня у нее не прихватит сердце… хотя Холли прекрасно понимает, что на данный момент собственное сердце заботит миссис Вернон меньше всего. Потому что все ее мысли – о Дэвиде и Ирен, которую дома зовут Дини.

Ондовски поворачивается к камере.

– Вся Америка будет молиться за детей миссис Вернон и всех детей, которые сегодня пришли в среднюю школу имени Альберта Макриди. Согласно полученной мною информации, а она весьма отрывочная и может меняться, взрыв произошел примерно в четверть третьего и был достаточно сильным, чтобы окна вылетели в миле от школы. Стекла… Фред, можешь показать эту сосновую шишку?

– Вот, я знал, что это сосновая шишка, – говорит Пит. Он сидит, наклонившись вперед, его взгляд прикован к экрану.

Оператор Фред выполняет просьбу, и на сосновых лепестках, или чешуйках, как ни назови, Холли видит осколки стекла. Ей даже кажется, что на одном осколке кровь, хотя она надеется, что это лишь отражение фар проезжающей «скорой».

– Чет, это ужасно, – говорит Лестер Холт. – Просто ужасно.

Камера возвращается к Ондовски.

– Да, именно так. Это ужасно. Лестер, я хочу посмотреть…

Вертолет с красным крестом и надписью на борту «ГОСПИТАЛЬ МИЛОСЕРДИЕ» приземляется на улице. От воздушного вихря волосы Чета Ондовски лохматятся еще сильнее, и он повышает голос, чтобы его расслышали:

– Я хочу посмотреть, удастся ли мне чем-нибудь помочь! Это ужасная, ужасная трагедия! Вам слово, Нью-Йорк!

На экране вновь Лестер Холт, расстроенный донельзя.

– Будь осторожнее, Чет. Друзья, мы продолжаем обычное вещание, но будем выходить в эфир, чтобы держать вас в курсе событий. Следите за экстренными выпусками Эн-би-си на вашем…

Холли хватает пульт и вырубает трансляцию. Интерес к вымышленному правосудию пропадает напрочь, во всяком случае, на сегодня. Она думает о ребенке, которого нес мужчина в желтом жилете. В ботинке и носке одном забылся Джон глубоким сном[16]. Будет ли она смотреть вечерние новости? Холли полагает, что да. Без всякого желания, но ничего не сможет с собой поделать. Она просто должна знать, сколько жертв. И как много среди них детей.

Пит удивляет ее, взяв за руку. Она по-прежнему не любит прикосновений, но сейчас ей хорошо от того, что он держит ее ладонь.

– Я хочу, чтобы ты кое-что вспомнила.

Холли поворачивается к нему. Лицо Пита серьезно.

– Ты и Билл остановили нечто гораздо худшее в сравнении со случившимся, – говорит он. – Этот безумец Брейди Хартсфилд убил бы сотни, устрой он взрыв на том рок-концерте. Может, тысячи.

– И Джером, – тихим голосом отвечает она. – Джером тоже там был.

– Да, ты, Билл и Джером. Три мушкетера. То преступление ты могла остановить. И остановила. Но остановить это… – Пит бросает взгляд на телевизор. – Это была чужая задача.

3

В семь вечера Холли все еще в офисе, просматривает счета, которые на самом деле можно не просматривать. Ей удалось устоять перед искушением, в половине седьмого она офисный телевизор не включала, но и домой идти еще не хочется. Утром она предвкушала вегетарианский обед от «Мистера Чу», который собиралась съесть за просмотром «Сладкого яда», не удостоенного должного внимания критиков и публики триллера 1968 года с Энтони Перкинсом и Тьюзди Уэлд, но этим вечером яд ей не нужен, ни сладкий, ни какой-либо еще. Она уже отравлена новостями из Пенсильвании и может не устоять перед искушением включить Си-эн-эн. А после этого ей суждено ворочаться без сна в постели до двух или трех ночи.

Как и большинство людей двадцать первого столетия, насквозь пропитанного средствами массовой информации, Холли привыкла к насилию, которое мужчины (да, в большинстве своем это по-прежнему мужчины) творят по отношению друг к другу во имя политики или религии – этих призраков, – но произошедшее в средней школе небольшого города слишком похоже на то, что почти случилось в Центре культуры и искусств Среднего Запада, где Брейди попытался взорвать несколько тысяч подростков, и то, что случилось у Городского центра, где он направил «мерседес» в толпу соискателей рабочих мест, убив… она не помнит сколько. Не хочет вспоминать.

Холли убирает папки – должна же она все-таки пойти домой, – когда вновь слышит шум поднимающегося лифта. Она ждет, надеясь, что лифт проскочит пятый этаж, но он останавливается. Вероятно, это Джером, однако Холли все-таки выдвигает второй ящик стола и кладет руку на жестянку, которая там лежит. С двумя кнопками. При нажатии одной начинает реветь сирена. Второй можно пустить струю перечного газа.

Джером. Холли убирает руку с «Заслона от незваного гостя» и задвигает ящик. Восхищается (не в первый раз после возвращения Джерома из Гарварда) тем, каким он стал высоким и красивым. Ей не нравится шерсть вокруг его рта, которую он называет «козлобородкой», но ему она этого никогда не скажет. Сегодня всегда энергичная походка Джерома замедлилась, плечи поникли. Он привычно здоровается: «Привет, Холлиберри», – и плюхается на стул, который в рабочие часы предназначен для клиентов.

В обычный день она бы напомнила ему, как не любит это детское прозвище – это у них что-то вроде обмена позывными, – но не сегодня. Они друзья, а поскольку Холли из тех, у кого друзей немного, она всегда старается их сберечь.

– Ты выглядишь усталым.

– Долгая дорога. Слышала новости про школу? По всем каналам.

– Я смотрела «Шоу Джона Лоу», когда передали экстренный выпуск. С того момента я держусь от новостей подальше. Все очень плохо?

– Говорят, двадцать семь погибших, но это пока, из них двадцать три – дети от двенадцати до четырнадцати. Но количество жертв увеличится. Нескольких учеников и двух учителей не могут найти, а с десяток – в критическом состоянии. Хуже, чем Паркленд. Ты вспомнила Брейди Хартсфилда?

– Естественно.

– Да, я тоже. Тех, кого он убил в Городском центре, и тех, кого убил бы, опоздай мы на несколько минут, на том концерте группы «Здесь и сейчас». Я стараюсь не думать об этом, говорю себе, мы выиграли тот раунд, потому что когда мысленно возвращаюсь к тому дню, по коже бегут мурашки.

Насчет мурашек Холли знает все. С ней такое случается часто.

Джером медленно проводит рукой по щеке, и в тишине офиса Холли слышит, как под его пальцами шуршит отросшая за день щетина.

– На втором курсе в Гарварде я записался на философию. Я тебе об этом говорил?

Холли качает головой.

– Тот курс назывался… – Джером изображает пальцами кавычки. – «Проблемы зла». Мы много говорили о концепциях внутреннего зла и внешнего зла. Мы… Холли, ты в порядке?

– Да, – отвечает она, и так оно и есть… Но при упоминании внешнего зла ее мысли мгновенно возвращаются к монстру, за которым они с Ральфом проследили до его последнего логова. У монстра было много имен, и он носил много масок, но она всегда думала о нем как о чужаке, и чужак этот был чистым злом. Она никогда не рассказывала Джерому, что произошло в пещере, известной как Мэрисвиллский провал, но не сомневается: он знает, что там случилось нечто ужасное и в газеты попала лишь малая часть.

Он недоверчиво смотрит на нее.

– Продолжай, – говорит она ему. – Мне это очень интересно. – Чистая правда.

– Так вот, был достигнут консенсус в том, что внешнее зло существует, если ты веришь в существование внешнего добра…

– Бога, – вставляет Холли.

– Да. Тогда ты можешь верить в существование демонов, и экзорцизм – вполне обоснованная на них реакция, и действительно есть злобные души…

– Призраки, – вставляет Холли.

– Они самые. Не говоря уже о проклятьях, которые работают, и ведьмах, и диббуках, и всем прочем. Но в колледже все это, конечно, высмеивалось. Впрочем, Бог Отец тоже высмеивался.

– Или Бог Мать, – строго говорит Холли.

– Да, конечно, но если Бога не существует, думаю, род его значения не имеет. Значит, остается внутреннее зло. Все эти уроды. Мужчины, забивающие детей до смерти. Маньяки вроде Брейди гребаного Хартсфилда, этнические чистки, геноцид, девять-одиннадцать, террористические атаки вроде сегодняшней.

– Так они говорят? – спрашивает Холли. – Террористическая атака? ИГИЛ?

– Это предполагается, но никто еще не взял на себя ответственность.

Теперь Джером поднимает другую руку к другой щеке, вновь слышится шуршание, и не стоят ли в его глазах слезы? Холли думает, что да, а если плачет он, заплачет и она, ничего не сможет с собой поделать. Печаль заразна, вот незадача.

– Но видишь ли, все эти рассуждения о внешнем или внутреннем зле, Холли… Я не думаю, что есть какая-то разница. А ты?

Она думает о том, что знает, о том, через что прошла с этим молодым человеком, Биллом и Ральфом Андерсоном.

– Да. Я с тобой согласна.

– Я думаю, это птица, – продолжает Джером. – Большая птица, мерзкая и заиндевело-серая. Летает там, здесь, везде. Залетела в голову Брейди Хартсфилда. Залетела в голову того парня, что расстрелял людей в Лас-Вегасе. Эрик Харрис и Дилан Клиболд – птица залетала и к ним. Гитлер. Пол Пот. Она залетает к ним в головы, а после «мокрухи» улетает. Мне очень хочется поймать эту птицу. – Он сцепляет пальцы, смотрит на нее – и да, в его глазах слезы. – Поймать и свернуть ее гребаную шею.

Холли выходит из-за стола, опускается рядом с ним на колени, обнимает его. Объятие выходит неуклюжее, он сидит на стуле, но результат достигнут. Когда он говорит вновь, прижавшись к ее щеке, она чувствует покалывание его щетины.

– Собака мертва.

– Что? – Холли едва разбирает его слова между всхлипами.

– Везунчик. Золотистый ретривер. Не получив выкупа, похититель полоснул пса ножом и бросил умирать в придорожную канаву. Кто-то его заметил, еще живого, и отвез в ветеринарную больницу Эберта в Янгстауне. Там он прожил еще, может, полчаса. Они ничего не смогли сделать. Не повезло ему.

– Ничего, – говорит Холли, похлопывая Джерома по спине. У нее тоже текут слезы и сопли. Она чувствует, как они бегут из носа. Фу-у-у. – Ничего, Джером. Все хорошо.

– Нет. Ты знаешь, что нет. – Он подается назад и смотрит на нее, щеки у него мокрые и блестящие, бородка напиталась влагой. – Вспороть хорошей собаке живот и бросить умирать в канаву с вывалившимися внутренностями. И знаешь, что произошло потом?

Холли знает, но качает головой.

– Птица улетела. – Рукавом Джером вытирает глаза. – Теперь она в чьей-то еще голове, прекрасно себя чувствует, а нам остается только ждать, когда ударит в следующий раз.

4

За несколько минут до десяти Холли откладывает книгу, которую пыталась читать, и включает телевизор. Видит говорящие головы на Си-эн-эн, но не может слушать их болтовню. Ей нужна чистая информация. Переключается на Эн-би-си. Мрачная музыка, во весь экран надпись: «СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВЫПУСК: ТРАГЕДИЯ В ПЕНСИЛЬВАНИИ». В нью-йоркской студии теперь Андреа Митчелл. Начинает с сообщения для всех американцев, что президент твитнул свои «мысли и молитвы», как он делает после каждого из этих ужасных событий: в «Пульсе», Лас-Вегасе, Паркленде. За этой пустопорожней болтовней следует конкретика: тридцать один погибший, семьдесят три (Господи, как много) раненых, девять в критическом состоянии. Если Джером не ошибся, это означает, что из «критических» умрут как минимум трое.

– Две террористические организации, «Хуси джихад» и «Тигры освобождения Тамил-Илама», взяли на себя ответственность за взрыв бомбы, – говорит Митчелл, – но источники в Государственном департаменте сообщают, что ни одному из этих заявлений верить нельзя. Там больше склоняются к мнению, что этот взрыв – атака волка-одиночки, аналогичный совершенному Тимоти Маквеем подрыву федерального здания имени Альфреда Р. Марры в Оклахома-Сити в тысяча девятьсот девяносто пятом году. Тот взрыв унес сто шестьдесят восемь человек.

Многие из которых были детьми, думает Холли. Убивать детей во имя Бога, или идеологии, или первого и второго, вместе взятых, – для тех, кто это делает, любой ад недостаточно горяч. Ей вспоминается заиндевелая птица Джерома.

– Мужчина, принесший бомбу, был заснят камерой наблюдения, когда нажимал кнопку звонка, чтобы его впустили, – продолжает Митчелл. – Мы собираемся показывать его фотографию в течение тридцати секунд. Смотрите внимательно, и если узнаете его, позвоните по номеру на экране вашего телевизора. Объявлена награда в двести тысяч за информацию, ведущую к его аресту и последующему осуждению.

Появляется фотография. Цветная, максимально четкая. Не идеальная, поскольку камера расположена над дверью, а мужчина смотрит прямо перед собой, но очень даже хорошая. Холли наклоняется вперед, ее мощный ум – и врожденные умения, и навыки, отточившиеся за время работы с Биллом Ходжесом, – работает на полную мощность. Мужчина – белый с загаром (маловероятно, учитывая время года, но не за гранью возможного), или светлокожий латинос, или выходец с Ближнего Востока, а может, просто в гриме. Холли ставит на белого в гриме. По ее мнению, ему за сорок. Очки в золотой оправе. Черные усы, маленькие и аккуратно подстриженные. Волосы тоже черные, короткие. Это видно, потому что он без кепки, которая могла бы скрывать лицо. Смелый парень, думает Холли. Знал, что там камеры, знал, что будут фотографии, но плевать на это хотел.

– Нет, не парень, – говорит она, по-прежнему глядя на фотографию. Запоминая каждую мелочь. Не потому, что это ее расследование, но такая у нее натура. – Сукин сын, вот он кто.

На экране – вновь Андреа Митчелл.

– Если вы его знаете, позвоните по номеру на экране, и немедленно. А теперь мы переключаем вас на среднюю школу Макриди и нашего репортера на месте этого трагического события. Чет, ты по-прежнему там?

Он там, стоит в ярком свете закрепленного на камере прожектора. Еще более сильные прожектора направлены на частично разрушенную стену школы: каждый кирпич отбрасывает резкую тень. Ревут генераторы. Бегают люди в форме, кричат и переговариваются по рации. Холли видит, что у одних на куртках написано «ФБР», у других «АТФ»[17]. Работает команда в белых защитных комбинезонах из тайвека. Колышутся желтые ленты, какими огораживают место преступления. Происходящее вызывает ощущение контролируемого хаоса. По крайней мере Холли надеется, что хаос контролируется. Кто-то должен всем этим руководить, может, из автодома «Уиннебаго», который она видит у самого левого края картинки.

Лестер Холт скорее всего дома, смотрит телевизор в пижаме и шлепанцах, но Чет Ондовски продолжает работу. Кролик Энерджайзер, вот кто наш мистер Ондовски, и Холли его понимает. Вероятно, это самое большое событие, которое ему довелось освещать, он здесь едва ли не с самого начала – и хочет использовать выпавший ему шанс по максимуму. Он все еще в пиджаке. Днем это было нормально, но теперь температура заметно упала. Холли видит его дыхание – и уверена, что его трясет от холода.

Ради бога, кто-нибудь, дайте ему что-то теплое, думает она. На худой конец свитер.

Пиджак все равно придется выбрасывать. Он запачкан кирпичной пылью, порван в двух местах, на рукаве и кармане. Рука, в которой он держит микрофон, тоже в кирпичной пыли и в чем-то еще. В крови? Холли думает, что да. И мазок на щеке – тоже кровь.

– Чет? – Бестелесный голос Андреа Митчелл. – Ты там?

Чет поднимает свободную руку к наушнику, и Холли видит полоски пластыря на двух пальцах.

– Да, я здесь. – Он поворачивается лицом к камере. – Это Чет Ондовски, ведущий репортаж с места трагедии в средней школе имени Альберта Макриди в Пайнборо, штат Пенсильвания. Сегодня, в начале третьего, эту обычно тихую школу сотряс огромной силы взрыв…

На экране в дополнительном окне появляется Андреа Митчелл.

– Чет, как нам стало известно от источника в Министерстве внутренней безопасности, взрыв произошел в два часа девятнадцать минут пополудни. Не знаю, как эксперты смогли так точно установить время, но, судя по всему, смогли.

– Да. – Голос у Чета немного отсутствующий, и Холли думает, что он чертовски устал. Сможет ли он спать этой ночью? Она полагает, что нет. – Да, похоже на то. Как видишь, Андреа, поиск жертв заканчивается, но криминалистическая экспертиза только начинается. К рассвету специалистов прибавится, и…

– Извини, Чет, но ты и сам принимал участие в этом поиске, так?

– Да, Андреа, мы все внесли свою лепту. Горожане, родители. А также Элисон Грир и Тим Уитчик из Кей-ди-кей-эй, Донна Форбс из Дабл-ю-пи-си-дабл-ю, Билл Ларсон из…

– Я слышала, ты вытащил из руин двух детей.

Чет не выказывает ложной скромности или приятного смущения. Холли отдает ему за это должное. Его лицо и тон не меняются. Он остается репортером.

– Совершенно верно, Андреа. Услышал стоны одной, увидел другого. Девочка и мальчик. Я знаю имя мальчика, Норман Фредерикс. Девочка… – Он облизывает губы. Рука с микрофоном дрожит, и Холли думает, что не только от холода. – Девочка была очень плоха. Она… звала мать.

Андреа выглядит убитой горем.

– Чет, это ужасно.

Да. Для Холли – слишком ужасно. Она берет пульт дистанционного управления, чтобы выключить трансляцию – основные факты у нее есть, даже больше, чем нужно, – но красную кнопку не нажимает. Смотрит на порванный карман. Может, он порвался, когда Ондовски искал жертв, но если он еврей, то, возможно, порвал карман специально. Возможно, это кериа – обычай надрывать одежду после смерти, символ разбитого сердца. Она предполагает, что карман надорван именно поэтому. Ей хочется в это верить.

5

Бессонница обходит Холли стороной: она засыпает в считаные минуты. Возможно, поплакав с Джеромом, она смогла частично избавиться от яда, впрыснутого в нее новостями из Пенсильвании. Утешай и утешен будешь. Засыпая, она думает, что ей следует поговорить об этом с Элли Уинтерс на следующей сессии.

Девятого декабря она вдруг просыпается глубокой ночью, думая об этом репортере, Ондовски. Что-то в нем… Что? Каким уставшим он выглядел? Царапины и кирпичная пыль на руках? Порванный карман?

Точно, думает она. Наверняка карман. Может, он мне приснился.

Она бормочет в темноте что-то вроде молитвы:

– Мне недостает тебя, Билл. Я принимаю «Лексапро» и не курю.

Потом проваливается в сон и просыпается в шесть утра, по будильнику.

9–13 декабря 2020 г.

1

Агентство «Найдем и сохраним» перебралось в новый и более дорогой офис на пятом этаже Фредерик-билдинг в деловом центре города, потому что бизнес процветал, и в оставшиеся дни этой недели Холли и Пит не могут поднять головы. У Холли нет времени на просмотр «Шоу Джона Лоу», да и о взрыве в расположенной в Пенсильвании школе подумать практически не удается, хотя трагедия постоянно в выпусках новостей и Холли не может ее забыть.

У агентства рабочие отношения с двумя большими юридическими фирмами, из «высшего дивизиона», с множеством фамилий на двери. «Макинтош, Яблоко и Ищейка», – любит шутить Пит. Бывший полицейский, адвокатов он не жалует. Но готов признать вторым (первой это признала бы Холли), что повестки в суд и вручение процессуальных документов оплачиваются весьма неплохо. «Веселого гребаного Рождества этим ребятам», – говорит Пит, печальный и раздраженный, когда в четверг утром входит в офис с брифкейсом в руке.

Помимо вручения повесток «Найдем и сохраним» поддерживает тесный контакт с несколькими страховыми компаниями, местными, не связанными с акулами бизнеса, и большую часть пятницы Холли проводит, разбираясь с заявлением о поджоге. Сумма большая, держателю страховки деньги нужны позарез, и она должна понять, действительно ли этот господин находился в Майами, когда заполыхал его склад. Как выясняется, находился, и это хорошо для него, но совсем не хорошо для страховой компании «Лейк фиделити».

В придачу к этим делам, которые гарантированно приносят весомое вознаграждение, есть еще подавшийся в бега должник (Холли справляется с этим, не отходя от компьютера, быстро находит его, проверив, где и когда он расплачивался кредитной картой), поиск выпущенных под залог и сбежавших (на профессиональном сленге – «поиск бегунков»), а также пропавших детей и собак. Пит обычно ищет детей, а собаки – специализация Джерома, когда он работает.

Холли не удивило, что смерть Везунчика так сильно на него подействовала, и не только потому, что ретривера убили с особой жестокостью. Просто семья Робинсонов годом раньше потеряла их любимого Оделла. Хроническая сердечная недостаточность. В четверг и пятницу заявок на розыск собак, сбежавших или украденных, не поступает, и это хорошо, потому что Холли слишком занята, а Джером дома, работает над своей книгой. Проект этот начался с обычной курсовой, а теперь стал для него приоритетом, если не сказать, навязчивой идеей. Его родители сомневаются в правильности решения сына взять годовой отпуск. В отличие от Холли. Она не уверена, что Джером своей книгой потрясет мир, но подозревает, что он заставит мир присесть и задуматься. Она в него верит. И надеется. Это тоже.

За ходом расследования взрыва в средней школе она может следить лишь краем глаза, но этого достаточно, потому что результаты минимальны. Умерла еще одна жертва – учитель, не ученик, – и несколько учеников с легкими травмами выписаны из окрестных больниц. Миссис Алтея Келлер, единственная, кто непосредственно общался с водителем/террористом, пришла в сознание, но смогла добавить самую малость, разве что сообщила, что посылку якобы отправили из шотландской школы, а о трансатлантическом общении двух школ была статья в еженедельной газете Пайнборо, с групповой фотографией общества «Nemo Me Impune Lacessit» (может, ирония судьбы, может, и нет, но все одиннадцать импунов, как они себя называли, пережили взрыв без единой царапины). Фургон нашли в одном из амбаров по соседству. Отпечатки пальцев тщательно стерты, следы ДНК смыты хлоркой. Полицию захлестнули звонки людей, опознавших преступника, но ни один не дал результатов. Надежды на быструю поимку сменились страхом, что для этого парня прогремевший взрыв, возможно, был только началом. Холли надеется, что это не так, но наглядный пример Брейди Хартсфилда заставляет ее опасаться худшего. Лучший сценарий, думает она (с хладнокровием, когда-то ей чуждым), – самоубийство террориста.

В пятницу, во второй половине дня, когда она заканчивает отчет для «Лейк фиделити», звонит телефон. Ее мать, с новостями, которых Холли страшилась. Она слушает, говорит то, чего от нее ждут, позволяет матери относиться к себе как к ребенку, за которого та по-прежнему держит дочь (хотя цель этого звонка требует, чтобы Холли повела себя как взрослая): спрашивать, помнит ли она, что зубы надо чистить после каждого приема пищи, не забывает ли принимать лекарства во время еды, смотрит ли не больше четырех фильмов в неделю, и так далее. Холли старается игнорировать головную боль, которую практически всегда вызывают звонки матери, и этот особенно. Она заверяет мать, что приедет в воскресенье, чтобы помочь, и будет на месте к полудню, чтобы они могли еще раз посидеть за столом по-семейному.

Моя семья, думает Холли. Моя долбанутая семья.

Поскольку Джером отключает телефон, когда работает, она звонит Тане Робинсон, матери Джерома и Барбары. Говорит Тане, что не сможет пообедать с ними в воскресенье, потому что едет в другую часть штата. Семейные проблемы, объясняет она, и Таня отвечает:

– Ох, Холли. Как мне жаль, дорогая. С тобой все будет в порядке?

– Да, – отвечает Холли. Как и всегда, когда ей задают этот загруженный смыслами вопрос. Она уверена, что голос ее звучит как обычно, но, закончив разговор, закрывает лицо руками и плачет. Причина в «дорогой». В том, что кто-то обратился так к ней, кого в старших классах прозвали Джибба-Джибба.

В том, что у нее есть хотя бы это.

2

В субботу вечером Холли составляет маршрут на компьютере, используя приложение «Уэйз», намечает остановку, чтобы облегчиться и заправить «приус». Чтобы прибыть к полудню, выехать надо в половине восьмого, что оставляет ей время на завтрак: чашку чая (без кофеина), тост и вареное яйцо. Столь удачно завершив подготовку к отъезду, она лежит без сна два часа, чего не было в ночь после взрыва в школе Макриди, а когда засыпает, ей снится Чет Ондовски. Он рассказывает о бойне, которую увидел, когда присоединился к тем, кто первым оказался на месте трагедии, и говорит такое, чего никогда бы не сказал в прямом эфире. Кровь на кирпичах, говорит он. Ботинок с оторванной стопой, говорит он. Маленькая девочка, которая звала маму, говорит он, кричала от боли, хотя он был крайне осторожен, когда поднимал ее на руки. Он произносит все это спокойно, но при этом рвет на себе одежду. Не только карман и рукав пиджака. Отрывает один лацкан, потом второй. Сдергивает галстук и разрывает надвое. Срывает с себя рубашку, пуговицы летят в разные стороны.

То ли сон закончился до того, как он принялся за брюки, то ли ее сознание отказывается вспомнить это следующим утром, когда срабатывает будильник. В любом случае просыпается она, не чувствуя себя отдохнувшей, без всякого удовольствия съедает яйцо и тост только для того, чтобы подкрепиться перед трудным днем. Обычно поездки на автомобиле ей нравятся, но эта тяжелым грузом лежит на плечах.

Ее маленькая синяя сумка (со сменой одежды и туалетными принадлежностями) – она называет ее «сумкой для мелочей» – стоит у двери, на случай, если Холли придется остаться на ночь. Набросив лямку на плечо, она спускается на лифте из своей уютной, маленькой квартиры, открывает дверь – и на ступенях сидит Джером. Он пьет колу, рядом с ним стоит рюкзак с наклейкой «ДЖЕРРИ ГАРСИЯ ЖИВ».

– Джером? Что ты здесь делаешь? – спрашивает Холли. И добавляет, потому что ничего не может с собой поделать: – Пить колу в половине восьмого утра? Фу-у-у!

– Я еду с тобой. – Взгляд, которым он ее одаривает, предупреждает: спорить бесполезно. Ее это устраивает, потому что она не хочет спорить.

– Спасибо, Джером. – Это трудно, но ей удается сдержать слезы. – Это так мило с твоей стороны.

3

Джером проводит за рулем первую половину путешествия, а после остановки на трассе, залив полный бак и посетив туалет, они меняются местами. По мере приближения к Ковингтону, пригороду Кливленда, Холли чувствует, как начинает усиливаться чувство ужаса от того, что ее ждет (нас, поправляет она себя). Чтобы удержать ужас под контролем, она спрашивает Джерома, как продвигается его проект. Его книга.

– Конечно, если ты не хочешь об этом говорить… Я знаю, некоторые авторы не любят…

Но Джером хочет. Началось все с обязательного задания по курсу «Социология в черном и белом». Джером решил написать о своем прапрадеде, который родился у освобожденных рабов в 1878 году. Элтон Робинсон провел детство, отрочество и начало взрослой жизни в Мемфисе, где в последние годы девятнадцатого столетия сформировался процветающий черный средний класс. Когда желтая лихорадка и белые банды линчевателей крепко ударили по этому гармоничному и сбалансированному сообществу, немалая часть черных просто уехала, оставив белых, на которых они работали, самостоятельно готовить еду, вывозить мусор и подтирать обосранные детские задницы.

Элтон перебрался в Чикаго, работал на мясоперерабатывающем заводе, копил деньги и открыл закусочную с продажей спиртного за два года до введения «сухого закона». Вместо того чтобы оставить торговлю, когда «эти сволочи начали разбивать бочонки» (цитата из письма, написанного Элтоном своей сестре; Джером обнаружил в архиве клад из писем и документов), он перебрался в другое место и открыл подпольный бар в Саутсайде, который назвал «Черный Филин».

Чем больше Джером узнавал об Элтоне Робинсоне – его отношениях с Альфонсе Капоне, трех неудачных покушениях на него (выжить после четвертого, увы, не удалось), его возможной причастности к вымогательствам и подкупу политиков, – тем толще становилась его курсовая и тем меньше времени и внимания уделялось другим предметам. Он сдал толстенную работу, получив высшую оценку и хвалебный отзыв преподавателя.

– Что выглядело какой-то шуткой, – говорит он Холли, когда им остается проехать меньше пятидесяти миль. – Курсовая была вершиной айсберга. Или первой строфой одной из этих бесконечных английских баллад. Но к тому времени минула половина весеннего семестра, и пришлось наверстывать отставание по другим предметам. Чтобы родители мною гордились, ты понимаешь.

– Ты повел себя очень по-взрослому, – говорит женщина, уверенная, что ей не удалось добиться того, чтобы мать и покойный отец гордились ею. – Но наверняка тебе это далось нелегко.

– Не то слово, – кивает Джером. – Меня жгло, как огнем. Хотелось бросить все и заниматься только моим прапрадедушкой Элтоном. У него была легендарная жизнь. Бриллиантовые и жемчужные булавки для галстука, норковая шуба. Но я поступил правильно, дав этой истории отстояться. Вновь вернувшись к ней, в конце июня, я увидел, что основная тема есть, или могла появиться, если все сделать правильно. Ты читала «Крестного отца»?

– Читала книгу, смотрела фильм, – без запинки отвечает Холли. – Все три фильма. – И считает необходимым добавить: – Последний – не очень хороший.

– Ты помнишь эпиграф к роману?

Она качает головой.

– Цитата из Бальзака. «За каждым большим состоянием кроется преступление». Эту тему я увидел, пусть даже состояние утекло между пальцев Элтона задолго до того, как его убили в Сисеро.

– Действительно как «Крестный отец», – восхищается Холли, но Джером качает головой:

– Нет, потому что черным никогда не стать такими американцами, какими становятся итальянцы и ирландцы. Черная кожа неподвластна плавильному котлу. Я хочу сказать… – Он на время умолкает. – Я хочу сказать, дискриминация – отец преступности. Я хочу сказать, трагедия Элтона Робинсона – в его надеждах через преступность достигнуть какой-то степени равенства, но это оказалось химерой. В конце концов его убили не потому, что он не нашел общего языка с Паулем Риккой, преемником Капоне, а потому, что он был черным. Потому что он был ниггером.

Джером, который обожал раздражать Билла Ходжеса (и шокировать Холли), иногда переходя на негритянский диалект водевилей, в которых роли черных исполняли белые, со всеми этими «дасса, босс» и «я канешна делать, са», выплевывает последнее слово.

– У тебя есть название? – ровным голосом спрашивает Холли. Они приближаются к съезду в Ковингтон.

– Я думаю, да. Но мне не пришлось ничего придумывать. – На лице Джерома читается смущение. – Послушай, Холлиберри. Если я тебе кое-что скажу, ты пообещаешь сохранить это в секрете? От Пита и от Барб и родителей? Особенно от них.

– Конечно. Я умею хранить секреты.

Джером знает, что это правда, но какое-то время колеблется, прежде чем его прорывает.

– Мой профессор по курсу белой и черной социологии отправил мою работу агенту в Нью-Йорке. Ее зовут Элизабет Остин. Она заинтересовалась, и после Дня благодарения я отправил ей чуть больше сотни уже написанных страниц. Мисс Остин думает, что это могут опубликовать, и не в каком-то университетском издательстве, что было пределом моих мечтаний. Она думает, что этой книгой могут заинтересоваться ведущие издательства. И предложила вынести на обложку название подпольного бара моего прапрадеда. «“Черный Филин”: взлет и падение американского гангстера».

– Джером, это прекрасно! Готова спорить, множество людей заинтересует книга с таким названием.

– Черных людей, ты хочешь сказать.

– Нет! Всех! Ты думаешь, только белым нравится «Крестный отец»? – Внезапно у нее возникает новая мысль. – А как отнесется к этому твоя семья? – Она думает о своей семье, которая пришла бы в ужас, если бы из шкафа выпал такой скелет.

– Родители прочитали курсовую, и она понравилась им обоим. Разумеется, книга – это совсем другое. И прочитают ее гораздо больше людей, не только преподаватель. Но, в конце концов, это было четыре поколения назад.

В голосе Джерома звучит тревога. Холли видит, что он смотрит на нее, но только краем глаза. Сидя за рулем, она всегда смотрит прямо перед собой. Ее просто бесят эпизоды фильмов, когда водитель долгие секунды не отрывает взгляда от пассажира, ведя диалог. Ей всегда хочется заорать: Смотри на дорогу, дебил! Или ты хочешь сбить ребенка, обсуждая свою любовную жизнь?

– Так что думаешь, Холс?

Она размышляет.

– Я думаю, ты должен показать родителям ту часть книги, что отослал агенту, – наконец отвечает Холли. – Послушай, что они скажут. Прими во внимание их чувства и уважай их. А потом… Полный вперед! Напиши все, хорошее, плохое и отвратительное. – Впереди съезд в Ковингтон. Холли включает поворотник. – Я никогда не писала книгу, поэтому наверняка сказать не могу, но, думаю, для этого требуется немалая храбрость. Вот каким, думаю, ты должен быть. Храбрым.

И мне нужно быть храброй, думает она. Дом всего лишь в двух милях, дом, где живет душевная боль.

4

Дом Гибни находится в микрорайоне Мидоубрук-Эстейтс. Когда Холли уже кружит по паутине улиц (направляясь к дому паучихи, думает она, и ей тут же становится стыдно: разве можно так думать о собственной матери), Джером говорит:

– Если бы я жил здесь и возвращался домой пьяным, потратил бы час, отыскивая нужный мне дом.

Он прав. Все дома – новоанглийские «солонки», отличающиеся друг от друга только цветом… а это не сильно помогает в темноте, даже если горят уличные фонари. В теплые месяцы перед домами наверняка разные клумбы, но сейчас палисадники Мидоубрук-Эстейтс покрыты корочкой лежалого снега. Холли может сказать Джерому, что ее мать любит одинаковость, так у нее возникает чувство безопасности (у Шарлотты Гибни свои причуды), но не говорит. Она готовится к напряженному ланчу и еще более напряженной второй половине дня. Переезд, думает она. Господи!

Она сворачивает на подъездную дорожку к дому номер 42 по Лили-корт. Заглушает двигатель, поворачивается к Джерому.

– Ты должен подготовиться. Мама говорит, за последние недели он сильно сдал. Иногда она преувеличивает, но, боюсь, не в этот раз.

– Я понимаю ситуацию. – Джером коротко сжимает ее руку. – Я не пропаду. Главное, ты держись, хорошо?

Прежде чем она успевает ответить, дверь дома номер 42 открывается, и появляется Шарлотта Гибни, в той самой добротной одежде, в какой ходила в церковь. Холли нерешительно вскидывает руку в приветственном жесте, Шарлотта не отвечает.

– Заходи, – говорит она. – Ты опоздала.

Холли это знает. На пять минут.

Когда они подходят к двери, Шарлотта одаривает Джерома взглядом «а он что здесь делает?».

– Ты знаешь Джерома, – говорит Холли. Это правда. Они встречались пять-шесть раз, и Шарлотта всегда смотрит на него одинаково. – Он вызвался поехать со мной и оказать моральную поддержку.

Джером ослепительно улыбается Шарлотте.

– Добрый день, миссис Гибни. Я сам напросился. Надеюсь, вы не возражаете?

Этот вопрос Шарлотта пропускает мимо ушей.

– Заходите. Я здесь закоченела.

Словно из дома она вышла не по своей воле, а поддавшись на их уговоры.

В доме номер 42, где Шарлотта живет со своим братом после смерти мужа, очень жарко и так сильно пахнет ароматической смесью, что Холли остается лишь надеяться, что она не начнет кашлять. А может, и задыхаться, что еще хуже. В маленькой прихожей – четыре пристенных стола, до предела сужающих проход в гостиную. И путь этот опасен, потому что каждый стол заставлен маленькими фарфоровыми фигурками, коллекционирование которых – страсть Шарлотты: эльфы, гномы, тролли, ангелы, клоуны, кролики, балерины, собачки, кошечки, снеговики, Джек и Джилл (оба с ведрами) и pièce de la résistance[18] – Пекаренок Пиллсбери.

– Ланч на столе, – говорит Шарлотта. – Боюсь, только фруктовый салат и холодная курятина, но на десерт торт и… и…

Ее глаза наполняются слезами, и, увидев их, Холли ощущает – несмотря на всю работу с психотерапевтами – волну негодования, близкую к ненависти. Может, это ненависть. Она думает о том, сколько раз плакала в присутствии матери и ей всегда предлагали идти в ее комнату и оставаться там, «пока слезы не высохнут». Ей очень хочется бросить в лицо матери те самые слова, но вместо этого она неловко обнимает Шарлотту. И понимает, чувствуя косточки под дряблой и тонкой плотью, что ее мать совсем старая. Разве может она испытывать неприязнь к старой женщине, которая так нуждается в ее помощи? Ответ вроде бы очень простой.

Через мгновение Шарлотта отталкивает Холли с легкой гримасой, словно унюхала что-то неприятное.

– Иди поздоровайся с дядей и скажи ему, что ланч на столе. Ты знаешь, где он.

Конечно, Холли знает. Из гостиной доносятся профессионально взволнованные голоса комментаторов, разогревающих зрителей перед игрой. Они с Джеромом идут друг за другом, чтобы случайно не задеть экспонаты фарфоровой галереи.

– Сколько их у нее? – шепотом спрашивает Джером.

Холли качает головой.

– Не знаю. Она всегда их любила, но ситуация вышла из-под контроля после смерти моего отца. – Она повышает голос, добавляет в него фальшивой веселости: – Привет, дядя Генри. К ланчу готов?

Дядя Генри определенно не ходил в церковь. Ссутулившись, он сидит в шезлонге, на нем футболка Университета Пердью с длинными рукавами со следами съеденного за завтраком яйца и джинсы на резинке. Они сползли, открыв верх боксеров с миниатюрными синими флажками. Его взгляд смещается с телевизора на гостей. Мгновение он не понимает, кто перед ним, потом улыбается.

– Джейни! Что ты тут делаешь?

Слова пронзают Холли, словно стеклянный кинжал, и ее мысли на секунду переключаются на Чета Ондовски, с поцарапанными руками и порванным карманом пиджака. И почему нет? Джейни была ее кузиной, умной и жизнерадостной, какой Холли никогда не стать, и одно время Джейни была близкой подругой Билла Ходжеса, прежде чем погибла при другом взрыве: ее убила бомба, заложенная Брейди Хартсфилдом и предназначавшаяся Биллу Ходжесу.

– Я – не Джейни, дядя Генри, – говорит она все с той же наигранной веселостью, какую обычно приберегают для коктейльных вечеринок. – Холли.

Еще одна из тех немых пауз, необходимых заржавевшим реле, чтобы выполнить работу, на которую ранее не требовалось и секунды. Потом он кивает:

– Конечно. Это мои глаза, наверное. Слишком много смотрю телевизор.

Едва ли дело в его глазах, думает Холли. Джейни уже многие годы в могиле. Вот в чем дело.

– Подойди, девочка, и обними меня.

Она обнимает, максимально быстро. Когда отрывается от дяди, тот смотрит на Джерома.

– Кто этот… – с ужасом она думает, что он скажет «черный парень», а может, и «черномазый», но этого не происходит, – парень? Я думал, ты встречалась с копом.

На этот раз она не считает необходимым его поправить.

– Это Джером. Джером Робинсон. Ты с ним виделся.

– Правда? Наверное, выживаю из ума. – Эти слова он произносит как бы между прочим, не осознавая, что это чистая правда.

Джером пожимает ему руку.

– Как поживаете, сэр?

– Не так уж плохо для старика, – отвечает дядя Генри, но прежде чем успевает продолжить, Шарлотта зовет – практически визжит – из кухни: ланч на столе. – Голос хозяина[19], – добродушно комментирует Генри, но, когда встает, штаны его падают. Он этого не замечает.

Джером смотрит на Холли, потом чуть поворачивает голову в сторону кухни. В ее ответном взгляде сомнение, но она уходит.

– Позвольте мне вам помочь, – говорит Джером. Дядя Генри не реагирует, смотрит на экран телевизора. Руки висят как плети, когда Джером подтягивает его штаны. – Вот так. Пойдемте?

Дядя Генри в недоумении смотрит на Джерома, словно увидел его впервые. Может, для него так оно и есть.

– Не понимаю я насчет тебя, сынок, – говорит он.

– Не понимаете чего, сэр? – Джером осторожно берет дядю Генри за плечо и ведет к кухне.

– Коп был слишком стар для Джейни, а ты выглядишь слишком молодым. – Он качает головой. – Не понимаю.

5

За ланчем Шарлотта постоянно что-то выговаривает дяде Генри, но иногда помогает ему с едой. Дважды выходит из-за стола и возвращается, вытирая глаза. Спасибо психотерапии, Холли теперь знает, что ее мать почти так же страшится жизни, как когда-то страшилась она сама, и самые неприятные качества матери – потребность критиковать, потребность все контролировать – вызваны страхом. Нынешнюю ситуацию она контролировать не может.

И она любит его, думает Холли. Это тоже имеет значение. Он – ее брат, она любит его, и теперь он уходит. Не в одном смысле, а в нескольких.

Когда ланч закончен, Шарлотта отправляет мужчин в гостиную («Посмотрите вашу игру, мальчики», – говорит она им), а они с Холли убирают со стола и моют посуду. Потом говорит Холли, чтобы та попросила своего друга передвинуть «приус». Он загораживает ворота и не позволяет выехать из гаража автомобилю Генри.

– Его вещи в багажнике, запакованные и готовые к отъезду, – говорит она, почти не шевеля губами, как актриса в плохом шпионском фильме.

– Он думает, я – Джейни, – делится с матерью Холли.

– Естественно, думает. Джейни всегда была его любимицей, – отвечает Шарлотта, и Холли чувствует, как ее пронзает еще один стеклянный кинжал.

6

Шарлотта Гибни не в восторге от того, что Холли приехала со своим другом, но она с радостью позволяет Джерому сесть за руль большого старого «бьюика» дяди Генри (пробег – 125 000 миль), чтобы отвезти старика в центр ухода за престарелыми «Пологие холмы», где с начала декабря его ждет комната. Шарлотта надеялась, что ее брат останется дома до Рождества, но теперь он начал мочиться в постель, что плохо, и уходить из дома, иногда в шлепанцах, что еще хуже.

По прибытии Холли не видит в округе ни одного пологого холма, только продовольственный магазин сети «Вава» и боулинг на другой стороне улицы. Мужчина и женщина в синей униформе сотрудников центра ведут шесть или восемь старичков из боулинга. Мужчина поднимает ладонь, останавливая транспорт, чтобы старички могли беспрепятственно перейти дорогу. Пациенты (неправильное слово, но именно оно приходит в голову Холли) держатся за руки, отчего напоминают преждевременно состарившихся детей на прогулке.

– Это кинотеатр? – спрашивает дядя Генри, когда Джером сворачивает на круговую дорожку перед домом престарелых. – Я думал, что мы едем в кино.

Он ехал на пассажирском переднем сиденье. Дома пытался сесть за руль, но Шарлотта и Холли увели его к пассажирской дверце. Вождение осталось для дяди Генри в прошлом. Еще в июне Шарлотта вытащила его водительское удостоверение из бумажника, когда Генри, как обычно, прилег вздремнуть днем. А спал он все дольше и дольше. Потом сидела за кухонным столом и плакала над удостоверением.

– Я уверена, кино здесь показывают, – отвечает Шарлотта. Она улыбается, но кусает нижнюю губу.

В вестибюле их уже ждет миссис Брэддок, которая встречает дядю Генри как давнего друга, берет его руки в свои. Говорит, очень рада, что «теперь вы с нами».

– А почему я с вами? – спрашивает Генри, оглядываясь. – Мне скоро идти на работу. Документы в полном беспорядке. От этого Хеллмана один только вред.

– Вы привезли его вещи? – спрашивает Шарлотту миссис Брэддок.

– Да, – отвечает Шарлотта, по-прежнему улыбаясь и кусая губу. Скоро она может заплакать. Холли знает все эти признаки.

– Я принесу чемоданы. – Джером говорит тихо, но слух у дяди Генри отменный.

– Чемоданы? Какие чемоданы?

– Мы приготовили вам отличную комнату, мистер Тиббс, – говорит миссис Брэддок. – Солнеч…

– Они называют меня мистер Тиббс! – громко кричит дядя Генри, неплохо имитируя Сидни Пуатье. Сидящая за столом молодая женщина и проходящий мимо санитар изумленно оглядываются. Дядя Генри смеется и поворачивается к племяннице. – Сколько раз мы смотрели этот фильм, Холли? Шесть?

На этот раз он называет ее правильно, отчего на душе становится муторнее.

– Больше, – отвечает Холли и знает, что скоро заплачет сама. Джейни, возможно, была его любимицей, но фильмы он смотрел с Холли. Они садились на диван и ставили между собой миску с попкорном.

– Да, – кивает дядя Генри. – Да, конечно. – Но снова начинает терять связь с реальностью. – Где мы? И все-таки, где мы?

Там, где тебе, вероятно, предстоит умереть, думает Холли. Если только тебя не увезут в больницу. Через окно она видит, как Джером выгружает из багажника два чемодана, обтянутых шотландкой. И чехол с костюмом. Наденет ли ее дядя костюм? Да, скорее всего… но только один раз.

– Давайте посмотрим на вашу комнату, – говорит миссис Брэддок. – Она вам понравится, Генри.

Берет его за руку, но Генри упирается. Смотрит на сестру:

– Что здесь происходит, Чарли?

Только не плачь, думает Холли, держись, не смей. Но куда там. Шлюзы открываются на полную.

– Почему ты плачешь, Чарли? – А потом: – Я не хочу здесь оставаться. – Больше никакого сходства с «мистером Тиббсом»: жалобное хныканье. Ребенок, осознавший, что его привели на укол. Дядя Генри отворачивается от слез Шарлотты и видит Джерома, который подходит с чемоданами. – Эй! Эй! Почему у тебя эти чемоданы? Они мои!

– Да, конечно… – отвечает Джером, но не знает, как продолжить.

В вестибюль входят старички, возвращающиеся из боулинга, где они, Холли не сомневается, с удовольствием покатали шары. Сотрудник дома престарелых, который поднимал руку, чтобы остановить транспортный поток, присоединяется к медсестре, которая появилась словно из-под земли. Женщине крепкой, с накачанными бицепсами.

Они надвигаются на Генри и мягко берут его под руки.

– Нам сюда, – говорит сотрудник, вернувшийся из боулинга. – Посмотрим на вашу новую колыбельку, брат. Интересно, что вы скажете.

– Скажу о чем? – спрашивает Генри, но идет с ними.

– Знаете, а в комнате отдыха сейчас показывают футбол. У нас телевизор с огромным экраном. Вы наверняка таких не видели. Полное ощущение, что сидишь на стадионе, причем на лучших местах. Мы только на минутку заглянем в вашу комнату, а потом вы сможете смотреть футбол.

– Там вас ждет печенье, – добавляет миссис Брэддок. – Только что из духовки.

– Брауни? – спрашивает Генри. Они приближаются к двухстворчатой двери. Скоро он исчезнет за ней. И там, думает Холли, ему суждено провести остаток угасающей жизни.

Медсестра смеется.

– Нет, брауни все вышли. Остались только «вороны»[20]. Клювы к бою, приложите их по полной!

– Хорошо, – соглашается Генри, а потом добавляет нечто такое, чего никогда бы не сказал до того, как его нейронные реле начали ржаветь: – А эти брауни – членососки гребаные[21].

Дверь за ними закрывается.

Миссис Брэддок сует руку в карман, достает бумажный платочек и протягивает Шарлотте.

– Расстраиваться в день переезда для них естественно. Он успокоится. Я приготовила несколько документов, которые вам нужно подписать, миссис Гибни, если вы в состоянии.

Шарлотта кивает. Глаза над платочком – красные и влажные. И это женщина, которая отчитывала меня, если я плакала на людях, изумляется Холли. Говорила, что нечего пытаться привлечь к себе внимание. Это расплата, без которой я бы вполне могла обойтись.

Еще один сотрудник (леса ими кишат, думает Холли) возникает рядом и загружает выцветшие чемоданы дяди Генри и чехол с костюмом от «Братьев Брукс» на тележку, словно они в «Холидей инн» или «Мотеле 6». Холли смотрит на все это и с трудом сдерживает слезы, когда Джером мягко берет ее за руку и уводит на улицу.

Несмотря на холод, они садятся на скамью.

– Хочу покурить, – говорит Холли. – Впервые за долгое время.

– Притворись, будто куришь. – И он выдыхает струю пара.

Она делает глубокий вдох и выдыхает свою струю. Притворяется.

7

На ночь они не остаются, хотя Шарлотта убеждает их, что комнат в доме предостаточно. Холли не нравится, что первую ночь после переезда дяди Генри ее матери придется провести в одиночестве, но она не может заставить себя остаться. Это не тот дом, в котором Холли выросла, но здесь живет та самая женщина, с которой она провела детство и девичество. Теперь Холли разительно отличается от бледной, курящей сигарету за сигаретой, пишущей стихи (плохие) девушки, которая росла в тени Шарлотты Гибни, но так сложно помнить об этом в ее присутствии, потому что Шарлотта Гибни по-прежнему видит в Холли ущербного ребенка, ссутулившегося и прячущего глаза.

На этот раз Холли за рулем первую половину пути, а Джером – после остановки. Темнеет задолго до того, как они видят огни города. Холли засыпает и просыпается, думая о том, как дядя Генри принимал ее за Джейни, ее кузину, взорванную в автомобиле Билла Ходжеса. От одного взрыва мысли перескакивают к другому, в средней школе Макриди, к репортеру с порванным карманом и кирпичной пылью на руках. Она помнит, как подумала, что тем вечером он изменился.

Точно, думает она, вновь уступая сну. Между первым выходом в эфир тем днем и вечерним специальным выпуском Ондовски помогал разбирать завалы, то есть не только информировал о случившемся, но и стал непосредственным участником событий. Конечно, это изменило бы любого чело…

Внезапно ее глаза широко раскрываются, и она резко выпрямляется в кресле, пугая Джерома.

– Что такое? Ты в пор…

– Родинка!

Он не понимает, о чем она, но Холли без разницы. Возможно, это ничего не значит, но Холли знает, что Билл Ходжес похвалил бы ее за наблюдательность. И за память, которую теперь стремительно теряет дядя Генри.

– Чет Ондовски, – говорит она. – Новостной репортер, который первым появился на месте событий после взрыва в школе. Днем у него была родинка у рта, но в специальном выпуске, который вышел в десять вечера, ее уже не было.

– Восславим Господа за «Макс Фактор»? – спрашивает Джером. Они как раз сворачивают с автострады.

Он, разумеется, прав, та же мысль пришла ей в голову, когда Чет впервые появился на экране: сдвинутый набок узел галстука, нет времени для грима. Позже, когда прибудет команда поддержки Ондовски, они все это исправят. Холли уверена, что все царапины оставили бы – они хорошо смотрятся на экране, репортер выглядит героем, – но разве гример не убрал бы кирпичную пыль у рта, закрашивая родинку?

– Холли? – спрашивает Джером. – Ты опять не можешь угнаться за собственными мыслями?

– Да, – отвечает она. – Избыток стресса, недостаток отдыха.

– Так расслабься.

– Хорошо, – кивает она. Это дельный совет. Она намерена ему последовать.

14 декабря 2020 г.

1

Холли ожидает, что еще одну ночь будет ворочаться с боку на бок, но спит, пока ее мягко не пробуждает будильник (песня «Orinoco Flow»). Она чувствует себя отдохнувшей, полностью в форме. Встает на колени, медитирует, потом идет на крошечную кухню за тарелкой овсянки, стаканчиком йогурта и большой кружкой чая «Констант коммент».

Наслаждаясь незамысловатой трапезой, Холли читает на айпаде местную газету. Новости о взрыве в школе Макриди уже ушли с первой полосы (там, как обычно, доминирует президент с его идиотскими выходками) в раздел национальных новостей. Потому что ничего нового не случилось. Все больше детей выписывают из больницы. Только двое, один из них – талантливый юный баскетболист, остаются в критическом состоянии. Полиция сообщает, что расследует несколько рабочих версий. Холли в этом сомневается. Ничего о Чете Ондовски, а именно о нем подумала Холли, когда высокие ноты Энии убедили ее проснуться. Не о матери, не о дяде. Ей снился Ондовски? Если и так, она этого не помнит.

Она закрывает сайт газеты, открывает поисковик «Сафари», набирает фамилию Ондовски. Прежде всего выясняет, что зовут его Чарлз, а не Честер, и последние два года он работает в питсбургском филиале Эн-би-си. Специализируется на криминале, общественной жизни и обмане потребителей.

Поисковик предлагает к просмотру несколько видео. Холли кликает на самое последнее. «Дабл-ю-пи-и-эн встречает вернувшихся Чета и Фреда». Ондовски (в новом костюме) входит в студию новостей, за ним следует молодой парень в клетчатой рубашке и брюках цвета хаки с большими накладными карманами. Их приветствуют аплодисментами сотрудники, как работающие в эфире, так и технический персонал. Всего человек сорок, может, пятьдесят. Молодой парень – Фред – улыбается. Ондовски изображает удивление, потом радость, но достаточно сдержанную. Хлопает в ответ. Безупречно одетая женщина, вероятно, ведущая выпусков новостей, подходит к ним.

– Чет, ты наш герой, – говорит она и целует его в щеку. – Ты тоже, Фредди. – Ему поцелуя не достается, только короткое и быстрое похлопывание по плечу.

– Тебя я готов спасти в любое время, Пегги, – отвечает Ондовски, вызывая смех и новые аплодисменты. На этом видео заканчивается.

Холли смотрит еще несколько видео, наугад. В одном Чет стоит около горящего многоквартирного дома. В другом он на мосту, где столкнулись с десяток автомобилей. В третьем освещает начало строительства нового общежития Ассоциации молодых христиан, с церемониальной серебряной лопатой и саундтреком «Village People». В четвертом, буквально перед Днем благодарения, он упорно стучится в дверь так называемой «клиники боли» в Сьюикли, но ответом на все его усилия становится лишь приглушенное: «Никаких вопросов, уходите!»

Трудяга, трудяга, думает Холли. И во всех видео у Чарлза Ондовски по прозвищу Чет нет родинки. Потому что она всегда скрыта гримом, говорит себе Холли, когда моет посуду в раковине. И только один раз, когда ему пришлось в спешке выходить в эфир, родинка попала в объектив камеры. Да и чего ты об этом волнуешься? Так бывает с раздражающей попсовой песней, от которой просто невозможно отвязаться.

Поскольку встала она рано, до работы у нее есть время посмотреть серию «В лучшем мире». Холли идет в телевизионную комнату, садится, берет пульт дистанционного управления, просто держит, глядя на темный экран. Потом кладет пульт на место, встает и возвращается на кухню. Включает айпад и находит видео с Четом Ондовски, пытающимся получить информацию от ушедшего в глухую оборону персонала клиники боли в Сьюикли.

После того как мужчина за дверью предлагает Чету идти куда подальше, камера возвращается к Ондовски, показывая его крупным планом, с микрофоном (разумеется, с логотипом Дабл-ю-пи-и-эн) у рта и мрачной улыбкой. «Вы слышали, как этот самозваный «доктор боли» Стивен Мюллер отказывается отвечать на вопросы и говорит, чтобы мы уходили. Мы ушли, но вернемся и будем продолжать задавать вопросы, пока не получим ответы. Это Чет Ондовски, из Сьюикли. Тебе слово, Дэвид».

Холли просматривает видео еще раз. Нажимает паузу в тот самый момент, когда Ондовски произносит: «Но вернемся». В этот момент микрофон чуть опускается, и рот репортера на виду. Холли пальцами «раздвигает» изображение, пока рот не занимает весь экран. Никакой родинки, она в этом уверена. Она бы ее разглядела, даже под тональным кремом и пудрой.

Мысли о просмотре «В лучшем мире» как рукой снимает.

Первоначального репортажа Ондовски с места взрыва на сайте Дабл-ю-пи-и-эн нет, но он есть на сайте Эн-би-си. Холли переходит туда и вновь использует пальцы, «раздвигая» изображение, пока рот Чета Ондовски не заполняет весь экран. И знаете что? Это совсем не родинка. Грязь? Она так не думает. Скорее волосы. Возможно, пятачок, который он упустил при бритье.

А может, что-то еще.

Может, остаток фальшивых усов.

Теперь уходит и намерение пораньше прибыть в офис, чтобы проверить записи на автоответчике и поработать с документами до приезда Пита. Холли встает, дважды обходит кухню, ее сердце гулко бьется. То, о чем она думает, не может оказаться правдой, это совершеннейшая глупость, но что, если это правда?

Холли гуглит «Взрыв в средней школе Макриди» и находит фотографию водителя/террориста. Использует пальцы, чтобы увеличить картинку, ее внимание приковано к усам. Вспоминает, в свое время она об этом читала, о серийных поджигателях, которыми оказывались пожарные, как профессионалы, так и добровольцы. Об этом даже документальная книга была, «Любитель огня» Джозефа Уэмбо. Холли она попадалась в старших классах. Нет, это версия, достойная Мюнхгаузена.

Слишком чудовищно. Быть такого не может.

Но Холли впервые задается вопросом, каким образом Чет Ондовски так быстро оказался на месте взрыва, опередив других репортеров на… Она не знает, на сколько, но в школу он приехал первым. Это ей известно доподлинно.

Но подождите, а известно ли? Во время первого репортажа Ондовски она не видит других журналистов, работающих с другими телекомпаниями, но так ли это?

Холли роется в сумке и находит мобильник. После расследования, которое она провела вместе с Ральфом Андерсоном, того самого, что закончилось стрельбой в Мэрисвиллском провале, они с Ральфом часто говорят по телефону, обычно ранним утром. Иногда он звонит ей, иногда она ему. Ее палец зависает над номером Ральфа, однако не касается его. Ральф в незапланированном (но вполне заслуженном) отпуске с женой и сыном, и даже если он не спит в семь утра, покой семьи нарушать нельзя. В кои-то веки у него появилась возможность побыть с семьей. Хочет ли она тревожить его по такой мелочи?

Можно воспользоваться своим компьютером и выяснить все без посторонней помощи. Чтобы успокоиться. В конце концов, она училась у лучших.

Холли идет к настольному компьютеру, выводит на экран фотографию шофера/террориста и распечатывает ее. Потом выбирает несколько снимков головы Чета Ондовски – он репортер, так что их хватает – и тоже распечатывает. Потом относит фотографии на кухню, где утренний свет самый яркий. Раскладывает их на столе: террориста – по центру, Ондовски – вокруг. Целую минуту внимательно смотрит на них. Потом закрывает глаза, считает до тридцати, изучает вновь. С ее губ срывается вздох, в нем слышится разочарование и раздражение, но в основном облегчение.

Холли помнит разговор с Биллом, за месяц или два до того, как рак поджелудочной железы свел в могилу ее партнера по агентству, бывшего копа. Она спросила, читает ли он детективные романы, и Билл ответил, что только истории с Гарри Босхом Майкла Коннелли и цикл «87-й полицейский участок» Эда Макбейна. Он сказал, что в основе этих книг – реальная работа полиции. Большинство остальных – «чушь а-ля Агата Кристи».

И Холли хорошо запомнила слова Билла о цикле «87-й полицейский участок».

«Макбейн сказал, что есть только два типа человеческих лиц: свиные и лисьи. Я готов добавить, что иной раз случается увидеть мужчину или женщину с лошадиным лицом, но крайне редко. По большей части свиньи или лисы».

Холли находит, что это полезный критерий, когда изучает фотографии, лежащие на ее кухонном столе. Оба мужчины выглядят неплохо (зеркало не треснет, как сказала бы ее мать), но совершенно не похожи. У водителя/террориста – Холли решает, что будет называть его Джордж, исключительно для удобства, – лицо лисье: узкое, губы тонкие, подбородок маленький и жесткий. Узость лица Джорджа подчеркивается тем, что черные волосы начинаются высоко на висках, короткие и плотно прилегают к черепу. У Ондовски, с другой стороны, лицо свиное. Не расплывшееся, но скорее круглое, чем узкое. Волосы светло-каштановые. Нос шире, губы полнее. Глаза у Чета Ондовски круглые, словно он носит контактные линзы. У глаз Джорджа, насколько можно разглядеть за очками, вроде бы опущены уголки. Цвет кожи тоже разный. Ондовски – белый, скорее всего, его предки прибыли из Польши, Венгрии или какой-то другой страны по соседству. У Джорджа-террориста кожа более смуглая. И, наконец, у Ондовски ямочка на подбородке, как у Кирка Дугласа. У Джорджа – нет.

Возможно, рост у них тоже разный, думает Холли, хотя, разумеется, не может это установить.

Тем не менее она хватает «Мэджик маркер» из кружки, что стоит на столешнице, и подрисовывает усы на одной фотографии Ондовски. Кладет ее рядом с фотографией Джорджа. Ничего не меняется. Это не могут быть фотографии одного парня.

И все-таки… раз она за это взялась…

Холли возвращается к настольному компьютеру (все еще в пижаме) и начинает поиск других ранних репортажей от филиалов Эй-би-си, «Фокс», Си-би-эс. В двух она видит на заднем плане припаркованный фургон Дабл-ю-пи-и-эн, в третьем – оператора Ондовски, сматывающего электрический кабель, готового перебраться на другое место съемки. Он стоит, наклонив голову, но Холли все равно его узнает: по мешковатым штанам цвета хаки с накладными карманами. Это Фред с видео на родной телестудии. Ондовски нигде нет. Вероятно, помогает разбирать завалы.

Холли возвращается к «Гуглу» и находит еще одну телекомпанию, независимую, которая, вероятно, не могла пройти мимо взрыва. Набирает в поисковой строке «Дабл-ю-пи-ай-ти экстренный выпуск школа Макриди» – и находит видео молодой женщины, которая выглядит старшеклассницей. Она ведет репортаж от гигантской металлической сосновой шишки с мигающими рождественскими огнями. Фургон ее телекомпании стоит рядом, припаркован на подъездной дорожке позади седана «субару».

Молодая журналистка в полном ужасе, запинается, ведет репортаж настолько плохо, что ее никогда не возьмут на работу (чего там, даже не заметят) большие телекомпании. Холли это без разницы. Когда оператор молодой журналистки показывает разрушенную стену, максимально увеличивая изображение, останавливаясь на фельдшерах «скорой», полицейских и гражданских, разбирающих завалы и уносящих носилки, она засекает (слово Билла) Чета Ондовски. Он напоминает роющего яму пса: стоит, наклонившись, отбрасывает кирпичи и доски между широко расставленных ног. Царапины на руках он заработал честно.

– Он действительно приехал туда первым, – говорит Холли. – Может, не самым первым вообще, но до того, как появились другие съемочные группы.

Звонит ее мобильник. Он в спальне, и Холли отвечает по настольному компьютеру: Джером поставил такую программу в один из своих визитов.

– Ты уже едешь? – спрашивает Пит.

– Куда? – Холли искренне не понимает вопроса. Ее будто выдернули из сна.

– «“Форды” Туми», – говорит он. – Ты действительно забыла? На тебя это не похоже, Холли.

Не похоже, но она забыла. Том Туми, владелец салона, практически уверен, что один из его продавцов – Дик Эллис, лучший из лучших, – предоставлял неполную отчетность, утаивая часть доходов, возможно, чтобы содержать девицу, с которой встречается на стороне, а может, чтобы покупать наркотики. («Он слишком часто шмыгает носом, – пожаловался Туми. – Ссылается на кондиционер. В декабре. Я вас умоляю».) Сегодня у Эллиса выходной, а значит, идеальная возможность для Холли просмотреть документацию, сделать кое-какие сравнения и найти несоответствия, если они есть.

Она может вывернуться, найти какой-то предлог, но любой предлог будет ложью, а она себе такого не позволяет. За исключением самых крайних случаев.

– Я забыла. Извини.

– Хочешь, чтобы я поехал туда?

– Нет. – Если документация подтвердит подозрения Туми, Питу придется поехать и предъявить претензии Эллису. Пит – бывший коп, у него это хорошо получается. У Холли – не очень. – Скажи мистеру Туми, что я встречусь с ним за ланчем, в любом названном им месте. За счет агентства.

– Ладно, но он выберет дорогое заведение. – Пауза. – Холли, ты что-то расследуешь?

Расследует ли она? И почему она сразу подумала о Ральфе Андерсоне? Есть ли что-то такое, в чем она не признается себе?

– Холли? Ты меня слышишь?

– Да. Слышу. Просто проспала.

Ну вот. Все-таки пришлось врать.

2

Холли быстро принимает душ, надевает один из своих неприметных деловых костюмов. Но Чет Ондовски не выходит у нее из головы. Внезапно до нее доходит, что она, возможно, знает, как найти ответ на главный вопрос, не дающий ей покоя, поэтому идет к компьютеру и открывает «Фейсбук». Но Чета Ондовски там нет. И в «Инстаграме» тоже. Удивительно для телерепортера. Обычно они обожают социальные сети.

Холли пробует «Твиттер» и попадает в десятку. Вот он: Chet Ondowsky @condowsky1.

Взрыв в школе прогремел в 14:19. Первый твит Ондовски с места происшествия появился часом позже, что Холли не удивляет: condowsky1 было чем заняться. Содержимое соответствует ситуации: Ужасная трагедия. Пока 15 погибших, вероятно, будет намного больше. Молись, Питсбург, молись. Сердцеразрывающий твит, да только сердце Холли не рвется. Она устала от всех этих «мыслей и молитв», может, потому, что это выражение уже приелось, а может, потому, что сейчас ее мысли и молитвы никак не связаны с твитами Ондовски, написанными после трагедии. Она ищет совсем другое.

Холли становится путешественницей во времени, просматривает твиты, отправленные до взрыва, и в твите, сделанном в 13:46, находит фотографию ретроресторана с парковочной площадкой перед ним. В витрине горит неоновая реклама: «У НАС ГОТОВЯТ И ПОДАЮТ КАК ДОМА». Твит Ондовски под фотографией: Есть время, чтобы выпить кофе и съесть кусок пирога в ресторане «У Клаусона», прежде чем ехать в Эден. Смотрите мой репортаж о самой большой в мире гаражной распродаже в шесть вечера на Пи-ай-эн.

Холли гуглит ресторан «У Клаусона» и находит его в Пьер-Виллидж, штат Пенсильвания, менее чем в пятнадцати милях от Питсбурга и школы Макриди. Вот и объяснение, почему Ондовски и его оператор прибыли первыми. Он собирался делать репортаж о самой большой в мире гаражной распродаже в городе Эден. Дальнейшая проверка позволяет выяснить, что Эден находится в десяти милях от Пьер-Виллидж и примерно на таком же расстоянии от Пайнборо. Ондовски просто оказался в нужном месте – во всяком случае, рядом с ним – и в нужное время.

А кроме того, Холли уверена, что местная полиция (а может, следователи из АТФ) уже допросили Ондовски и его оператора Фреда на предмет их столь быстрого прибытия на место взрыва. Не потому, что их в чем-то подозревают. Просто власти обязаны расставить все точки над i при расследовании преступления, повлекшего за собой многочисленные человеческие жертвы.

Теперь мобильник у нее в сумочке. Она достает его, звонит Тому Туми, спрашивает, может ли приехать в салон и посмотреть документацию. Возможно, заглянуть в компьютер подозреваемого продавца.

– Разумеется, – отвечает Туми. – Но я уже настроился на ланч в «Димасиос». У них потрясающее феттучини альфредо. Эта часть нашей договоренности сохраняется?

– Разумеется, – отвечает Холли и внутренне сжимается от мысли о том, на какую сумму придется подписывать чек: «Димасиос» – заведение не из дешевых. Садясь за руль, говорит себе: считай это наказанием за ложь Питу. Ложь – скользкий склон: одна обычно ведет еще к двум.

3

Том Туми поглощает феттучини альфредо, предварительно заткнув угол салфетки за воротник рубашки – не ест, а буквально заглатывает, – после чего переходит к панна-котте с орехами. Холли заказывает себе антипасту и чашку кофе без кофеина (после восьми утра она всегда обходится без кофеина).

– Вам бы заказать десерт, – говорит Туми. – Это надо отметить. Похоже, вы сберегли мне круглую сумму.

– Сберегли, – соглашается Холли. – Фирму. У Пита Эллис сознается и возместит вам хотя бы некоторые потери. И в этой истории будет поставлена точка.

– Именно так! Ну, давайте, – уговаривает он. Судя по всему, впаривание у него в крови. – Съешьте что-нибудь сладкое. Побалуйте себя. – Как будто это у нее обнаружился вороватый подчиненный.

Холли качает головой и говорит, что сыта. Собственно, она садилась за стол, не ощущая чувства голода, хотя ничего не ела после утренней овсянки. Мысленно она то и дело возвращается к Чету Ондовски. Ее навязчивой мелодии.

– Как я понимаю, бережете фигуру?

– Да, – отвечает Холли, и это не совсем ложь: она следит за количеством калорий, но фигура заботится о себе сама. Впрочем, беречь фигуру ей не для кого. А вот мистеру Туми надо бы приглядывать за фигурой, ножом и вилкой он роет себе могилу. Впрочем, поучать его она не собирается. – Если вы собираетесь привлечь к ответственности мистера Эллиса, вам понадобится ваш адвокат и бухгалтер-криминалист. Моих выводов в суде будет недостаточно.

– Будьте уверены. – Туми сосредотачивается на панна-котте, доедает то, что оставалось, и поднимает голову. – Не понимаю, Холли. Я думал, вы будете более радостной. Все-таки вывели на чистую воду плохого парня.

Плохой продавец или нет, зависит от причины, по которой он присваивал часть хозяйских денег, но Холли это не касается. Она одаривает Туми своей, как говорил Билл, улыбкой Моны Лизы.

– Голова у вас занята чем-то еще? – спрашивает Туми. – Другим делом?

– Отнюдь, – отвечает Холли, и это тоже не ложь. Расследование взрыва в школе Макриди – совершенно не ее дело. У нее нет никакого личного интереса, как мог бы сказать Джером. Но эта родинка, которая не родинка, не дает ей покоя. Все, связанное с Четом Ондовски, вроде бы не противоречит закону, за исключением этой родинки, которая и заставила ее приглядеться к нему.

Наверняка есть логичное объяснение, думает она и просит официанта принести чек. Ты просто его не видишь. Махни рукой.

Просто махни рукой.

4

Она приезжает в пустой офис. На компьютере находит записку Пита. Рэттнера заметили в баре у озера. Еду туда. Позвони, если я тебе понадоблюсь. Герберт Рэттнер – из бегунков. Не раз и не два его выпускали под залог, а на рассмотрение дела в суде он не являлся. Холли мысленно желает Питу удачи, а сама берется за документы, которые оцифровывает (вместе с Джеромом, когда у него есть время). Она думает, что отвлечется от Ондовски, но как бы не так. Через пятнадцать минут сдается и переключается на «Твиттер».

Кошку убило любопытство, думает Холли, но его удовлетворение воскресило ее. Я проверю еще одну странность, а потом вернусь к механической работе.

Она находит твит Ондовски из ресторана. Раньше Холли вчитывалась в слова. Теперь смотрит на фотографию. Ретроресторан сети «Силвер-дайнер». Уютная неоновая реклама в витрине. Парковка перед зданием. Заполнена наполовину, и новостного фургона Дабл-ю-пи-и-эн здесь нет.

– Они могли припарковаться за рестораном, – говорит Холли. Может, это соответствует действительности, она не знает, есть ли парковка за зданием, но какой смысл оставлять автомобиль там, если много свободных мест перед рестораном, в нескольких шагах от двери?

Холли уже собирается закрыть твит, но передумывает и наклоняется вперед, едва не касается экрана носом. Она ощущает удовлетворенность, какую испытывает, наконец-то отгадав заковыристое слово в кроссворде или поставив на место загадочный элемент в пазле.

Она выделяет фото ресторана и смещает на одну сторону экрана. Потом находит видео молодой неумехи, которая вела репортаж, расположившись в непосредственной близости от громадной сосновой шишки. Фургон независимой телекомпании – старше возрастом и скромнее, чем у филиалов национальных гигантов, – припаркован за зеленым «субару». Это означает, что «субару» появился рядом с сосновой шишкой раньше. Иначе «субару» стоял бы позади фургона. Холли ставит видео на паузу и как можно ближе придвигает фотографию ресторана. И да, на стоянке обнаруживается зеленый седан «субару». Неопровержимым это доказательство не назовешь, на дорогах «субару» хватает, но у Холли сомнений нет. Это один и тот же автомобиль. Принадлежащий Ондовски. Он поставил его рядом с металлической сосновой шишкой, а потом поспешил к месту взрыва.

Она с головой ушла в расследование, и когда звонит мобильник, даже вскрикивает. Джером. Хочет знать, не нужно ли разыскать какую-нибудь собачку. Или потерявшегося ребенка. По его словам, он чувствует, что готов браться и за такие дела.

– Нет, – говорит она, – но ты можешь…

Она сдерживается, не просит его собрать информацию об операторе Дабл-ю-пи-и-эн по имени Фред, скажем, прикинувшись блогером или журнальным репортером. Она может сделать это сама, с помощью своего верного компьютера. И это не все. Она не хочет втягивать в это дело Джерома. Не позволяет себе задуматься о причине, но предчувствие у нее сильное.

– Могу что? – спрашивает Джером.

– Я хотела сказать, если у тебя есть желание побродить по барам у озера, ты можешь поискать…

– Обожаю бродить по барам, – прерывает ее Джером. – Просто обожаю.

– Я уверена, что обожаешь, но тебе предстоит искать Пита, а не пить пиво. Может, ему понадобится помощь с бегунком по имени Герберт Рэттнер. Он белый, ему около пятидесяти…

– На шее татуировка ястреба или чего-то такого, – добавляет Джером. – Видел его фотографию на информационном стенде, Холлиберри.

– Вроде бы к насилию он не склонен, но все равно будь осторожен. Если увидишь его, не подходи, сразу свяжись с Питом.

– Понял, понял. – Голос у Джерома взволнованный. Первый настоящий преступник.

– Будь осторожен, Джером, – повторяет Холли. Если с Джеромом что-нибудь случится, она этого не переживет. – И, пожалуйста, не называй меня Холлиберри. Надоело.

Джером обещает, но она ему не верит.

Холли переключает внимание на экран, сосредотачивается то на одном, то на другом зеленом «субару». Это ничего не значит, говорит она себе. Ты думаешь о том, о чем думаешь, исключительно из-за случившегося в Техасе. Билл называл это синдромом синего «форда». Если ты купил синий «форд», говорил он, то внезапно начинаешь видеть синие «форды» повсюду. Но это не синий «форд», это зеленый «субару». И она ничего не может поделать с тем, о чем думает.

В этот день Холли не до Джона Лоу. К тому времени, когда она уезжает из офиса, информации у нее больше, и она встревожена.

5

Дома Холли готовит себе легкий ужин и уже через пятнадцать минут забывает, что ела. Она звонит матери, чтобы узнать, виделась ли та с дядей Генри. Да, говорит Шарлотта. Холли спрашивает, как он. В замешательстве, говорит Шарлотта, но вроде бы привыкает. Холли понятия не имеет, правда ли это, поскольку у ее матери есть склонность корректировать свой взгляд на события, пока они не покажутся такими, какими Шарлотта желает их видеть.

– Он хочет тебя повидать, – говорит Шарлотта, и Холли обещает подъехать, как только у нее получится, может, в эти выходные. Зная, что он назовет ее Джейни, поскольку хочет видеть именно Джейни. Он любит ее больше – и всегда будет любить, хотя Джейни уже шесть лет как мертва. Это не жалость к себе, а чистая правда. И правду нужно принимать такой, какая она есть.

– Правду надо принимать, – говорит она. – Принимать, нравится тебе это или нет.

С этой мыслью она берет мобильник, чтобы позвонить Ральфу, и вновь сдерживается. Вправе ли она портить ему отпуск лишь потому, что они вдвоем купили синий «форд» в Техасе и теперь она видит их везде?

Потом она осознает, что нет нужды говорить с ним, во всяком случае, напрямую. Она берет мобильник и бутылку имбирного эля и идет в телевизионную комнату. Одна стена уставлена стеллажами с книгами, другая – с DVD, все в алфавитном порядке. Она садится в удобное кресло для просмотра, но вместо того чтобы включить «Самсунг» с большим экраном, открывает на мобильнике приложение «Диктофон», несколько секунд смотрит на экран, а потом нажимает большую красную кнопку.

– Привет, Ральф, это я. Записываю это четырнадцатого декабря. Не знаю, услышишь ли ты эту запись. Если то, о чем я думаю, обернется пшиком, а так скорее всего и будет, я просто все сотру, но, озвучив свои мысли, я, возможно, смогу прочистить мозги.

Холли останавливает запись, думая о том, как начать.

– Я знаю, ты помнишь, что случилось в пещере, когда мы наконец-то встретились с чужаком лицом к лицу. Он не привык к тому, чтобы его находили, так? Он спросил, что заставило меня поверить. А поверить меня заставил Брейди, Брейди Хартсфилд, но чужак ничего о Брейди не знал. Он спросил, доводилось ли мне уже встречать таких, как он. Ты помнишь, как он выглядел и как говорил, задавая этот вопрос? Я помню. Ему не просто было любопытно – ему не терпелось это узнать. Он думал, что он единственный. Я тоже так думала. Полагаю, мы оба так думали. Но, Ральф, я начинаю задаваться вопросом, а может, есть еще один. Не совсем такой, но похожий, как, скажем, похожи собаки и волки. Конечно, вполне возможно, что это всего лишь синдром синего «форда», как выражался мой давний друг Билл Ходжес, но если я права, мне необходимо что-то с этим сделать. Ведь так?

Вопрос звучит жалобно, растерянно. Холли вновь останавливает запись, думает, а не стереть ли ее, отказывается от этой мысли. Сейчас она именно такая, испуганная и растерянная, а потом… Ральф скорее всего ничего этого не услышит.

Поэтому она продолжает:

– Нашему чужаку требовалось время, чтобы трансформироваться. Был период спячки, недели или месяцы, пока он изменялся, из одной личности становился другой. Одно лицо сменялось другим на протяжении многих лет, может, даже столетий. А этот парень… Если то, о чем я думаю, правда, он может изменяться гораздо быстрее, и мне трудно в это поверить. Прямо-таки ирония судьбы. Помнишь, что я сказала тебе ночью, перед тем, как мы отправились за нашим подозреваемым? Что ты должен забыть о концепции реальности, которой придерживался всю жизнь. Другие могут не верить, а ты должен. Я сказала, что мы, возможно, умрем, если ты не поверишь, и тем самым позволим чужаку двигаться дальше, в обличьях других людей, чтобы потом на них возложили вину за смерть все новых детей.

Она качает головой, даже смеется.

– Я говорила как один из тех религиозных проповедников, которые призывают неверующих прийти к Христу, да? Только сейчас именно я пытаюсь не верить. Пытаюсь сказать себе, что это все паранойяльная Холли Гибни, шарахающаяся от тени, какой я была до того, как появился Билл Ходжес и научил меня быть смелой.

Холли глубоко вдыхает.

– Человека, который меня тревожит, зовут Чарлз Ондовски, хотя обычно его называют Чет. Он – телевизионный репортер, специализируется на трех китах: преступности, обществе и обмане потребителей. Он освещает общественные дела, такие как церемонии закладки фундамента или самую большую в мире гаражную распродажу, и освещает обман потребителей – у него даже есть своя рубрика в ночных новостях, «Чет начеку», – но в основном он занимается преступлениями и бедствиями. Выезжает туда, где трагедия, смерть, боль. И если это не напомнит тебе чужака, который убил того мальчика во Флинт-Сити и двух девочек в Огайо, я буду очень удивлена. Да что там, шокирована.

Она ставит запись на паузу, делает большой глоток имбирного эля – в горле сухо, как в пустыне, – и удовлетворенно рыгает, вызывая у себя смех. Настроение чуть улучшается, Холли вновь включает запись и надиктовывает отчет о проделанной работе, точно так же, как в любом рутинном деле, поиске потерявшейся собаки или выведении на чистую воду продавца автомобилей, подворовывающего шестьсот долларов здесь, восемьсот – там. Процесс идет ей на пользу. Все равно что дезинфицировать рану, которая только начала воспаляться.

15 декабря 2020 г.

Проснувшись утром, Холли чувствует, что готова к работе, а еще готова выбросить из головы и самого Чета Ондовски, и свои паранойяльные подозрения по его части. Кто это сказал, Фрейд или Дороти Паркер, что иногда сигара – это просто сигара? Кто бы ни сказал, иногда темное пятнышко у рта репортера – всего лишь волосы или грязь, которая выглядит как волосы. Именно это и скажет ей Ральф, если когда-нибудь услышит ее аудиоотчет, но почти наверняка не услышит. Хотя свою задачу он выполнил: выговорившись, Холли прочистила мозги. В какой-то степени аудиоотчет сработал как психотерапевтические сессии с Элли. Потому что если Ондовски каким-то образом трансформировался в Джорджа-террориста, а потом вновь в самого себя, зачем ему оставлять клок усов Джорджа? Идея нелепая.

Или взять зеленый «субару». Да, он принадлежит Чету Ондовски, она в этом уверена. Она исходила из того, что он и его оператор (его зовут Фред Финкель, фамилию она нашла сразу, помощь Джерома не понадобилась) приехали вместе, в новостном фургоне телестанции, но это было предположение, не факт, а Холли уверена, что дорога в ад вымощена ошибочными предположениями.

Теперь, когда разум спокоен, она видит, что решение Ондовски ездить на собственном автомобиле вполне логично и не должно вызывать подозрений. Он – репортер-звезда на большой телестанции. Он, в конце концов, Чет-Начеку, так что может прибыть на съемку чуть позже, чем рабочие лошадки вроде оператора, и перекусить в любимом ресторане, пока верный Фред снимает в Эдене материал для оформления сюжета (будучи фанатом кино, Холли знает, что это называется би-роллом), а также, если у Фреда есть желание подняться выше в новостной иерархии, берет предварительные интервью у людей, с которыми Ондовски должен поговорить, готовя репортаж о самой большой в мире гаражной распродаже для шестичасового выпуска новостей.

Да только Ондовски слышит экстренный выпуск – может, у него включена полицейская волна – и, узнав о взрыве, спешит на место трагедии. Точно так же поступает и Фред Финкель, сидящий за рулем фургона. Ондовски паркуется рядом с этой нелепой сосновой шишкой, и оттуда они с Финкелем ведут репортаж. Все объяснимо, ничего сверхъестественного нет и в помине. Подумать о таком может лишь частный детектив, находящийся в сотнях миль от места события и, так уж вышло, страдающий синдромом синего «форда».

Voilà.

Холли проводит отличный день в офисе. Рэттнера, этого матерого рецидивиста, Джером нашел в баре с удивительным (во всяком случае, для Холли) названием «Пивная Эдмунда Фицджеральда»[22], после чего Пит Хантли доставил его в тюрьму округа. Сейчас Пит поехал в автомобильный салон Туми, чтобы разобраться с Ричардом Эллисом.

Барбара Робинсон, сестра Джерома, заглядывает в офис и говорит Холли (весьма довольная собой), что ее отпустили с занятий во второй половине дня, потому что она пишет доклад «Частные детективы: правда против вымысла». Она задает Холли несколько вопросов, записывая ответы на свой мобильник, потом помогает ей с файлами. В три часа они усаживаются поудобнее, чтобы посмотреть «Джона Лоу».

– Обожаю этого парня. Он такой клевый, – говорит Барбара, когда судья Лоу быстрым шагом направляется к своей скамье.

– Пит с тобой не согласится, – замечает Холли.

– Да, потому что Пит – белый.

Холли поворачивается к Барбаре, ее глаза широко раскрываются.

– Я тоже белая.

Барбара смеется.

– Есть белые и настоящие белые. Как мистер Хантли.

Они смеются, потом смотрят, как судья Лоу разбирается с грабителем, который заявляет, что не делал ничего противозаконного, а всего лишь пал жертвой расовых стереотипов. Холли и Барбара обмениваются телепатическим взглядом – да ну! – и вновь смеются.

Очень хороший день, и о Чете Ондовски Холли не вспоминает до шести вечера. Ее телефон звонит, когда она собирается посмотреть «Зверинец». Звонок этот, от доктора Карла Мортона, все меняет. Закончив разговор, Холли звонит сама. Часом позже звонят ей. По ходу каждого звонка она делает записи.

Наутро она уже летит в Портленд, штат Мэн.

16 декабря 2020 г.

1

Холли встает в три утра. Вещи она уже собрала, билет «Дельты» распечатала, в аэропорт ей нужно прибыть не раньше семи, но спать она больше не может. Она бы подумала, что не спала вовсе, но верит своему «Фитбиту», который показывает, что она спала два часа тридцать минут. Сон неглубокий, короткий, но она обходилась и меньшим.

На завтрак кофе и стаканчик йогурта. Ее сумка (естественно, ручная кладь) ждет у двери. Холли звонит в офис и оставляет сообщение для Пита: сегодня ее не будет, возможно, она будет отсутствовать до конца недели. По личному делу. Уже собирается закончить звонок, когда в голову приходит кое-что еще.

«Передай Джерому, пусть он скажет Барбаре, что она должна посмотреть фильмы «Мальтийский сокол», «Глубокий сон» и «Харпер» для раздела «Вымысел» ее доклада о частных детективах. Все три фильма есть в моей коллекции. Джером знает, где я держу запасной ключ от своей квартиры».

Покончив с этим, Холли открывает приложение «Диктофон» на своем мобильнике и продолжает голосовой отчет, который готовит для Ральфа Андерсона. Она начинает верить, что ей все-таки придется отослать его детективу.

2

Хотя Элли Уинтерс – постоянный психотерапевт Холли и остается им долгие годы, после возвращения из Оклахомы и Техаса Холли провела небольшое исследование в Сети и нашла Карла Мортона. Доктор Мортон написал две книги по историям болезней своих пациентов, аналогичные книгам Оливера Сакса, но слишком научные, чтобы стать бестселлерами. Однако она подумала, что ей нужен именно Мортон. Жил он не слишком далеко, и Холли с ним связалась.

С доктором Мортоном она провела две пятидесятиминутные сессии; этого хватило, чтобы восстановить полную, неприукрашенную историю ее взаимоотношений с чужаком. Ее не волновало, поверил ей доктор Мортон или нет. Самое важное для Холли состояло в том, чтобы вырвать из себя эту историю до того, как та начнет расти подобно раковой опухоли. Холли не пошла с этим к Элли, опасаясь, что может пустить под откос всю ту работу, которую они вдвоем проделали по другим проблемам Холли, а этого она никак не могла допустить.

Была и иная причина, побудившая ее выбрать в мирские исповедники Карла Мортона. Ты встречала еще кого-то, подобного мне? – спросил чужак. Холли не встречала. Ральф тоже не встречал, но легенды о таких существах, известных среди латиносов по обе стороны океана как Эль Куко, существовали сотни лет. Поэтому… возможно, были и другие.

3

Ближе к концу второй и последней сессии Холли сказала:

– Позвольте, я скажу вам, что вы, по моему мнению, думаете. Я знаю, это беспардонно, но вы позволите?

Мортон ответил улыбкой, которая, вероятно, задумывалась как поощряющая, но Холли восприняла ее как снисходительную: прочитать его мысли особого труда не составляло.

– Конечно, Холли. Это же ваше время.

– Благодарю. – Она сложила руки. – Вы знаете, что часть моей истории – правда, потому что события получили широкую огласку, от изнасилования и убийства Питерсона в Оклахоме до того – хотя бы части того, – что произошло в Мэрисвиллском провале в Техасе. Например, смерть детектива Джека Хоскинса из Флинт-Сити, штат Оклахома. Я права?

Мортон кивнул.

– Что же касается остального, оборотня-чужака и случившегося с ним в пещере… Вы уверены, что это галлюцинации, вызванные стрессом. Я права?

– Холли, я не стал бы квалифицировать…

Ох, давайте без научного жаргона, подумала Холли, а потом прервала его, хотя совсем недавно не решилась бы на такое.

– Не важно, как вы это квалифицируете. Вы можете верить во что угодно. Но вот чего я хочу от вас, доктор Мортон. Вы бываете на множестве конференций и симпозиумов. Я это знаю, потому что как следует покопалась в Сети перед приездом к вам.

– Холли, не уходим ли мы от предмета вашей истории? И вашего восприятия этой истории?

Нет, подумала она, потому что история рассказана. И важно то, что идет следом. Я надеюсь, что ничего не будет, и, вероятно, не будет, но уверенность никогда не помешает. Уверенность помогает человеку крепче спать.

– Я хочу, чтобы вы рассказывали о моем случае, когда поедете на новые конференции и симпозиумы. Я хочу, чтобы вы подробно описывали его. Делайте какие угодно выводы. Главное – точность в описании того, во что я верю. Пожалуйста, характеризуйте мою убежденность как бред, заблуждения, галлюцинации, но донесите до ваших слушателей, что я встретилась с существом, которое подпитывает себя, пожирая боль умирающего. Вы это сделаете? А если вы когда-нибудь встретите или получите электронное письмо от коллеги-психотерапевта, у которого есть или был пациент, страдающий от аналогичного заблуждения, очень вас прошу, дайте ему мои имя и телефонный номер. – И чтобы подчеркнуть равенство полов (она всегда к этому стремится), добавляет: – Или ей.

Мортон нахмурился.

– Едва ли это будет этично.

– Вы не правы, – возразила Холли. – Закон я читала. Говорить с пациентом другого психотерапевта неэтично, но вы можете дать этому психотерапевту мои имя и телефонный номер, имея на то мое разрешение. Оно у вас есть.

И Холли стала ждать ответа.

4

Холли делает паузу в записи, чтобы взглянуть, который час, и налить вторую чашку кофе, которая грозит нервным возбуждением и изжогой, но Холли знает, что без второй чашки не обойтись.

– Я видела, как он все обдумывает, – говорит Холли в мобильник. – Скорее всего, перевесило осознание того, как хорошо моя история будет смотреться в его следующей книге, или в статье, или в выступлении на очередном конгрессе. И она смотрелась. Я прочитала одну статью и посмотрела видео с какой-то конференции. Он меняет место и называет меня Каролиной Х., но в остальном все подробности сохранены. Особенно он хорош, когда рассказывает, что произошло с нашим преступником после того, как я огрела его Веселым Ударником. На видео зрители дружно ахают. И я должна отдать ему должное, эту часть своей лекции он всегда заканчивает словами о том, что очень хочет знать, не встречались ли кому пациенты, страдающие такими же бредовыми фантазиями. – Холли делает паузу, чтобы собраться с мыслями, потом продолжает: – Доктор Мортон позвонил мне вчера вечером. Прошло много времени, но я сразу узнала его и поняла, что ниточка потянется к Ондовски. Я помню, Ральф, как однажды ты сказал: «В этом мире есть зло, но также есть сила добра». Ты думал о найденном тобой обрывке меню из ресторана в Дейтоне. Этот обрывок связал убийство во Флинт-Сити с двумя похожими убийствами в Огайо. Так я включилась в это расследование, благодаря клочку бумаги, который вполне могло унести ветром. Может, что-то хотело, чтобы этот обрывок нашли. Мне, во всяком случае, нравится так думать. И, возможно, у этой силы есть для меня новая работа. Потому что я могу поверить в невероятное. Не хочу, но могу.

На этом она останавливается, убирает мобильник в сумку. В аэропорт ехать еще рано, но она все равно поедет. Так она устроена.

Я прибуду слишком рано даже на собственные похороны, думает Холли и открывает айпад, чтобы найти ближайший «Убер».

5

В пять утра просторный аэровокзал практически пуст. Когда он заполнен пассажирами (иногда набит до отказа и просто гудит от их разговоров), музыка, льющаяся из потолочных динамиков, едва слышна, но в этот час, когда тишину, помимо музыки, нарушает только жужжание электрического полотера, песня «The Chain» в исполнении «Fleetwoоd Mac» звучит не просто странно, а как предвестник рока.

В зале ожидания закрыто все, за исключением «О Бон Пэн», но Холли этого вполне хватает. Она не поддается искушению поставить на поднос еще одну чашку кофе, ограничивается стаканчиком апельсинового сока и рогаликом и уносит поднос к дальнему столику. Убедившись, что других посетителей поблизости нет (собственно, в кафе она – единственная), достает мобильник и продолжает аудиоотчет, говорит тихо и часто прерывается, чтобы собраться с мыслями. Она все еще надеется, что Ральфу это слушать не придется. Она все еще надеется, что тот, в ком она подозревает монстра, окажется лишь фантомом. Но если Ральф все-таки получит ее аудиоотчет, она хочет, чтобы тот был максимально полным.

Особенно если она уже умрет.

6

Из аудиоотчета Холли Гибни детективу Ральфу Андерсону:

Все еще шестнадцатое декабря. Я в аэропорту, приехала рано, поэтому у меня есть немного времени. Если на то пошло, предостаточно.

[Пауза.]

Думаю, я закончила на том, что сразу узнала доктора Мортона. С первого слова. Он сообщил, что консультировался со своим адвокатом после нашей последней сессии – по его словам, из любопытства, – чтобы выяснить, права ли я в том, что он не нарушит никаких этических норм, связав меня с психотерапевтом другого пациента.

«Как выяснилось, это «серая зона», – продолжил он, – поэтому я не стал этого делать, тем более что вы решили прекратить психотерапию, во всяком случае, со мной. Но вчерашний телефонный звонок бостонского психотерапевта Джоэла Либермана заставил меня передумать».

Ральф, Карл Мортон больше года знал о еще одном возможном чужаке, но не позвонил мне. Боялся. Я сама боязливая, поэтому могу его понять, но все равно меня это бесит. Возможно, не должно, потому что мистер Белл тогда не знал про Ондовски, но все равно…

[Пауза.]

Я забегаю вперед. Извини. Давай поглядим, удастся ли мне изложить все по порядку.

В две тысячи восемнадцатом и две тысячи девятнадцатом годах у доктора Либермана был пациент, живший в Портленде, штат Мэн. Этот пациент садился на «Даунистер» – надо полагать, это поезд – и раз в месяц приезжал в Бостон. Дэн Белл, так звали этого пожилого господина, казался доктору Либерману совершенно здравомыслящим, за исключением одного: непоколебимой уверенности в существовании сверхъестественного существа, которое он называл «психическим вампиром». Мистер Белл утверждал, что это существо находится в Америке давно, как минимум шестьдесят лет, а может, гораздо дольше.

Либерман побывал на лекции, которую доктор Мортон прочитал в Бостоне. Прошлым летом, в две тысячи девятнадцатом году. По ходу лекции доктор Мортон подробно описал случай «Каролины Х.». Другими словами, мой. Предложил присутствующим, у которых были пациенты с аналогичными бредовыми идеями, связаться с ним, как я его и просила. Либерман связался.

Ты понимаешь? Мортон говорил о моем случае, как я его и просила. Он интересовался, а не было ли у присутствующих врачей пациентов, которые утверждали примерно то же, что и я, опять же, как я его и просила. Но потом шестнадцать месяцев не связывал меня с Либерманом, хотя я практически умоляла его это сделать. Его удерживали этические нормы, а также кое-что еще. Я к этому подойду.

Вчера доктор Либерман вновь позвонил доктору Мортону. Его пациент из Портленда какое-то время у него не появлялся, и он решил, что больше его не увидит. Но на следующий день после взрыва в школе Макриди пациент вдруг позвонил и попросил экстренно его принять. По голосу чувствовалось, что он чрезвычайно взволнован, и Либерман выделил ему время. Пациент, Дэн Белл, как я теперь знаю, заявил, что взрыв школы Макриди – дело рук этого психического вампира. Он был так расстроен, что доктор Либерман подумал о срочной принудительной госпитализации в психиатрическую клинику, хотя бы на короткое время. Но мужчина успокоился и сказал, что ему необходимо обсудить свои идеи с человеком, который известен ему как Каролина Х.

Тут мне нужно свериться со своими записями.

[Пауза.]

Сверилась. Здесь я хочу процитировать доктора Мортона, насколько смогу точно, потому что речь о другой причине, которая удерживала его от звонка мне.

Он сказал: «Я не звонил вам не только по этическим соображениям. Опасно сводить вместе людей с одинаковыми бредовыми идеями. Обычно они индуцируют друг друга, что может превратить неврозы в полноценные психозы. Это документально подтверждено».

«Тогда почему вы позвонили?» – спросила я.

«Потому что большая часть вашей истории основана на фактах, – ответил он. – Потому что в какой-то степени это вызов моей устоявшейся системе взглядов. И потому что пациент Либермана уже узнал о вас, не от своего психотерапевта, а из статьи, которую я написал для журнала «Сайкиэтрик куотерли». Он сказал, что Каролина Х. его поймет».

Теперь ты понимаешь, что я подразумеваю под силой добра, Ральф? Дэн Белл пытался меня найти, как я пыталась найти его, даже не зная о его существовании.

«Я дам вам телефоны доктора Либермана, рабочий и мобильный, – сказал доктор Мортон. – Он решит, соединять вас со своим пациентом или нет». Потом он спросил, есть ли у меня какие-то мысли по части взрыва в средней школе в Пенсильвании. Мысли, напрямую связанные с нашими обсуждениями на сессиях. В этом он себе льстил, потому что никаких обсуждений не было: я говорила, а Мортон слушал. Я поблагодарила его за то, что он связался со мной, но на вопрос не ответила. Полагаю, я была вне себя из-за того, что он так долго мне не звонил.

[Вздох.]

Нет, «полагаю» я могла бы и опустить. Мне еще следует поработать над своим гневом.

Скоро мне придется прерваться, но осталось не так уж много, чтобы окончательно ввести тебя в курс дела. Я позвонила Либерману на мобильник, потому что был вечер. Представилась как Каролина Х. и попросила дать мне имя и фамилию пациента и его контактный номер. Он дал, но неохотно.

Сказал: «Мистер Белл очень хочет поговорить с вами, и, тщательно все обдумав, я решил пойти ему навстречу. Он глубокий старик, и по сути это его последнее желание. Хотя должен добавить, что, если не считать его фиксации на этом так называемом психическом вампире, он совершенно не страдает от снижения когнитивных способностей, какое мы часто наблюдаем у пожилых».

Конечно, я сразу подумала о дяде Генри, Ральф, у которого Альцгеймер. В прошлые выходные мы отправили его в дом престарелых. И мне от этого очень грустно.

Либерман сказал, что мистеру Беллу девяносто один год, последний приезд в Бостон дался ему очень тяжело, хотя его сопровождал внук. Он сказал, что у мистера Белла целый букет хронических заболеваний, худшее из которых – хроническая сердечная недостаточность. Он сказал, что при других обстоятельствах тревожился бы из-за того, что разговор со мной усилит невротическую фиксацию и причинит вред в остальном творческой и продуктивной жизни, но, учитывая текущие возраст и состояние мистера Белла, это вряд ли станет проблемой.

Ральф, возможно, это субъективное мнение, но я сочла доктора Либермана весьма напыщенным. Однако сказанное им в конце нашего разговора тронуло меня, и эти слова я хорошо запомнила. Он сказал: «Этот старик очень напуган. Постарайтесь не напугать его еще сильнее».

Не знаю, смогу ли я, Ральф. Я тоже напугана.

[Пауза.]

Народу прибавляется, и мне пора на посадку, поэтому я заканчиваю. Я позвонила мистеру Беллу, представилась Каролиной Х. Он спросил мое настоящее имя. Это был мой Рубикон, Ральф, и я его перешла. Сказала, что меня зовут Холли Гибни, и спросила, могу ли приехать и повидаться с ним. Он сказал: «Если речь пойдет о взрыве школы и о том существе, что называет себя Ондовски, то как можно быстрее».

7

С пересадкой в Бостоне Холли прибывает в аэропорт Портленда незадолго до полудня. Снимает номер в «Эмбасси сьютс» и звонит Дэну Беллу. После пяти или шести гудков задается вопросом, а вдруг старик умер этой ночью, оставив без ответов ее вопросы о Чарлзе Ондовски по прозвищу Чет. Если допустить, что у старика действительно были какие-то ответы.

Она уже собирается оборвать звонок, когда трубку снимают. Не Дэн Белл, а мужчина помоложе.

– Алло?

– Это Холли, – говорит она. – Холли Гибни. Хотела узнать, когда…

– О, мисс Гибни! Да хоть сейчас. У дедушки хороший день. После разговора с вами он спал всю ночь, а я не помню, когда такое было в последний раз. Адрес у вас есть?

– Лафайетт-стрит, дом девятнадцать.

– Совершенно верно. Я – Брэд Белл. Когда вас ждать?

– Как только поймаю «Убер». – И съем сэндвич, думает она. Сэндвич ей не помешает.

8

Едва она проскальзывает на заднее сиденье «Убера», звонит мобильник. Джером. Хочет знать, где она, что делает и не нужна ли ей помощь. Ей жаль, но дело сугубо личное, отвечает Холли. Говорит, что все расскажет позже, если сможет.

– Насчет дяди Генри? – спрашивает он. – Ты узнала о каком-то новом способе лечения и поехала разбираться? Так думает Пит.

– Нет, дядя Генри ни при чем. – Но Белл тоже старик, думает она. Который может пребывать – а может и не пребывать – compos mentis[23]. – Джером, я не могу сейчас об этом говорить.

– Хорошо. У тебя все в порядке?

Это хороший вопрос, и Холли полагает, что Джером вправе его задать, поскольку помнит, какая она, когда не в порядке.

– У меня все хорошо. – И добавляет, чтобы показать, что не утратила связи с реальностью: – Не забудь сказать Барбаре о фильмах про частных детективов.

– Уже сделано, – отвечает он.

– Скажи ей, что она, возможно, не сможет использовать эти материалы в своей работе, но они обеспечат важный фон. – Холли замолкает, улыбается. – И смотреть их – одно удовольствие.

– Я ей все скажу. Ты уверена…

– У меня все хорошо, – говорит Холли, но, обрывая разговор, думает о человеке… существе… с которым она и Ральф столкнулись в пещере, и по ее телу пробегает дрожь. Ей страшно даже думать об этом существе, а если есть и другое, как она сумеет противостоять ему в одиночку?

9

И уж конечно, она не сможет противостоять этому существу в паре с Дэном Беллом, который весит восемьдесят фунтов и сидит в инвалидном кресле с прикрепленным к нему кислородным баллоном. Он – человек-тень, с большим лысым черепом и темно-лиловыми мешками под яркими, но очень усталыми глазами. Он и его внук живут в красивом старом особняке, обставленном красивой старой мебелью. Портьеры в просторной гостиной раздвинуты, в окна вливается холодный свет декабрьского солнца. Однако запахи, пробивающиеся сквозь аромат освежителя воздуха («Глейд – чистое белье», если она не ошибается), безусловно, напоминают запахи, упрямые и навязчивые, которые Холли явственно чувствовала в вестибюле центра ухода за престарелыми «Пологие холмы»: «Мастерол», «Бенгей», тальковая присыпка, моча, приближающийся конец жизни.

Ее проводит в гостиную внук Белла, мужчина лет сорока, манеры и одежда которого забавно старомодны, почти аристократичны. В прихожей висит полдюжины карандашных портретов в рамах, лица четырех мужчин и двух женщин, профессиональные, определенно одного мастера. По мнению Холли, они не гармонируют с обстановкой дома: лица на портретах весьма неприятные. В гостиной над камином, в котором горит уютный огонь, висит картина гораздо больших размеров. На этой картине маслом изображена красивая молодая женщина с веселыми черными глазами.

– Моя жена, – говорит Белл надтреснутым голосом. – Давно умерла, и мне так ее недостает. Добро пожаловать в наш дом, мисс Гибни.

Он едет к ней, тяжело дышит от усилий, которые для этого требуются, но когда внук делает к нему шаг, чтобы помочь, Белл отмахивается. Протягивает руку, из-за артрита напоминающую скрюченную сухую ветку. Холли осторожно пожимает ее.

– Вы уже пообедали? – спрашивает Брэд Белл.

– Да, – отвечает Холли. Торопливо заглотнула сэндвич с куриным салатом, пока ехала из отеля в этот престижный район.

– Хотите чаю или кофе? О, и у нас есть пироги от «Двух толстых котов». Они изумительные.

– С удовольствием выпью чаю, – отвечает Холли. – Без кофеина, если у вас такой есть. И от пирога не откажусь.

– Мне тоже чай и кусок пирога, – говорит старик. – Яблочного или черничного, без разницы. И я хочу настоящий чай.

– Уже несу, – говорит Брэд, оставляя их.

Дэн Белл тут же наклоняется вперед, сверлит взглядом Холли и произносит заговорщическим шепотом:

– Брэд – законченный гей, знаете ли.

– Ох, – вырывается у Холли. На ум приходит только: Я так и подумала, – но это прозвучало бы грубо.

– Законченный гей. Но гений. Помогал мне в моих изысканиях. Я мог не сомневаться – и не сомневался, – но Брэд предоставил доказательства. – Старик нацеливает на нее палец, подчеркивая каждый слог: – Бес… спор… ные.

Холли кивает и садится на вольтеровское кресло. Колени вместе, сумка на коленях. Она склоняется к мысли, что Белл действительно угодил в тиски невротической фиксации, а она угодила в тупик. Ее это не раздражает и не приводит в отчаяние. Наоборот – она испытывает облегчение. Потому что если у него невротическая фиксация, то и у нее, возможно, тоже.

– Расскажите мне о вашем существе. – Дэн еще сильнее наклоняется вперед. – В статье доктор Мортон пишет, что вы называете его чужаком. – Он смотрит на нее не отрываясь яркими усталыми глазами. Холли приходит на ум образ мультяшного стервятника, сидящего на толстой ветви.

И хотя когда-то ей было крайне трудно, практически невозможно не делать того, о чем ее просили, она качает головой.

Он разочарованно откидывается на спинку кресла.

– Не расскажете?

– Вы знаете большую часть моей истории из статьи доктора Мортона в «Сайкиэтрик куотерли» и из видео, которые могли видеть в Сети. Я приехала, чтобы выслушать вашу историю. Вы назвали Ондовски существом, оно. Я хочу знать, откуда у вас такая уверенность, что он – чужак.

– Чужак – хорошее прозвище для него. Очень хорошее. – Белл поправляет съехавшую канюлю. – Очень хорошее. Я вам все расскажу за чаем с пирогами. Мы поднимемся наверх, в мастерскую Брэда. Я расскажу вам все. Вас это убедит. О да.

– Брэд…

– Брэд знает все, – говорит Дэн, небрежно махнув рукой-веткой. – Хороший мальчик, гей или нет. – Холли успевает подумать, что даже мужчины на двадцать лет старше Брэда будут мальчиками, когда тебе за девяносто. – И умный. И можете не рассказывать мне вашу историю, если не хотите… хотя я бы с удовольствием уточнил некоторые подробности, которые меня интересуют. Но прежде чем я расскажу вам все, что знаю, я настаиваю на том, чтобы вы сказали мне, почему у вас возникли подозрения насчет Ондовски.

Это логичное требование, и она выкладывает свои аргументы… какие есть.

– Сами видите, по большей части дело в маленьком пятачке волос у рта, который не давал мне покоя, – заканчивает она. – Словно у него были фальшивые усы и он избавлялся от них в такой спешке, что не сумел убрать все. Но я не понимаю, зачем ему вообще понадобились фальшивые усы, если он может полностью менять внешность?

Белл пренебрежительно отмахивается.

– У вашего чужака были волосы на лице?

Холли, хмурясь, задумывается. У первого человека, за которого выдавал себя чужак (и о котором она знала), санитара Хита Холмса, волос не было. У второго тоже. У третьей жертвы была козлиная бородка, но когда Холли и Ральф нашли чужака в пещере, трансформация еще не завершилась.

– Думаю, что нет. О чем вы говорите?

– Я думаю, они не могут отращивать волосы на лице, – отвечает Дэн Белл. – И если бы вы увидели чужака голым… Полагаю, вы не видели?

– Нет, – отвечает Холли – и добавляет, поскольку ничего не может с собой поделать: – Фу-у-у!

Что вызывает у Дэна улыбку.

– Если бы увидели, думаю, оказалось бы, что у него нет лобковых волос. И голые подмышки.

– У существа, которое мы нашли в пещере, были волосы на голове. И у Ондовски. И у Джорджа.

– Джорджа?

– Так я называю человека, который привез бомбу в школу Макриди.

– Джордж. Понимаю. – Дэн на мгновение задумывается. Легкая улыбка изгибает уголки его рта, потом исчезает. – Волосы на голове – это другое, так? У детей волосы на голове появляются задолго до пубертатного периода. Некоторые рождаются с волосами на голове.

Холли понимает его логику – и надеется, что это действительно логика, а не очередной компонент невротической фиксации старика.

– Есть и другие вещи, которые террорист, или Джордж, если вам угодно, не может изменить так же, как меняет свой физический облик, – продолжает Дэн. – Ему нужна фальшивая униформа и фальшивые очки. А также фальшивый фургон и фальшивый считыватель. И фальшивые усы.

– Возможно, у Ондовски также фальшивые брови, – говорит Брэд, входя с подносом. На подносе – две кружки чая и блюдо с пирогами. – А может, и нет. Я всматривался в его фотографии, пока глаза не полезли на лоб. Думаю, у него импланты, иначе брови выглядели бы как пушок. Такие брови бывают у младенцев. – Он ставит поднос на кофейный столик.

– Нет, нет, идем в твою мастерскую, – говорит Дэн. – Пора переходить к делу. Мисс Гибни… Холли, вас не затруднит довезти меня до лестницы? Я что-то устал.

– Конечно.

Они проходят строго обставленную столовую и огромную кухню. В конце коридора – транспортировочный стул, который поднимается на второй этаж по стальному рельсу. Холли надеется, что этот механизм более надежный, чем лифт во Фредерик-билдинг.

– Брэд все это смонтировал, когда ноги окончательно мне отказали, – говорит Дэн.

Брэд протягивает Холли поднос и переносит старика на транспортировочный стул с легкостью, свидетельствующей о многолетней практике. Дэн нажимает кнопку и начинает подниматься. Поднос вновь у Брэда. На пару с Холли они идут по лестнице рядом со стулом, который движется медленно, но уверенно.

– Очень красивый дом, – говорит Холли. Естественное продолжение остается невысказанным: Наверняка дорогой.

Дэн, однако, читает ее мысли.

– Остался от дедушки. Целлюлозно-бумажные фабрики.

Тут до Холли доходит. На работе в стенном шкафу для канцелярских принадлежностей лежат пачки бумаги для принтера марки «Белл». Дэн видит выражение ее лица и улыбается.

– Да, именно так. «Белл пейпер продактс», теперь часть международного конгломерата, сохранившего название. До двадцатых годов прошлого века моему деду принадлежали фабрики по всему западному Мэну. Льюистон, Лисбон-Фоллз, Джей, Меканик-Фоллз. Теперь все они закрыты или превращены в торговые центры. Большую часть состояния он потерял в биржевом крахе двадцать девятого года и в Великую депрессию. Я в том году родился. Нам с отцом беззаботной жизни не выпало. Пришлось зарабатывать на пиво и кегельбан. Но дом удалось сохранить.

На втором этаже Брэд переносит Дэна в другое инвалидное кресло и подсоединяет к другому кислородному баллону. Второй этаж, судя по всему, представляет собой одно большое помещение, куда вход декабрьскому солнечному свету воспрещен. Окна плотно закрыты черными шторами. На двух рабочих столах – четыре компьютера, несколько игровых приставок, которые Холли кажутся последним словом техники, разнообразное звуковое оборудование, гигантский телевизор с плоским экраном. Несколько колонок развешаны по стенам. Еще две – по обеим сторонам телевизора.

– Поставь поднос, Брэд, пока все не расплескал.

Стол, на который указывает Дэн скрюченной артритом рукой, завален компьютерными журналами (среди них несколько экземпляров «Саундфайла», о котором Холли никогда не слышала), флешками, внешними жесткими дисками, проводами. Холли начинает расчищать место.

– Просто сбросьте все это на пол, – говорит Дэн.

Холли смотрит на Брэда, тот виновато кивает.

– С аккуратностью у меня не очень.

Когда поднос оказывается в безопасности на столе, Брэд раскладывает пирог по тарелкам. Выглядит пирог замечательно, но Холли уже не знает, голодна она или нет. Она чувствует себя Алисой на чаепитии у Безумного Шляпника. Дэн Белл отпивает глоток, причмокивает, потом морщится и прижимает руку к сердцу. Брэд тут же оказывается рядом.

– У тебя есть таблетки, дедушка?

– Да, да, – отвечает Дэн и хлопает по боковому карману кресла. – Я в порядке, перестань суетиться. Просто волнение от присутствия в доме нового человека. Человека, который знает. Вероятно, мне это только на пользу.

– А вот у меня такой уверенности нет, – говорит Брэд. – Может, тебе лучше принять таблетку?

– Я же сказал, все хорошо.

– Мистер Белл… – начинает Холли.

– Дэн, – прерывает ее старик и снова грозит пальцем, гротескно искривленным, но по-прежнему наставительным. – Я – Дэн, он – Брэд, вы – Холли. Мы все здесь друзья. – Он смеется и начинает задыхаться.

– Тебе надо притормозить, – говорит Брэд. – Если не хочешь вновь оказаться в больнице.

– Да, мамочка, – соглашается Дэн. Прикрывает костистый нос ладонью и несколько раз глубоко вдыхает кислород. – А теперь дай мне кусок пирога. И нам нужны салфетки.

Но салфеток нет.

– Я принесу из ванной бумажные полотенца, – говорит Брэд и уходит.

Дэн поворачивается к Холли.

– Ужасно забывчивый. Ужасно. На чем я остановился? Это имело значение?

А что-нибудь из всего имеет значение? – задается вопросом Холли.

– Я говорил, что нам с отцом пришлось зарабатывать на жизнь. Вы видели картины внизу?

– Да, – кивает Холли. – Насколько я понимаю, ваши?

– Да, да, все мои. – Он поднимает скрюченные руки. – До того, как со мной случилось это.

– Они очень хороши, – говорит Холли.

– Неплохи, – соглашается он, – хотя те, что в прихожей, не из лучших. Обычная работа. Брэд их повесил. Настоял. В пятидесятых и шестидесятых я также сделал несколько обложек для книг, для таких издательств, как «Голд медл» и «Монэк». Они были гораздо лучше. В основном детективы. Полураздетые девицы с дымящимися пистолетами. Они приносили дополнительный доход. Ирония судьбы, если вспомнить мою основную работу. Я служил в управлении полиции Портленда. Ушел в отставку в шестьдесят восемь. Отбарабанил сорок лет и еще четыре года.

Не художник, а еще один коп, думает Холли. Сначала Билл, потом Пит, потом Ральф – и теперь он. Она снова думает, что некая сила, невидимая, но мощная, будто затягивает ее в эту историю, незаметно подсовывая параллели и продолжения.

– Мой дед был капиталистом, владельцем фабрик, но потом мы все стали копами. Отец служил в полиции, я пошел по его стопам, мой сын последовал за мной. Я имею в виду отца Брэда. Он погиб в автомобильной аварии, преследуя человека, вероятно, пьяного, угнавшего автомобиль. Тот человек выжил. Может, жив до сих пор, кто знает.

– Я очень сожалею, – говорит Холли.

Дэн игнорирует ее усилия по части соболезнований.

– Даже мать Брэда поддержала семейную традицию. В каком-то смысле. Была судебной стенографисткой. После ее смерти я взял мальчика к себе. Меня не волнует, гей он или нет, полицейское управление – тоже. Хотя он работает у них не на полную ставку. Для него это скорее хобби. В основном он занимается… этим. – Деформированная рука указывает на компьютерное оборудование.

– Я создаю звуковое сопровождение видеоигр, – негромко произносит Брэд. – Музыка, эффекты, сведение.

Он вернулся с рулоном бумажных полотенец. Холли отрывает два куска и кладет на колени. Дэн продолжает, похоже, с головой уйдя в прошлое:

– Когда мои дни в патрульном автомобиле закончились – до детектива я так и не вырос, да и не хотел, – я главным образом работал диспетчером. Некоторые копы терпеть не могут сидеть за столом, а я не возражал, потому что у меня была другая работа, которая продолжалась и после того, как я вышел в отставку. Можно сказать, это одна сторона медали. А то, что делает Брэд, когда они его зовут, – другая сторона. На пару, Холли, мы прижали этого, простите мой французский, этого говнюка. Он уже многие годы у нас на прицеле.

Холли наконец-то откусила кусок пирога, но теперь раскрыла рот, окатив неприглядным душем из крошек тарелку и бумажные полотенца у себя на коленях.

– Годы?

– Да, – говорит Дэн. – Брэд узнал, когда ему еще не было тридцати. Он работает со мной с две тысячи пятого или около того. Так, Брэд?

– Чуть позже, – отвечает Брэд, сначала проглотив кусочек пирога.

Дэн пожимает плечами. Судя по всему, это движение причиняет ему боль.

– Все начинает сплавляться воедино, когда доживаешь до моего возраста, – говорит он, затем сверлит Холли взглядом. Сдвигает кустистые брови (однозначно натуральные). – Но не с Ондовски, как он себя теперь называет. Насчет него у меня все четко. С самого начала… или с того момента, где я вписался в его историю. Мы приготовили для вас целое шоу, Холли. Брэд, первое видео наготове?

– Да, дедушка. – Брэд хватает айпад и использует пульт дистанционного управления, чтобы включить большой телевизор. На синем экране – надпись: «ГОТОВО».

Холли надеется, что она тоже готова.

10

– Мне был тридцать один год, когда я впервые увидел его, – продолжает Дэн. – Я это помню, потому что буквально за неделю жена и сын устроили мне вечеринку в честь дня рождения. С одной стороны, прошло много времени, с другой – кажется, будто это было вчера. Тогда я еще ездил в патрульном автомобиле. Мы с Марселем Дюшамом припарковались за большим сугробом у Марджинал-уэй и ловили нарушителей скоростного режима. Утром буднего дня шансов на успех у нас было немного. Мы ели пирожки, пили кофе. Я помню, как Марсель подкалывал меня насчет какой-то обложки для книги, спрашивал, нравится ли моей жене, что я рисую сексуальных женщин в нижнем белье. Думаю, я как раз говорил ему, что для этой обложки мне позировала его жена, когда к нашему автомобилю подбежал какой-то парень и постучал в водительское стекло. – Он замолкает. Качает головой. – Всегда запоминаешь, где был, когда услышал плохие новости, верно?

Холли думает о том дне, когда узнала, что Билла Ходжеса больше нет. Ей позвонил Джером, и она не сомневалась, что он глотает слезы.

– Марсель опустил стекло и спросил парня, не нуждается ли он в помощи. Тот ответил, что нет. В руке он держал транзисторный приемник, в те дни они заменяли айподы и мобильники, и спросил, слышали ли мы о том, что только что случилось в Нью-Йорке.

Дэн делает паузу, чтобы поправить канюлю и подрегулировать поток кислорода из баллона, закрепленного на боку кресла.

– Мы ничего не слушали, кроме полицейской волны, поэтому Марсель переключился на регулярные диапазоны. Нашел новости. И вот о чем говорил этот бегун. Запускай первое видео, Брэд.

Планшет лежит на коленях Брэда. Он касается его и говорит Холли:

– Сейчас выведу картинку на большой экран. Секундочку… Поехали.

На экране, под печальную музыку, появляется заставка стародавнего выпуска новостей. С надписью: «САМАЯ СТРАШНАЯ АВИАКАТАСТРОФА В ИСТОРИИ». Потом следуют черно-белые кадры с городской улицей, которая выглядит так, словно в нее ударила бомба.

«Ужасные последствия самой страшной авиакатастрофы в истории! – сообщает закадровый голос диктора. – На бруклинской улице лежат обломки самолета, столкнувшегося с другим авиалайнером в туманном небе над Нью-Йорком. – На хвостовой части самолета – или том, что от него осталось, – Холли читает: «ЮНАЙ». – Самолет «Юнайтед эйрлайнс» рухнул на застроенную жилыми коттеджами часть Бруклина. Погибли шесть человек на земле, а также восемьдесят четыре пассажира и экипаж».

Теперь Холли видит пожарных в стародавних шлемах, которые бегают среди руин. Некоторые несут носилки, на которых лежат прикрытые одеялами тела.

«Обычно, – продолжает диктор, – столкнувшиеся самолеты «Юнайтед» и «Транс уорлд эйрлайнс» разделяют мили, но на этот раз самолет «ТУЭ», рейс двести шестьдесят шесть, с сорока четырьмя пассажирами и экипажем на борту, далеко отклонился от курса. Он рухнул на Стейтен-Айленд».

Опять прикрытые тела на носилках. Огромное самолетное колесо, еще дымящаяся резина свисает лохмотьями. Камера пробегается по обломкам 266-го, и Холли видит разбросанные повсюду рождественские подарки. Камера наезжает на один, крупным планом показывает закрепленного на луке маленького Санта-Клауса, дымящегося, почерневшего от сажи.

– Можешь на этом остановиться, – говорит Дэн. Брэд подносит палец к планшету, и большой экран вновь становится синим.

Дэн поворачивается к Холли.

– Всего сто тридцать четыре погибших. И когда это произошло? Шестнадцатого декабря тысяча девятьсот шестидесятого года. Ровно шестьдесят лет назад.

Всего лишь совпадение, думает Холли, но тем не менее по ее спине пробегает холодок, и она вновь думает о том, что, возможно, в мире есть силы, которые двигают людьми, как пожелают, словно мужчины (и женщины) – фигуры на шахматной доске. Даты – возможно, лишь совпадение, но может ли она сказать такое обо всем том, что привело ее в этот дом в Портленде, штат Мэн? Нет. Есть цепочка событий, уходящих к другому монстру, Брейди Хартсфилду. Брейди, благодаря которому она поверила.

– Выжил только один человек, – говорит Дэн Белл, выдергивая Холли из ее мыслей.

Она указывает на синий экран, словно там по-прежнему идет хроника:

– Кто-то выжил в этом?

– Только на один день, – говорит Брэд. – Газеты назвали его «Мальчиком, который упал с неба».

– Но придумал это прозвище не газетчик, – добавляет Дэн. – Тогда в Большом Нью-Йорке помимо национальных телекомпаний работали три или четыре независимых. Среди них была Дабл-ю-эл-пи-ти. Разумеется, ее давно уже нет, но если что-то снималось или записывалось, велики шансы, что это найдется в Сети. Готовьтесь к потрясению, юная леди. – И он кивает Брэду, который вновь касается пальцем планшета.

На коленях матери (и с молчаливого одобрения отца) Холли узнала, что открыто выражать эмоции не просто неприлично и неприятно, но постыдно. И после многолетних сессий с Элли Уинтерс она обычно не выказывает своих чувств, даже в кругу друзей. Сейчас рядом незнакомцы, но как только на экране появляется второе видео, Холли кричит. Ничего не может с собой поделать.

– Это он! Это Ондовски!

– Я знаю, – соглашается Дэн Белл.

11

Только большинство людей не согласились бы, и Холли это знает.

Они сказали бы: Да, конечно, сходство есть, как есть сходство между мистером Беллом и его внуком, между Джоном Ленноном и его сыном Джулианом или между мной и тетей Элизабет. Они сказали бы: Готов поспорить, это дед Чета Ондовски. Господи, яблоко точно падает недалеко от яблони.

Но Холли, как и старик в инвалидном кресле, знает.

У мужчины, который держит в руке старомодный микрофон с логотипом Дабл-ю-эл-пи-ти, лицо полнее, чем у Ондовски, и, судя по морщинам на лице, он лет на десять, может, на двадцать старше. Его тронутые сединой волосы коротко подстрижены, и виден легкий «вдовий мыс», которого нет у Ондовски. Щеки немного обвисли, у Ондовски этого нет.

За его спиной в почерневшем снегу копошатся пожарные, собирая багаж, другие направляют шланги на обломки самолета «Юнайтед» и два горящих коттеджа за ними. Отъезжает «скорая» – старый большой «кадиллак» с включенной мигалкой.

– Это Пол Фриман, я веду репортаж из Бруклина, с места самой ужасной авиакатастрофы в истории Америки, – говорит репортер, пар вырывается у него изо рта при каждом слове. – Все, кто был на борту самолета «Юнайтед эйрлайнс», погибли, за исключением одного мальчика. – Он указывает вслед отъехавшей «скорой». – Мальчика, его личность еще не установлена, увезли на этой «скорой». Он… – Репортер, назвавшийся Полом Фриманом делает театральную паузу. – Мальчик, который упал с неба! Его, охваченного огнем, вышвырнуло из хвостовой части самолета, и он упал в большой сугроб. Напуганные прохожие снегом загасили пламя, но я видел, как его заносили в «скорую», и могу сказать, что ранения очень серьезные. Одежда почти полностью сгорела или спеклась с кожей.

– Хватит, – командует старик. Его внук выключает просмотр. Дэн поворачивается к Холли. Синие глаза выцвели, но в них есть огонек. – Вы это видите, Холли? Слышите? Я уверен, зрители видят ужас на его лице и слышат в его голосе, он же ведет репортаж с места трагедии, но…

– Он не в ужасе, – прерывает его Холли. Она думает о первом репортаже Ондовски из школы Макриди. Теперь ей открывается многое. – Он возбужден.

– Да, – кивает Дэн. – Да, именно так. Вы понимаете. Хорошо.

– Слава богу, кто-то еще понимает, – вставляет Брэд.

– Мальчика звали Стивен Болц, – говорит Дэн, – и этот Пол Фриман видел обожженного ребенка, может, слышал его крики боли, поскольку свидетели подтверждали, что мальчик был в сознании, по крайней мере, сначала. И знаете, что я думаю? Во что я теперь верю? Он кормился.

– Конечно, кормился, – кивает Холли. Чувствует, как немеют губы. – Болью мальчика и ужасом находившихся рядом. Кормился смертью.

– Да. Готовь следующее видео, Брэд. – Дэн откидывается на спинку кресла, он выглядит уставшим. Холли это не волнует. Она должна увидеть продолжение. Должна увидеть все. Она горит от нетерпения.

– Когда вы начали все это искать? Как узнали?

– Сначала я увидел сюжет, который вы только что просмотрели, в «Отчете Хантли-Бринкли». – Он видит ее недоумение и улыбается. – Вы слишком молоды, чтобы помнить Чета Хантли и Дэвида Бринкли. Теперь это «Вечерние новости» на Эн-би-си.

– Если репортеры независимой телестудии прибывали на место какого-то большого события первыми и делали хороший репортаж, они продавали его национальным каналам, – вставляет Брэд. – Так, вероятно, все и произошло. Так дедушка этот репортаж и увидел.

– Фриман добрался туда первым, – задумчиво говорит Холли. – Вы полагаете… вы думаете, Фриман устроил эту авиакатастрофу?

Дэн Белл так энергично трясет головой, что остатки его волос паутинкой взлетают в воздух:

– Нет, нет, ему просто повезло. Или он поставил на более вероятный исход. Потому что в мегаполисах трагедии случаются чаще. И для такого существа, как он, там больше шансов подкормиться. Кто знает, может, он способен предчувствовать близость катастрофы. Может, как комар, унюхивает кровь за мили. Но откуда нам это знать, если мы даже не знаем, кто он. Давай следующее видео, Брэд.

Брэд запускает показ, на экране вновь появляется Ондовски… но другой. Более стройный. Моложе «Пола Фримана» и моложе Ондовски, ведущего репортаж у пролома в стене школы Макриди. Но это он. Лицо другое – и то же самое. На микрофоне, который он держит, – буквы Кей-ти-ви-ти. Рядом с ним стоят три женщины. У одной значок с изображением Кеннеди. У второй плакат, мятый и какой-то жалкий, с надписью: «ИДУ с ДжФК в 1964!»

– С вами Дейв Ван Пелт, я веду репортаж из парка Дили-Плаза, напротив Техасского школьного книгохранилища, где…

– Стоп! – командует Дэн, и Брэд останавливает показ. Дэн поворачивается к Холли. – Это опять он, так?

– Да, – говорит Холли. – Не уверена, что кто-то еще это увидит, я не знаю, каким образом вы распознали его после репортажа о крушении самолета, но это он. Мой отец однажды рассказывал мне об автомобилях. И сказал, что компании – «Форд», «Шевроле», «Крайслер» – предлагают множество разных моделей и меняют их год от года, но все они сделаны по одному шаблону. Он… Ондовски… – У нее перехватывает дыхание, и она может только показать на черно-белое изображение на экране. Ее рука дрожит.

– Да, – негромко говорит Дэн. – Очень удачное сравнение. Он – разные модели, но шаблон один. Разве что шаблонов этих все-таки два, а может, и больше.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я до этого доберусь. – Его голос скрипит сильнее, чем прежде, и он делает пару глотков, чтобы смочить горло. – Этот сюжет я увидел случайно, потому что вечерние новости всегда смотрел с Хантли-Брикли. Но после убийства Кеннеди все переключились на Уолтера Кронкайта, в том числе и я. Потому что лучше всех эту трагедию освещала Си-би-эс. В Кеннеди стреляли в пятницу. Этот сюжет показали в «Вечерних новостях» Си-би-эс на следующий день, в субботу. У новостных журналистов это называется фоновой сводкой. Давай, Брэд. Только с начала.

Молодой репортер в отвратительном клетчатом спортивном пиджаке вновь начинает:

– С вами Дейв Ван Пелт, я веду репортаж из парка Дили-Плаза, напротив Техасского школьного книгохранилища, где вчера получил смертельное ранение Джон Эф Кеннеди, тридцать пятый президент Соединенных Штатов. Со мной Грета Дайсон, Моника Келлогг и Хуанита Альварес, сторонницы Кеннеди, которые стояли там, где стою я, когда раздались роковые выстрелы. Дамы, вы можете рассказать, что вы видели? Мисс Дайсон?

– Выстрелы… Кровь… Кровь текла из его бедного затылка. – Грета Дайсон рыдает, слова едва можно разобрать, и Холли понимает, что это общее состояние. Зрители, вероятно, плачут вместе с ней, думая, что она выражает их горе. И горе нации. А вот репортер…

– Он его пожирает, – говорит она. – Изображает озабоченность, но не очень-то старается.

– Именно так, – соглашается Дэн. – Стоит только понять, как надо смотреть, и упустить это уже невозможно. И посмотрите на двух других женщин. Они тоже плачут. Черт, да многие плакали в ту субботу. И в последующие недели. Вы правы. Он пожирает их горе.

– Вы думаете, он знал, что это случится? Как комар унюхивает кровь?

– Не знаю, – отвечает Дэн. – Просто не знаю.

– Нам известно, что в Кей-ти-ви-ти он начал работать летом того года, – вставляет Брэд. – Я немногое о нем нашел, но это мне найти удалось. Из истории телестанции, выложенной в Сети. К весне тысяча девятьсот шестьдесят четвертого он уже ушел.

– В следующий раз он появляется, насколько мне известно, в Детройте, – продолжает Дэн. – В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. Во время так называемого Детройтского восстания, или Бунта Двенадцатой улицы. Все началось с налета полиции на нелегальный бар, после чего беспорядки распространились на весь город. Сорок три убитых, тысяча двести раненых. Пять дней это была главная новостная история, так долго продолжалось противостояние. Это сюжет еще одной независимой телестанции, но его приобрела Эн-би-си и показала в вечерних новостях. Давай, Брэд.

Репортер, стоящий перед горящим магазином, берет интервью у чернокожего с окровавленным лицом. Мужчина вне себя от горя, едва может говорить. Принадлежащая ему химчистка, расположенная чуть дальше на другой стороне улицы, горит, и он не знает, где его жена и дочери. Они растворились в охвативших город беспорядках. «Я потерял все, – говорит он. – Все».

А репортер, который на этот раз называет себя Джимом Эвери? Типичный провинциальный телевизионщик. Ростом ниже «Пола Фримана», лысый толстячок (мужчина, у которого он берет интервью, высится над ним). Другая модель, тот же шаблон. Это Чет Ондовски, погребенный в толстом лице. И Пол Фриман. И Дейв Ван Пелт.

– Как вы это сделали, мистер Белл? Как, во имя Господа…

– Дэн, помните? Дэн.

– Как вы смогли разглядеть сходство, которое и на сходство-то не похоже?

Дэн и его внук переглядываются, понимающе улыбаются. Холли, наблюдая за этой короткой немой сценой, думает: разные модели, один шаблон.

– Вы обратили внимание на картины в прихожей? – спрашивает Брэд. – Это была другая работа дедушки, когда он служил в полиции. Его призвание.

До Холли снова доходит. Она поворачивается к Дэну:

– Вы были полицейским художником? Это была ваша другая работа?

– Да, хотя рисовал я нечто большее, чем фотороботы. Я не был карикатуристом. Я рисовал портреты. – Он задумывается, потом добавляет: – Вы слышали о людях, которые никогда не забывают увиденное лицо? Большинство преувеличивает или откровенно лжет. Я – нет. – Старик говорит это очень буднично. Если это дар, думает Холли, то он от рождения. Может, когда-то он удивлялся этому. А теперь воспринимает как должное.

– Я видел его за работой, – говорит Брэд. – Если бы не артрит, он мог бы развернуться лицом к стене и за двадцать минуть нарисовать вас, Холли, во всех подробностях, с ювелирной точностью. Картины в прихожей? Это преступники, которых поймали благодаря портретам дедушки.

– И все-таки… – начинает Холли с сомнением в голосе.

– Запоминать лица – это еще далеко не все, – говорит Дэн. – Пользы от этого никакой, когда надо добиться сходства с преступником, потому что видел его не я, понимаете?

– Да, – кивает Холли. Ей это интересно по причинам, отличным от его умения узнавать Ондовски в различных ипостасях. Ей это интересно, потому что розыск – ее работа, а она только учится.

– Приходит свидетель. В некоторых случаях, если это угон автомобиля или ограбление, – несколько свидетелей. Они описывают того, кто это сделал. Только получается как со слепцами и слоном. Знаете эту историю?

Холли знает. Один слепец хватается за хвост и говорит, что это лиана. Другой – за хобот и думает, что это питон. Третьему нога кажется стволом большой старой пальмы. В итоге слепцы ссорятся, потому что каждый уверен в собственной правоте.

– Каждый свидетель видит угонщика или грабителя по-своему. А если свидетель один, он или она видит его по-разному в разные дни. Нет, нет, говорят они, я ошибался, это лицо слишком толстое. Или слишком худое. У него была бородка. Нет, усы. Глаза синие. Нет, я подумал и теперь точно знаю, что на самом деле они серые.

Дэн делает долгий глоток кислорода. Он выглядит еще более уставшим, чем прежде. За исключением глаз над лиловыми мешками. Глаза остаются яркими. Целеустремленными. Холли думает, что Ондовски испугался бы, увидев такие глаза. Наверняка захотел бы закрыть их до того, как они увидят слишком много.

– Моя работа заключалась в том, чтобы проанализировать все версии и найти общее. Это настоящий дар, который я вкладывал в свои портреты. Именно его я вложил в мои первые рисунки этого парня. Смотрите.

Из бокового кармана кресла он достает маленькую папку и протягивает Холли. Внутри полдюжины листов тонкой рисовальной бумаги, ставшей ломкой от времени. На каждом – своя версия Чарлза Ондовски по прозвищу Чет. Не столь прорисованная, как галерея преступников в холле, но все равно портреты замечательные. Первые три, на которые она смотрит, – Пол Фриман, Дейв Ван Пелт и Джим Эвери.

– Вы нарисовали их по памяти? – спрашивает она.

– Да, – отвечает Дэн. Вновь не хвалится, просто излагает факты. – Этих троих я нарисовал после того, как увидел Эвери. Летом шестьдесят седьмого года. Потом сделал копии, но это – оригиналы.

– Обратите внимание на временной период, Холли. Дедушка видел этих людей в телевизоре, до появления кассетных видеомагнитофонов, цифровой видеозаписи или Интернета. Обычные зрители видели то, что им показывали, а потом это исчезало. Ему приходилось полагаться на память.

– А остальные? – Она просматривает еще три портрета, разложив их веером, как карты. Лица с разными линиями волос, разными глазами и ртами, разными морщинами, разного возраста. Разные модели одного шаблона. Все – Ондовски. Она это видит, потому что видела слона. Поразительно, что Дэн Белл увидел это в те далекие времена. Гений, что тут скажешь.

Он указывает на портреты, которые она держит, один за другим:

– Это Реджинальд Холдер. Вел репортаж из Уэстфилда, штат Нью-Джерси, после того, как Джон Лист убил всю свою семью. Брал интервью у рыдавших друзей и соседей. Следующий – Гарри Вейл, вел репортаж из Университета штата Калифорния в Фуллертоне после того, как уборщик по имени Эдвард Аллауэй застрелил шесть человек. Вейл прибыл на место преступления прежде, чем засохла кровь, и брал интервью у выживших. Последний, забыл, как его звали…

– Фред Либерманенбах, – приходит на помощь Брэд. – Репортер Дабл-ю-кей-эс, Чикаго. Освещал отравления тайленолом в тысяча девятьсот восемьдесят втором. Умерло семь человек. Говорил со скорбевшими родственниками. У меня есть все эти видео, если хотите посмотреть.

– У него много видео. Мы нашли семнадцать версий вашего Чета Ондовски, – говорит Дэн.

– Семнадцать? – Холли потрясена.

– Это только те, о ком мы знаем. Нет нужды смотреть их все. Сложите три первых портрета вместе перед телевизором и посмотрите на просвет, Холли. Негатоскоп, конечно, лучше, но и это сойдет.

Холли смотрит, зная, что увидит. Одно лицо.

Лицо Ондовски.

Чужака.

12

Когда они возвращаются вниз, Дэн Белл не сидит на транспортировочном стуле, а почти вываливается из него. Уже не уставший – вымотанный донельзя. Холли не хочет и дальше мучить его, но должна.

Дэн Белл тоже знает, что они не закончили. Он просит Брэда принести ему стаканчик виски.

– Дедушка, доктор сказал…

– На хрен доктора и лошадь, на которой он приехал, – обрывает его Дэн. – Меня это подбодрит. Мы закончим, ты покажешь Холли последнюю… вещь… а потом я прилягу. Я спал прошлую ночь и, готов спорить, буду спать следующую. С моих плеч свалился такой камень.

И лег на мои, думает Холли. Я так хочу, чтобы здесь был Ральф. А еще лучше – Билл.

Брэд приносит флинтстоунский десертный стакан. Виски едва покрывает донышко. Дэн мрачно смотрит на него, но берет без комментариев. Из бокового кармана инвалидного кресла он достает пузырек с удобной для пожилого человека свинчивающейся крышкой. Вытрясает из него одну таблетку, а еще полдюжины падают на пол.

– Черт, – бурчит старик. – Подними их, Брэд.

– Я подниму, – вызывается Холли и поднимает. Дэн тем временем отправляет таблетку в рот и запивает виски.

– Теперь я знаю, что это плохая идея, дедушка, – чопорно произносит Брэд.

– На моих похоронах никто не скажет, что я умер молодым и красивым, – отвечает Дэн. На его щеках появляется легкий румянец, он вновь садится прямо. – Холли, у меня есть минут двадцать, прежде чем этот почти бесполезный глоток виски перестанет действовать. Максимум полчаса. Я знаю, у вас много вопросов, и нам нужно еще кое-что вам показать, поэтому давайте постараемся не затягивать.

– Джоэл Либерман, – говорит она. – Психотерапевт, к которому вы ездили начиная с две тысячи восемнадцатого года.

– А что с ним?

– Вы обратились к нему не потому, что засомневались в собственном здравомыслии.

– Разумеется, нет. Я обратился к нему по тем же причинам, по каким вы, насколько я понимаю, обратились к Карлу Мортону, со всеми его книгами и лекциями о людях, страдающих странными неврозами. Я обратился к нему, чтобы рассказать все, что знал, человеку, который получает деньги, слушая. И найти кого-то еще, у кого есть причины верить в невероятное. Я искал вас, Холли. Так же, как вы искали меня.

Да, это правда. И все-таки, думает Холли, наша встреча – чудо. Или судьба. Или Божья воля.

– Хотя Мортон в своей статье изменил все имена и места действия, нам с Брэдом не составило труда вычислить вас. Между прочим, существо, которое называет себя Ондовски, не вело репортаж из той техасской пещеры. Мы с Брэдом просмотрели все, что там отсняли.

– Моего чужака не было видно на пленке. Есть видеозаписи, когда он просто должен был попасть в кадр вместе с толпой, но не попал. – Она постукивает пальцем по папке с портретами Ондовски в его различных ипостасях. – Этот тип постоянно на экране.

– Значит, он другой. – Старик пожимает плечами. – У домашней кошки и рыси есть сходства и различия. Один шаблон, разные модели. Что касается вас, Холли, в новостных репортажах вы упоминались крайне редко и никогда – по имени. Только как частное лицо, помогавшее в расследовании.

– Я об этом просила, – бормочет Холли.

– А потом я прочитал о Каролин Х. в статьях доктора Мортона. Попытался связаться с вами через доктора Либермана. Поехал в Бостон, хотя мне это далось нелегко. Я знал, что у вас, даже если вы не распознали в Ондовски чужака, будут веские основания поверить в мою историю, выслушав ее. Либерман позвонил Мортону, и вот вы здесь.

Один нюанс волнует Холли, и очень.

– Почему сейчас? – спрашивает она. – Вы знали об этом существе многие годы, охотились за ним…

– Не охотился, – уточняет Дэн. – Следил – так будет правильнее. Примерно с две тысячи пятого года Брэд прочесывал Интернет. Мы искали его в каждой трагедии, в каждом массовом убийстве. Так, Брэд?

– Да, – кивает Брэд. – Он показывался далеко не везде. Его не было в Сэнди-Хук или в Лас-Вегасе, когда Стивен Пэддок убил множество людей, пришедших на концерт. Но в две тысячи шестнадцатом году он работал в Орландо, на телестудии Дабл-ю-эф-ти-ви. На следующий день после бойни в ночном гей-клубе «Пульс» брал интервью у выживших. Выбирал самых расстроенных, тех, кто находился внутри или потерял там друзей.

Естественно, думает Холли. Естественно. Их горе особенно вкусное.

– Но мы узнали, что он был в ночном клубе, лишь после взрыва в школе на прошлой неделе, – говорит Брэд. – Правда, дедушка?

– Да, – соглашается Дэн. – Хотя мы, разумеется, просматривали все новостные репортажи из Орландо после того расстрела.

– Как же вы его упустили? – спрашивает Холли. – После трагедии в «Пульсе» прошло чуть больше четырех лет. Вы сказали, что никогда не забываете лица, а к тому времени вы уже знали лицо Ондовски, которое даже с изменениями остается прежним, свиным.

Оба недоуменно хмурятся, и Холли излагает версию Билла, согласно которой у большинства людей лица свиные или лисьи. В каждой увиденной ею версии лицо у Ондовски округлое. Иногда больше, иногда меньше, но всегда свиное.

На лице Брэда по-прежнему недоумение, но его дедушка улыбается.

– Это хорошо. Мне нравится. Хотя есть исключения, у некоторых людей…

– Лошадиные лица, – заканчивает за него Холли.

– Именно это я и собирался сказать. А еще бывают лица, как у ласки, хотя их тоже можно отнести к лисьим, да? Конечно же, Филип Хэннигэн… – Он замолкает. – Да, в таком аспекте у него всегда лисье лицо.

– Я вас не понимаю.

– Сейчас поймете. Покажи ей видео из «Пульса», Брэд.

Брэд включает видео и поворачивает айпад к Холли. Вновь репортер берет интервью на месте событий, на этот раз перед гигантской грудой цветов, воздушных шариков, плакатов с надписями вроде «БОЛЬШЕ ЛЮБВИ – МЕНЬШЕ НЕНАВИСТИ». Репортер выслушивает рыдающего молодого человека с потеками туши или грязи на щеках. Холли не слушает и на этот раз не кричит, потому что у нее перехватывает горло. Репортер – Филип Хэннигэн – молодой, светловолосый, худощавый. Выглядит так, словно поступил на работу, едва окончив школу, и да, у него, по терминологии Билла Ходжеса, лисье лицо. Он смотрит на интервьюируемого с заботой… пониманием… симпатией… или едва скрываемой жадностью.

– Останови, – командует Дэн и поворачивается к Холли. – Вы в порядке?

– Это не Ондовски, – шепчет она. – Это Джордж. Тот, кто привез бомбу в школу Макриди.

– Нет, это Ондовски. – Голос у Дэна мягкий, даже добрый. – Я вам уже говорил. У этого существа не один шаблон. А два. Как минимум два.

13

Холли отключила мобильник, прежде чем постучаться в дверь дома Беллов, и вспомнила, что надо его включить, лишь вернувшись в свой номер в «Эмбасси сьютс». Мысли ее несутся, как опавшие листья на сильном ветру. Включив мобильник, чтобы продолжить наговаривать отчет Ральфу, она видит четыре текстовых сообщения, пять пропущенных вызовов и пять голосовых сообщений. Пропущенные звонки и голосовые сообщения – от матери. Шарлотта знает, как посылать текст, Холли ей показывала, но никогда не утруждает себя, во всяком случае, ради дочери. Холли думает, что ее мать считает текстовые сообщения недостаточными, если нужно вызвать реальное чувство вины.

Сперва она просматривает эсэмэски.

Пит: Все в порядке, Х? Я несу вахту в офисе, так что занимайся своими делами. Если что-то потребуется, проси.

Холли улыбается.

Барбара: Я взяла фильмы. Смотрятся неплохо. Спасибки, верну. ☺

Джером: Может, нашел ниточку к этому шоколадному лабу. В Парма-Хайтс. Проверю. Если что-то потребуется, мобильник всегда со мной. Сразу звони.

Последнее тоже от Джерома: Холлиберри.

Несмотря на все то, что она узнала на Лафайетт-стрит, Холли не может сдержать смех. И слезы. Они заботятся о ней, а она заботится о них. Это удивительно. И ей надо помнить об этом, разговаривая с матерью. Она уже знает, как заканчивается каждое из голосовых сообщений Шарлотты.

«Холли, ты где? Позвони мне». Это первое.

«Холли, мне надо обсудить с тобой твой визит к дяде в эти выходные». Второе.

«Где ты? Почему твой телефон выключен? Это крайне неразумно. А если возникла чрезвычайная ситуация? Позвони мне». Третье.

«Эта женщина из «Пологих холмов», миссис Брэддок, мне она не понравилась, слишком напыщенная, позвонила и сказала, что дядя Генри очень расстроен! Почему ты не отвечаешь на мои звонки? Позвони». Четвертое, большое-пребольшое.

И пятое, сама простота: «Позвони мне!»

Холли идет в ванную, открывает косметичку, принимает таблетку аспирина. Встает на колени, ставит локти на край ванны, складывает ладони.

– Господи, это Холли. Сейчас мне нужно позвонить матери. Помоги мне помнить о том, что я должна постоять за себя, без злобы, не ругаясь и не ввязываясь в спор. Помоги мне закончить еще один день без курения. Мне недостает сигарет, особенно в такие моменты. Мне недостает Билла, но я рада, что в моей жизни есть Джером и Барбара. И Пит тоже, хотя иногда до него так медленно доходит. – Она уже встает, но вновь опускается на колени. – Мне также недостает Ральфа, и я надеюсь, что он славно проводит время в отпуске, с женой и сыном.

В надежде, что молитва ей поможет, Холли звонит матери. Говорит главным образом Шарлотта, ее очень злит, что Холли не рассказывает, где она, что делает и когда вернется. Под злостью Холли ощущает страх, потому что ей, Холли, удалось выскользнуть из-под пяты Шарлотты. У нее теперь своя жизнь. А этого не должно было случиться.

– Что бы ты ни делала, ты должна вернуться к выходным, – чеканит Шарлотта. – К Генри мы должны поехать вместе. Мы – его семья. Все, что у него есть.

– Возможно, у меня не получится, мама.

– Почему? Я хочу знать почему!

– Потому что… – Потому что я веду расследование. Так сказал бы Билл. – Потому что я работаю.

Шарлотта начинает плакать. Последние пять лет это было ее крайним средством, к которому она прибегала, чтобы прижать Холли к ногтю. Оно больше не срабатывает, но Шарлотта продолжает им пользоваться, и это причиняет Холли боль.

– Я люблю тебя, мама, – говорит она и заканчивает разговор.

Это правда? Да. Ушла симпатия, а любовь без симпатии – цепь с наручниками на концах. Может ли она порвать цепь? Обрубить наручник? Вероятно. Она многократно обсуждала такую возможность с Элли Уинтерс, особенно после того, как мать сказала ей – с гордостью, – что голосовала за Дональда Трампа (о-о-о-о). Сделает ли она это? Не теперь. Может, никогда. Когда Холли росла, Шарлотта Гибни вдалбливала ей, терпеливо, вероятно, даже из добрых побуждений, что она неразумная, беспомощная, незадачливая, несерьезная. Что она – никто. Холли верила ей. Пока не встретила Билла Ходжеса, который полагал, что она – кто-то. Теперь у нее была своя жизнь, по большей части счастливая. Но если бы она порвала с матерью, ее жизнь стала бы менее полной.

Я этого не хочу, думает Холли, сидя на кровати в номере «Эмбасси сьютс». Я там уже побывала.

– И заполучила футболку, – добавляет она.

Она берет колу из мини-бара (черт с ним, с кофеином). Потом включает диктофон и продолжает аудиоотчет для Ральфа. Как и молитва Господу, в существование которого она верит не до конца, отчет прочищает ей голову, и, закончив, она знает, что делать дальше.

14

Из аудиоотчета Холли Гибни детективу Ральфу Андерсону:

Отсюда и дальше, Ральф, я постараюсь пересказать тебе мой разговор с Дэном и Брэдом Беллами, пока он свеж в памяти. Он будет точен не на сто процентов, но близко к этому. Мне следовало просто записать наш разговор, но такой мысли у меня не возникло. В этой работе мне нужно еще многому научиться. Остается надеяться, что у меня будет такой шанс.

Я видела, что мистер Белл, старший мистер Белл, хочет продолжать, но после того, как прекратилось действие виски, он уже не мог. Сказал, что ему нужно лечь и отдохнуть. Последнее, что он сказал Брэду, касалось аудиозаписей. Тогда я не поняла. Теперь понимаю.

Внук укатил деда в его спальню, но сначала дал мне айпад и открыл фотогалерею. Я просмотрела фотографии, пока его не было, потом снова просмотрела и продолжала смотреть, когда Брэд вернулся. Семнадцать фотографий, все сделаны с видео, выложенных в Сети, на всех – Чет Ондовски в его разных…

[Пауза.]

В его разных инкарнациях, как, я полагаю, ты скажешь. И восемнадцатая. Филипа Хэннигэна около ночного клуба «Пульс» четыре года назад. Никаких усов, светлые волосы вместо темных, моложе, чем Джордж в поддельной униформе водителя службы доставки на фотографии с камеры наблюдения, но это был он, вне всяких сомнений. То же лицо, проглядывающее изнутри. То же лисье лицо. Но не такое, как у Ондовски. Совершенно не такое.

Брэд вернулся с бутылкой и двумя десертными стаканами.

«Дедушкин виски, – сказал он. – «Мейкерс марк». Хотите немного?»

Когда я отказалась, он плеснул чуть-чуть в один из стаканов.

«А я выпью. Дедушка сказал вам, что я гей? Законченный гей?»

Я ответила, что да, и он улыбнулся.

«Так он начинает каждый разговор обо мне. Хочет сразу внести ясность, для протокола, чтобы показать, что ничего не имеет против. Но он против. Любит меня, но против».

Когда я сказала, что в каком-то смысле чувствую то же самое по отношению к матери, он улыбнулся и ответил, что у нас есть что-то общее. Я полагаю, действительно есть.

Он сказал, что его деда всегда интересовал, как он говорил, «второй мир». Истории о телепатии, призраках, непонятных исчезновениях, огнях в небе. «Некоторые люди собирают марки, – сказал Брэд. – Мой дедушка собирает истории о втором мире. До этого я сильно сомневался, что за этими историями что-то стои́т».

Он указал на айпад, на экране которого по-прежнему была фотография Джорджа. Джордж держит коробку со взрывчаткой, ждет, пока его впустят в школу Макриди.

«Думаю, теперь, – продолжил Брэд, – я могу поверить во все, от летающих тарелок до клоунов-убийц. Это действительно второй мир. Он существует, потому что люди отказываются верить в его существование».

Я знаю, это правда, Ральф. Ты тоже. Именно поэтому существо, которое мы убили в Техасе, продержалось так долго.

Я спросила Брэда, почему его дед ждал столько лет, хотя достаточно ясно представляла себе причину.

Он ответил, что его дед считал это по сути безвредным. Видел в Ондовски некоего экзотического хамелеона, если не последнего из ему подобных, то одного из последних. Он живет на страданиях и боли, может, существо не слишком хорошее, но мало отличающееся от опарышей, которые живут на гниющей плоти, или стервятников, которые кормятся раздавленными на дороге животными.

«Койоты и гиены такие же, – сказал Брэд. – Санитары звериного царства. А чем мы отличаемся от них? Разве люди не сбрасывают скорость, чтобы получше рассмотреть аварию на автотрассе? Это ведь то же раздавленное на дороге животное».

Я сказала, что в таких случаях всегда отворачиваюсь. И молюсь, чтобы у людей, попавших в аварию, все было хорошо.

Он сказал, если это правда, то я – исключение. Он сказал, что большинству людей нравится боль, если она чужая. Потом спросил: «Могу предположить, что фильмы ужасов вам тоже не нравятся?»

Что ж, они мне нравятся, Ральф, но эти фильмы – выдумка. После того как режиссер говорит: «Снято!» – девушка, чье горло перерезал Джейсон или Фредди, поднимается и берет чашку кофе. Но после всего этого я, возможно…

[Пауза.]

Не важно, у меня нет времени рассуждать об этом. Брэд сказал: «На каждое из собранных нами видео убийств и катастроф есть сотни других. Может, тысячи. У новостных репортеров есть присказка: «Будет кровь – будет рейтинг». Потому что из новостей людей больше всего интересуют плохие. Убийства. Взрывы. Автомобильные аварии. Землетрясения. Цунами. Люди это любят, а теперь, с появлением видео с мобильников, полюбили еще больше. Запись камер видеонаблюдения со стрельбой Омара Матина в «Пульсе» собрала миллионы просмотров. Миллионы!»

По его словам, мистер Белл думал, что это редкое существо ничем не отличалось от людей, смотрящих плохие новости: что оно кормилось на трагедии. Монстру – он не называл его чужаком – просто повезло, что это поддерживало его жизнь. Мистера Белла вполне устраивала возможность наблюдать и изумляться, до тех пор, пока он не увидел фотографию террориста, сделанную камерой наблюдения в школе Макриди. У него память на лица, и он знал, что видел похожее лицо в связи с каким-то актом насилия, причем недавно. Брэду потребовалось меньше часа, чтобы выйти на Филипа Хэннигэна.

«Пока я нашел террориста из школы Макриди еще трижды, – сказал Брэд и показал мне фотографии мужчин с лисьим лицом: все лица разные, но в каждом проступал Джордж. Всякий раз мужчина брал интервью на месте трагедии: ураган «Катрина» в две тысячи пятом, торнадо в Иллинойсе в две тысячи четвертом и башни Торгового центра в две тысячи первом. – Я уверен, есть и еще, но у меня не было времени, чтобы их раскопать».

«Может, это другой человек, – предположила я. – Или существо». Я исходила из того, что если их было двое – Ондовски и тот, кого мы убили в Техасе, – то вполне могло быть и трое. Или четверо. Или десяток. Я помнила программу на Пи-би-эс про исчезающих животных. В мире осталось только шестьдесят черных носорогов, только семьдесят амурских леопардов, но это намного больше, чем три.

«Нет, – твердо возразил Брэд. – Это один человек».

Я спросила, откуда такая уверенность.

«Дедушка рисовал для полиции предполагаемых преступников. Я иногда обеспечиваю им прослушку по решению суда, и несколько раз мне доводилось ставить микрофоны ВА. Вы знаете, кто это?»

Я, разумеется, знала. Внедренные агенты.

«Теперь под рубашку ничего не засовывают. Ныне в ходу специальные запонки или пуговицы. Однажды я вставил микрофон в букву «Би» на бейсболке «Ред сокс». Но это только часть того, что я делаю. Смотрите сюда».

Он пододвинул свой стул к моему, чтобы мы вместе могли смотреть на экран айпада. Открыл приложение «Опознай голос»[24]. В нем было несколько файлов. Один назывался «Пол Фриман». Ипостась Ондовски, ведущая репортаж с места авиакатастрофы в тысяча девятьсот шестидесятом году, как ты помнишь.

Брэд включил запись, и я услышала голос Фримана, только более ясный и отчетливый. Брэд сказал, что почистил запись, убрал весь звуковой фон. Освежил трек, так он это называл. Голос звучал из динамика айпада. А на экране я видела голос, точно так же, как видны звуковые волны в нижней части экрана телефона или планшета, когда нажимаешь на иконку с маленьким микрофоном, чтобы отправить голосовое сообщение. Брэд назвал это голосовой спектрограммой и заявил, что он сертифицированный специалист по голосовому спектру человека. Что давал показания в суде.

Ральф, ты видишь, как работает сила, о которой мы говорили? Я вижу. Дед и внук. Один – специалист по портретам, второй – по голосам. Без них это существо, их чужак, будет являться с разными лицами и прятаться у всех на виду. Некоторые назовут такое случайностью или совпадением, как выигрышный билет в лотерее. Но я не могу. И не хочу.

Брэд включил повтор аудио Фримана с места авиакатастрофы. Потом открыл звуковой файл Ондовски, ведущего репортаж от школы Макриди. Оба голоса наложились друг на друга, получилось какое-то бессмысленное месиво. Брэд приглушил звук, а потом пальцами разнес две спектрограммы: Фримана на верхнюю половину экрана, Ондовски – на нижнюю.

«Видите?» – спросил он, и я, разумеется, увидела. Те же пики и провалы, почти синхронные. Минимальные отличия имелись, но голос был одним и тем же, хотя между записями прошло шестьдесят лет. Я спросила Брэда, как эти две спектрограммы могут быть столь схожи, если Фриман и Ондовски говорят каждый свое?

«Лицо меняется, тело меняется, но голос не меняется никогда, – ответил Брэд. – Это называется голосовой уникальностью. Он пытается его изменить, иногда делает очень высоким, иногда низким, иногда говорит с легким акцентом… но особых усилий не прилагает».

«Потому что считает, что достаточно изменений внешности, а также переездов с места на место».

«И я так думаю, – согласился Брэд. – И вот что еще. У каждого человека – уникальное произношение. Особый ритм, определяемый дыханием. Посмотрите на пики. Это Фриман произносит какие-то слова. Посмотрите на провалы. Это он вдыхает. А теперь посмотрите на Ондовски».

Все было одинаково, Ральф.

«И еще кое-что, – продолжил Брэд. – Оба голоса делают паузу на определенных словах, всегда с шипящими звуками. Я думаю, когда-то, одному Богу известно когда, это существо шепелявило, но, разумеется, новостной телерепортер шепелявить не может. И он избавился от шепелявости, научившись прикасаться кончиком языка к нёбу, держа его подальше от зубов, потому что шепелявость возникает именно так. Она едва заметная, но есть. Послушайте».

Он начал с Ондовски, взял фразу из репортажа у школы Макриди. «В средней школе имени Альберта Макриди как минимум семнадцать погибших и намного больше раненых».

Брэд спросил, слышу ли я. Я попросила прогнать фразу еще раз, чтобы убедиться, что дело не в моем воображении. Это было не воображение. Ондовски говорит: «В средней… школе имени Альберта Макриди как минимум семнадцать погиб…ших и намного боль…ше раненых».

Потом Брэд включил Пола Фримана с места авиакатастрофы шестидесятого года. Фриман говорит: «Его, охваченного огнем, вышвырнуло из хвостовой части самолета, и он упал в большой сугроб». Я прослушала еще раз, Ральф. Крошечные паузы были в словах «вышвырнуло», «хвостовой», «самолета», «части», «большой», «сугроб». Кончик языка касался нёба, чтобы исключить шепелявость.

Брэд включил третью спектрограмму. Филип Хэннигэн брал интервью у молодого человека из «Пульса», со следами туши на щеках. Голоса молодого человека я не слышала, Брэд убрал его вместе со звуковым фоном, воем сирен и голосами других людей. Говорил только Хэннигэн, он же Джордж, и казалось, он здесь, в одной комнате с нами. «На что это было похоже, Родни? Как вы спаслись?»

Брэд прокрутил мне эту фразу трижды. Пики и провалы этой спектрограммы целиком и полностью совпадали с пиками и провалами первых двух, Фримана и Ондовски. Это была техническая часть, и я признаю ее важность, но больше всего меня поразили эти крохотные паузы. Где-то совсем короткие, где-то чуть длиннее, если слово было особенно трудным для человека с шепелявостью.

Брэд спросил, убедил ли он меня, и я ответила, что да. Того, кто не прошел через все, что выпало на нашу долю, он бы не убедил, но я-то прошла. Это существо не было таким, как наш чужак, которому приходилось впадать в спячку при очередной трансформации и который не попадал на видео, но определенно доводилось ему двоюродным или троюродным братом. Мы еще так многого не знаем о подобных существах – и, полагаю, никогда не узнаем.

На этом я должна остановиться, Ральф. Ничего не ела сегодня, кроме рогалика, сэндвича с куриным салатом и кусочка пирога. Если не поем в самое ближайшее время, вероятно, грохнусь в обморок.

Продолжение следует.

15

Холли делает заказ в «Доминос» – маленькую вегетарианскую пиццу и большую колу. Когда появляется молодой человек, она дает ему чаевые в соответствии с правилом большого пальца, которому ее научил Билл Ходжес: пятнадцать процентов от суммы счета, если обслуживание не вызывает нареканий, двадцать – если хорошее. Молодой человек принес заказ очень быстро, поэтому Холли дает чаевые по максимуму.

Она сидит за маленьким столом у окна, жует и наблюдает, как сумерки медленно наползают на автомобильную стоянку «Эмбасси сьютс». На установленной там рождественской ели весело перемигиваются лампочки, но рождественского настроения у Холли нет и в помине. Сегодня ее расследование – видео на телевизионном экране и спектрограммы на айпаде. А вот завтра, если все пойдет, как она надеется (а Холли надеется), ей предстоит встретиться с этим существом наяву. И это пугает.

Это надо сделать, выбора у нее нет. Дэн Белл слишком стар, а Брэд Белл слишком напуган. Он отказался наотрез, даже после того, как Холли объяснила, что реализация ее планов в Питсбурге скорее всего ничем ему не грозит.

– Вы этого не знаете, – сказал Брэд. – Вполне возможно, это существо – телепат.

– Я встречалась с таким лицом к лицу, – напомнила Холли. – Будь оно телепатом, Брэд, я была бы мертва, а оно – живо.

– Я с вами не поеду. – Губы Брэда дрожали. – Я нужен дедушке. У него очень слабое сердце. Неужели у вас нет друзей?

Друзья у Холли есть, и один из них – очень хороший коп, но если бы Ральф был сейчас в Оклахоме, рискнула бы она его жизнью? У него семья. Не рискнула бы. Что касается Джерома… нет. Никогда. Питсбургская часть ее только намечающегося плана действительно не должна быть опасной, но Джером захочет участвовать по полной, а вот это будет опасно. Есть еще Пит, ее партнер в сыскном агентстве, да только он начисто лишен воображения. Он бы ей помог, но отнесся бы к этой истории как к шутке, а Чета Ондовски можно считать кем угодно, только не шутником.

Дэн Белл в более молодые годы мог бы разобраться с этим оборотнем, но предпочел лишь наблюдать, зачарованный происходящим, когда тот возникал время от времени в поле его зрения. Вариант книжки-гляделки «Где Уолли?», только ищем не мальчишку, а беду. Возможно, раньше он жалел это существо. Но теперь все переменилось. Оборотень больше не хотел жить на последствиях трагедии, пожирая горе и боль, пока кровь еще свежая.

На этот раз он сам устроил бойню – и, если ему все сойдет с рук, устроит снова. Только смертей может быть больше, а Холли этого не допустит. Она открывает ноутбук на убогом подобии письменного стола и находит электронное письмо от Брэда Белла, которого ждет.

В прикрепленных файлах – то, что вы просили. Пожалуйста, используйте эти материалы с умом и, пожалуйста, не втягивайте нас в эту историю. Мы сделали все, что могли.

Нет, думает Холли, не совсем. Загружает файлы в свой ноутбук, потом звонит Дэну Беллу. Ожидает, что ответит Брэд, но слышит голос старика, достаточно энергичный. Здоровый дневной сон способен творить чудеса. Холли всегда спит днем, если есть такая возможность, но в последнее время она выпадает крайне редко.

– Дэн, это Холли. Позволите задать еще вопрос?

– Валяйте.

– Как вышло, что он меняет работу, не вызывая ни малейших подозрений? Все-таки сейчас век социальных сетей. Не понимаю, как такое может быть.

Несколько секунд слышится только тяжелое, поддерживаемое кислородом дыхание. Потом голос Дэна:

– Мы с Брэдом говорили об этом. Есть кое-какие идеи. Он… Оно… Подождите, Брэду нужен этот чертов телефон.

Приглушенные голоса, Холли не разбирает слов, но улавливает тон: у старика определенно свое мнение, не совпадающее с мнением внука. Наконец мобильник у Брэда.

– Вы хотите знать, как ему удается получать работу в телестудиях?

– Да.

– Это хороший вопрос. Очень хороший. Полной уверенности у нас нет, но мы думаем, что он использовал трамплины.

– Трамплины?

– В переносном смысле. Так известные радио– и тележурналисты обычно попадают в национальные компании. Практически везде есть местные телестудии. Маленькие, ни с кем не связанные. С символической зарплатой. Освещают в основном местные события. Открытие моста, благотворительные мероприятия, заседания городского совета. Этот парень выходит там в эфир, работает несколько месяцев, затем обращается в одну из больших компаний, предлагая примеры своей работы. Любой, кто видит эти записи, понимает, что имеет дело с профи. – Брэд смеется. – Он и должен быть профи, так? У него за плечами шестьдесят чертовых лет. Да с таким опытом…

Старик что-то ему говорит. Брэд отвечает, что скажет ей, но Холли этого недостаточно. Она уже устала от них обоих. День выдался долгим.

– Брэд, включите громкую связь.

– Что? Ладно, хорошая идея.

– Я думаю, он работал на радио, – кричит Дэн. Словно думает, что они общаются через консервные банки на вощеной нитке. Холли морщится и отодвигает мобильник от уха.

– Дедушка, не обязательно так кричать.

Дэн понижает голос, но не слишком:

– На радио, Холли! Даже до появления телевидения! А до появления радио – освещал кровавые события для газет! И одному Богу известно, сколько он… оно… живет на этом свете.

– К тому же, – добавляет Брэд, – у него, должно быть, толстая пачка рекомендаций. Возможно, тот, кого зовут Джордж, пишет их для Ондовски, а Ондовски, соответственно, для Джорджа. Вы понимаете?

Холли понимает… в каком-то смысле. Она думает об анекдоте, который в свое время рассказал ей Билл, про двух брокеров, которые оказались на необитаемом острове и разбогатели, продавая друг другу одежду.

– Дай мне договорить, черт побери, – сердится Дэн. – Я все понимаю не хуже тебя. Я не идиот.

Брэд вздыхает. Жить с Дэном Беллом нелегко, думает Холли. С другой стороны, жизнь с Брэдом Беллом – тоже не сахар.

– Холли, это работает, потому что для местных филиалов национальных компаний хорошие репортеры всегда в цене. Кто-то идет на повышение, кто-то заканчивает карьеру… А он свое дело знает.

– Оно, – поправляет его Брэд. – Оно знает свое дело.

Холли слышит кашель. Брэд велит деду принять таблетку.

– Господи, перестань трястись надо мной, как старуха!

Феликс и Оскар[25], кричащие друг на друга через пропасть поколений, думает Холли. Комедия положений, возможно, получилась бы неплохой, но вот по части получения информации результат отвратительный.

– Дэн? Брэд? Может, перестанете… – На ум приходит слово «цапаться», но Холли не может заставить себя его произнести, пусть она и взвинчена. – Может, на минутку прервете свою дискуссию?

Воцаряется блаженное молчание.

– Я понимаю, о чем вы говорите, и все это логично, но как насчет его карьеры? Где он учился? Никто этим не интересовался? Не задавал вопросов?

– Он, наверное, говорит будущим работодателям, – бурчит Дэн, – что на какое-то время отошел от дел, а теперь хочет вернуться в профессию.

– На самом деле мы ничего не знаем, – говорит Брэд. Судя по его голосу, он злится либо потому, что не может удовлетворить любопытство Холли (и свое собственное), либо потому, что его назвали старухой. – Послушайте, один парень в Колорадо почти четыре года выдавал себя за врача. Выписывал лекарства, даже делал операции. Может, вы об этом читали. Ему было семнадцать, он говорил, что ему двадцать пять, и у него не было вообще никакого диплома, не говоря о медицинском. Если он смог найти лазейку, этот чужак тем более справился.

– Ты закончил? – спрашивает Дэн.

– Да, дедушка. – Брэд вздыхает.

– Хорошо. Потому что у меня есть вопрос. Вы собираетесь встретиться с ним, Холли?

– Да. – Вместе с фотографиями Брэд прислал спектрограммы голосов Фримана, Ондовски и Филипа Хэннигэна, он же Джордж-террорист. По мнению Холли, абсолютно идентичные.

– Когда?

– Надеюсь, завтра, и я бы хотела, чтобы вы никому об этом не говорили. Я могу на это рассчитывать?

– Мы не скажем, – отвечает Брэд. – Конечно, не скажем. Так, дедушка?

– При условии, что вы сообщите нам, что из этого вышло, – отвечает Дэн. – Если сможете. Я был копом, и Брэд работает с копами. Вероятно, нет нужды говорить вам, что эта встреча может быть опасна. Будет опасна.

– Я знаю, – тихо отвечает Холли. – Я работаю с бывшим копом. – И работала с другим, который был лучше, думает она.

– Вы будете осторожны?

– Я постараюсь, – отвечает Холли, но она знает, что всегда наступает момент, когда об осторожности приходится забывать. Джером говорил о птице, которая разносит зло, как вирус. Мерзкой и заиндевело-серой. И если ты хочешь поймать ее и свернуть ей долбаную шею, в какой-то момент тебе приходится забыть об осторожности. Холли не думает, что это случится завтра – но случится достаточно скоро.

Скоро.

16

Джером превратил помещение над гаражом Робинсонов в личный кабинет, где и работает над книгой о своем прапрадеде Элтоне, известном также как Черный Филин. Пишет он ее и в этот вечер, когда появляется Барбара и спрашивает, не помешала ли она. Джером отвечает, что не прочь прерваться. Они берут по коле из маленького холодильника, что стоит под скатом крыши.

– Где она? – спрашивает Барбара.

Джером вздыхает.

– Не как продвигается твоя книга, Джей? Не нашел ли ты этого шоколадного лабрадора, Джей? А я, между прочим, нашел. Живым и здоровым.

– Молодец. И как продвигается твоя книга, Джей?

– Я на странице девяносто три, – отвечает он и взмахивает руками. – Лечу на всех парусах.

– Это тоже хорошо. Так где она?

Джером достает из кармана мобильник, касается иконки приложения «Веб-Дозорный»[26].

– Смотри сама.

Барбара всматривается в экран.

– В аэропорту Портленда? Портленда, штат Мэн? И что она там делает?

– Почему бы тебе не позвонить ей и не спросить? – говорит Джером. – Просто скажи: «Джером установил программу отслеживания на твой телефон, поскольку тревожится о тебе, так что ты там задумала?» Давай, девочка. Думаешь, ей это понравится?

– Шутишь? – Барбару передергивает. – Она взбесится. Это плохо, но она еще и обидится, а это хуже. Кроме того, мы знаем, с чем это связано. Так?

Джером предположил – только предположил, – что Барбара, придя в квартиру Холли за фильмами для школьного доклада, могла бы заглянуть в ее домашний компьютер, посмотреть, что в последнее время интересовало Холли. Если, конечно, пароль на ее домашнем компьютере такой же, как тот, что она использовала на работе.

Так и вышло. И пусть Барбара чувствовала себя не в своей тарелке, проглядывая историю поисковых запросов подруги, она это сделала. Потому что Холли сильно изменилась после поездки в Оклахому, а потом в Техас, где ее чуть не убил рехнувшийся коп по имени Джек Хоскинс. В той истории крылось гораздо больше, чем было известно широкой общественности, и они оба это знали, но Холли отказывалась говорить о том, что произошло в пещере. И поначалу казалось, что это даже хорошо: затравленность мало-помалу уходила из глаз Холли. Она стала почти нормальной… По крайней мере нормальной по меркам Холли. А теперь она уехала, занявшись чем-то таким, о чем отказывалась говорить.

Вот Джером и решил следить за местонахождением Холли с помощью приложения «Веб-Дозорный».

А Барбара заглянула в историю поисковых запросов на домашнем компьютере Холли.

И Холли – доверчивая душа, когда дело касалось ее друзей, – историю эту не стерла.

Барбара обнаружила, что Холли просматривала много трейлеров выходящих на экраны фильмов, заглядывала в «Гнилые помидоры» и «Хаффингтон пост», несколько раз посетила сайт знакомств «Сердца и друзья» (кто бы мог подумать), но в центре ее интересов в последнее время был взрыв в средней школе имени Альберта Макриди. Внимание Холли привлек Чет Ондовски, новостной репортер телестанции Дабл-ю-пи-и-эн в Питсбурге, ресторан «У Клаусона» в Пьер-Виллидж, штат Пенсильвания, и человек по имени Фред Финкель, как выяснилось, оператор Дабл-ю-пи-и-эн.

Со всем этим Барбара пришла к Джерому и спросила, не думает ли он, что Холли на грани нервного срыва, возможно, вызванного взрывом в школе Макриди. «Может, ей вспомнился другой взрыв, устроенный Брейди Хартсфилдом, при котором погибла ее кузина Джейни?»

На основании ее поисков в Сети Джером, конечно, подумал, что Холли вышла на след какого-то мерзавца, но еще один вариант показался – по крайней мере ему – не менее правдоподобным.

– «Сердца и друзья», – говорит он теперь сестре.

– И что?

– Тебе не пришло в голову, что Холли могла, только не ахай, кем-то увлечься? Решила встретиться с парнем, с которым переписывалась?

Барбара смотрит на него, открыв рот. Уже собирается рассмеяться, но сдерживается. Потом говорит:

– Хм-м-м.

– И как тебя понимать? – спрашивает Джером. – Поделись тем, что знаешь. Ты болтаешь с ней о вашем, о девичьем…

– Сексист.

Он пропускает это мимо ушей.

– Есть ли у нее приятель мужского пола? Сейчас или вообще?

Барбара задумывается.

– Знаешь, мне так не кажется. По-моему, она все еще девушка.

У Джерома тут же возникает мысль: А как насчет тебя, Барб? – но некоторые вопросы старшие братья не должны задавать своим восемнадцатилетним сестрам.

– Она не лесбиянка, – торопливо добавляет Барбара. – Не пропускает ни одного фильма с Джошем Бролином, а два года назад, когда мы смотрели ту глупую киношку про акул[27], она буквально застонала, когда Джейсон Стэйтем появился без рубашки. Ты действительно думаешь, что она отправилась в Мэн на свидание?

– Интрига закручивается. – Он всматривается в экран мобильника. – Она не в аэропорту. Если увеличить масштаб, видно, что она в «Эмбасси сьютс». Вероятно, пьет шампанское с каким-нибудь парнем, который любит замороженное дайкири, и прогуливается с ним под лунным светом, обсуждая классические фильмы.

Барбара делает вид, будто собирается врезать ему по носу, но в последний момент разжимает кулак.

– Вот что я тебе скажу, – продолжает Джером. – Думаю, нам лучше оставить ее в покое.

– Правда?

– Думаю, да. Не следует забывать, что она пережила Брейди Хартсфилда. Дважды. И что бы ни произошло в Техасе, она прошла через это. Со стороны она, возможно, кажется хлипкой, но внутри – крепкая сталь.

– Я тебя поняла, – кивает Барбара. – Но я сама себе противна… из-за того, что залезла в ее компьютер.

– От этого я чувствую то же самое, – говорит Джером, постукивая пальцем по мигающей точке на экране, которая отмечает отель «Эмбасси сьютс». – Сегодня ничего делать не буду, а завтра утром поглядим. Если ощущения останутся такими же, я его удалю. Она – хорошая женщина. Смелая. И одинокая.

– А ее мать – ведьма, – добавляет Барбара.

С этим Джером спорить не собирается.

– Может, нам лучше оставить ее в покое. Пусть само рассосется, что бы это ни было.

– Может, и следует. – Но вид у Барбары несчастный.

Джером наклоняется вперед.

– В одном у меня сомнений нет, Барб. Она никогда не узнает, что мы следили за ней. Так?

– Никогда, – кивает Барбара. – И о том, что я залезала в ее компьютер.

– Отлично. С этим разобрались. Теперь я могу вернуться к работе? Хочу сделать еще две странички до того, как отрублюсь.

17

Холли отрубаться рано, она только собирается приступить к серьезной вечерней работе. Думает о том, чтобы еще раз преклонить колени в молитве, но решает, что это лишь оттягивание неизбежного. Бог помогает тем, кто помогает себе сам.

У раздела новостных выпусков «Чет начеку», который ведет Чет Ондовски, есть свой сайт, люди, которым есть что сказать, могут позвонить туда по бесплатному номеру, начинающемуся с 800. Эта линия обслуживается двадцать четыре часа в сутки, а на сайте указано, что все звонки строго конфиденциальны.

Холли делает глубокий вдох и звонит. Ей отвечают после первого гудка.

– «Чет начеку», говорит Моника, чем я могу вам помочь?

– Моника, мне нужно поговорить с мистером Ондовски. Дело срочное.

Женщина реагирует без задержки, уверенно. Холли не сомневается, что у женщины есть сценарий, предусматривающий самые различные варианты, и сценарий этот сейчас перед ней.

– Сожалею, мэм, но у Чета или закончился рабочий день, или он на выезде. Буду рада, если вы сообщите мне вашу контактную информацию, которую я ему передам. Также не помешает информация о вашей потребительской жалобе.

– Жалоба не совсем потребительская, – отвечает Холли, – но насчет потребления. Вас не затруднит ему это передать?

– Мэм? – Моника явно озадачена.

– Мне нужно поговорить с ним, и не позже девяти вечера. Скажите ему, что речь пойдет о Поле Фримане и авиационной катастрофе. Записали?

– Да, мэм. – Холли слышит, как щелкают клавиши.

– Скажите ему, что речь также пойдет о Дейве Ван Пелте из Далласа и Джиме Эвери из Детройта. И скажите, это очень важно, что не останется без внимания и Филип Хэннигэн с ночным клубом «Пульс».

Тут Моника перестает печатать.

– Это там мужчина расстрелял…

– Да, – говорит Холли. – Скажите ему, что он должен позвонить не позже девяти, иначе я передам всю эту информацию в другое место. И не забудьте сказать, что речь пойдет не о потребителях, а о потреблении. Он поймет.

– Мэм, я все передам, но не могу гарантировать…

– Если передадите, он позвонит, – отвечает Холли, надеясь, что права. Потому что «плана Б» у нее нет.

– Мне нужна ваша контактная информация, мэм.

– Номер телефона высветился у вас на экране, – говорит Холли. – Я буду ждать звонка мистера Ондовски и назову ему свое имя. Приятного вам вечера.

Холли заканчивает разговор, вытирает пот со лба, проверяет «Фитбит». Пульс восемьдесят девять. Неплохо. Было время, когда после такого звонка пульс у нее превысил бы сто пятьдесят. Она смотрит на часы. Без четверти семь. Достает книгу из дорожной сумки, тут же убирает обратно. Она слишком напряжена, чтобы читать. Поэтому кружит по номеру.

Телефон звонит без четверти восемь, когда она в ванной, без блузки, моет подмышки (дезодорантом она не пользуется; гидроксохлорид алюминия вроде бы безопасен, но у нее есть сомнения). Два глубоких вдоха, короткая молитва: Господи, помоги мне не облажаться, – и она отвечает.

18

На экране высвечено «НОМЕР НЕИЗВЕСТЕН». Холли не удивлена. Он звонит с личного мобильника, а может, с одноразового предоплаченного телефона.

– Это Чет Ондовски, с кем я говорю? – Голос дружелюбный, мягкий, уверенный. Голос ветерана теленовостей.

– Меня зовут Холли. Это все, что вам сейчас нужно знать. – Она думает, что пока ее голос звучит правильно. Включает «Фитбит». Пульс девяносто восемь.

– Так в чем дело, Холли? – Заинтересованно. Приглашая поделиться сокровенным. Совсем не тот голос, что сообщал о кровавом кошмаре в городке Пайнборо. Это Чет-Начеку, желающий узнать, как человек, который мостил вашу подъездную дорожку, вдруг изменил оговоренную цену или как энергетическая компания выставила счет за киловатты, которые вы не сжигали.

– Я думаю, вы знаете, но давайте убедимся. Я намерена послать вам фотографии. Дайте мне ваш электронный адрес.

– Если вы заглянете на сайт «Чет начеку», то найдете…

– Ваш личный электронный адрес. Потому что вы не хотите, чтобы их увидел кто-то еще. Точно не хотите.

Пауза, достаточно длинная, чтобы Холли подумала, что потеряла его, но потом Чет диктует адрес. Она записывает его на листке с логотипом «Эмбасси сьютс».

– Я все посылаю прямо сейчас. Обратите особое внимание на спектрографический анализ и фотографию Филипа Хэннигэна. Перезвоните мне через пятнадцать минут.

– Холли, это крайне необыч…

– Это вы крайне необычный, мистер Ондовски. Ведь так? Позвоните мне через пятнадцать минут, а не то эта информация станет публичной. Время пойдет, как только я отправлю мое письмо.

– Холли…

Она обрывает разговор и роняет мобильник на ковер. Наклоняется, голова между колен, лицо закрыто руками. Никаких обмороков, говорит она себе. Никаких долбаных обмороков.

Как только Холли берет себя в руки, насколько можно взять себя в руки при подобных напряженных обстоятельствах, она открывает ноутбук и посылает материалы, полученные от Брэда Белла. Обходится без письма. Фотографии и есть письмо.

Потом ждет.

Экран мобильника загорается через одиннадцать минут. Она хватает его сразу, но принимает звонок лишь после четвертого гудка.

Теперь никаких приветствий.

– Это ничего не доказывает. – По-прежнему голос ветерана теленовостей, но теплоты нет и в помине. – Вы это знаете, так?

– Подождите, пока люди сравнят вас в ипостаси Филипа Хэннигэна с вами у школы с посылкой в руках. Ложные усы никого не обманут. Подождите, пока они сравнят спектрограмму голоса Филипа Хэннигэна со спектрограммой Чета Ондовски.

– Кого вы подразумеваете под «ними», Холли? Полицию? Вас там только высмеют.

– Нет, не полицию, – отвечает Холли. – У меня есть варианты получше. Если не заинтересуется Ти-эм-зет, обращусь в «Пожирателя сплетен». Или в «Глубокий прыжок». Или в «Доклад Драджа». Их всегда интересуют истории о необычном. А на телевидении есть «Оборотная сторона» и «Селеб». Но знаете, куда я обращусь в первую очередь?

Молчание на другом конце. Но Холли слышит его дыхание.

Оно дышит.

– Есть еще «Взгляд изнутри», – продолжает она. – Историю «Ночного летуна» они мусолили год. «Тощего» – два года. Выдоили обе полностью. И тираж у них больше трех миллионов. Они это проглотят.

– Никто не поверит в это дерьмо.

Это ложь, и они оба это знают.

– Они поверят. Информации у меня много, мистер Ондовски. Насколько мне известно, вы, репортеры, называете это «не для печати», и когда все это выплывет наружу – если выплывет, – люди всерьез займутся вашим прошлым. Всеми вашими прошлыми. Ваша легенда не просто развалится, она взорвется. – Как бомба, которую ты подложил, чтобы убить тех детей, думает она.

Никакой реакции.

Холли грызет костяшки пальцев и ждет. Это трудно, но она справляется.

Наконец он спрашивает:

– Где вы взяли эти фотографии? Кто вам их дал?

Холли знала, что такой вопрос последует, и знала, что придется бросить ему кость.

– Человек, который следил за вами долгое время. Вы его не знаете и никогда не найдете, да и тревожиться из-за него вам нет нужды. Он очень старый. Кто должен вызывать у вас тревогу, так это я.

Еще одна долгая пауза. Одна костяшка уже кровоточит. Наконец Холли слышит вопрос, которого ждет:

– Чего вы хотите?

– Я скажу вам завтра. Вы встретитесь со мной в полдень.

– У меня задание…

– Отмените, – командует женщина, которая когда-то шла по жизни ссутулясь и с опущенной головой. – Теперь ваше задание – встреча со мной. И я не хочу, чтобы вы его провалили.

– Где?

Холли готова к этому вопросу. Она провела необходимую работу.

– Ресторанный дворик «Монровилл-молла». Это менее чем в пятнадцати милях от вашей телестанции, так что удобно для вас и безопасно для меня. Зайдите в «Сбарро», оглядитесь и увидите меня. Я буду в коричневой кожаной куртке поверх розовой водолазки. Буду есть пиццу и запивать кофе из чашки с логотипом «Старбакс». Если вы не появитесь до пяти минут первого, я уйду и начну предлагать желающим мой товар.

– Вы чокнутая, и никто вам не поверит. – В его голосе нет уверенности, но нет и страха. Только злость. Это нормально, думает Холли, с этим можно работать.

– Кого вы стараетесь убедить, мистер Ондовски? Меня или себя?

– Вы та еще штучка, мадам. Вам это известно?

– За мной будет приглядывать друг, – говорит она. Неправда, но Ондовски этого не узнает. – Он не в курсе дела, не волнуйтесь, но будет приглядывать за мной. – Пауза. – И за вами.

– Чего вы хотите? – вновь спрашивает он.

– Завтра, – отвечает она и заканчивает разговор.

Позже, забронировав билет в Питсбург на следующее утро, она лежит в кровати, надеясь уснуть, но не слишком на это рассчитывая. Она задается вопросом – задавалась им, когда придумывала свой план, – действительно ли ей нужно встречаться с ним лицом к лицу? Она думает, что да. Она убедила Ондовски, что у нее достаточно компромата на него (как сказал бы Билл). Теперь ей надо взглянуть ему в глаза и дать шанс на спасение. Она должна убедить его, что готова пойти на сделку. И что это за сделка? Первая идея заключалась в том, чтобы сказать ему, что она хочет стать такой же, как он, хочет жить… может, не вечно, это слишком, но сотни лет. Поверит ли он – или решит, что она обманывает его? Слишком рискованно.

Тогда деньги. Да, пожалуй.

В это он поверит, потому что слишком долго наблюдал за человеческим обществом. Глядя на него сверху вниз. Ондовски верит, что низшие существа, стадо, которое он иногда прореживает, всегда все сводит к деньгам.

Засыпает Холли уже после полуночи. Ей снится пещера в Техасе. Снится существо, которое выглядит как человек, пока Холли не ударяет его носком, наполненным стальными шариками, и голова проваливается, как декоративный фасад, каковым она и являлась.

Холли плачет во сне.

17 декабря 2020 г.

1

Отличница выпускного класса средней школы Хоутона, Барбара Робинсон может делать что пожелает во время, отведенное на самостоятельные занятия, в тот день – с девяти часов до без десяти десять. Едва звонок возвещает окончание урока «Первые английские писатели», она направляется в художественную мастерскую, пустующую в этот час, достает из заднего кармана мобильник и звонит Джерому. По голосу понимает, что разбудила его. Думает: вот она, писательская жизнь.

Времени Барбара не теряет:

– Где она этим утром, Джей?

– Не знаю, – отвечает он. – Я удалил шпиона.

– Правда?

– Правда.

– Ну… ладно.

– Так я могу спать дальше?

– Нет, – заявляет Барбара. Она встала без четверти семь, а страдать в одиночку – удовольствие маленькое. – Пора подниматься и хватать мир за яйца.

– Ну ты выдала, сестра, – говорит он и обрывает связь.

Барбара стоит у скверной акварели какого-то ребенка – вроде бы это озеро, – смотрит на мобильник, хмурится. Вероятно, Джером прав. Холли отправилась на встречу с каким-то парнем, которого нашла на сайте знакомств. Не для того, чтобы потрахаться, это не для Холли, но ради человеческого общения. Чтобы раскрыться, как, без сомнения, неоднократно советовала ее психотерапевт. В это Барбара может поверить. Портленд, в конце концов, в пятистах милях от той школы, где прогремел заинтересовавший Холли взрыв. Может, и дальше.

Поставь себя на ее место, размышляет Барбара, разве тебе не нужна личная жизнь? Разве ты не взбесишься, узнав, что твои друзья – твои так называемые друзья – шпионят за тобой?

Холли этого не узнает, но разве по сути это что-то меняет?

Нет.

Она все еще тревожится (немного тревожится)?

Да. Но с некоторыми тревогами приходится жить.

Барбара сует мобильник в карман и решает пойти в музыкальный класс, поупражняться на гитаре до «Американской истории двадцатого столетия». Она пытается разучить мелодию старого соула Уилсона Пикетта. Освоить баррэ нелегко, но она справится.

Выйдя из музыкального класса, она чуть не сталкивается с Джастином Фрейлендером, одиннадцатиклассником, одним из основателей школьной команды компьютерных фанатов, который, согласно слухам, втюрился в нее. Она ему улыбается, и Джастин мгновенно краснеет как помидор, на что способны только белые парни. Слухи подтверждаются. И внезапно до Барбары доходит, что это судьба.

– Эй, Джастин, – говорит она. – Я подумала, что ты можешь мне кое с чем помочь. – И достает из кармана мобильник.

2

Пока Джастин Фрейлендер изучает мобильник Барбары (о боже, все еще теплый от пребывания в заднем кармане), самолет Холли приземляется в международном аэропорту Питсбурга. Десять минут спустя она в очереди у стойки «Ависа». «Убер» дешевле, но в такой ситуации иметь свои колеса – это правильно. Через год после прихода Пита Хантли в агентство «Найдем и сохраним» Холли с Питом прошли курс вождения, призванный научить, как наблюдать за подозрительным автомобилем и уходить от преследования. Для него – повторение пройденного, для нее – в новинку. Она сомневается, что сегодня столкнется с первым, но применение на практике второй части курса не исключено. У нее встреча с опасным человеком.

Она паркуется на стоянке отеля при аэропорте, чтобы убить время. Вновь думает: я прибуду слишком рано даже на собственные похороны. Звонит матери. Шарлотта не отвечает, но это не значит, что она не слышит звонка. Перевод на голосовую почту – один из ее излюбленных способов наказать дочь, показать, что та провинилась. Потом Холли звонит Питу, который спрашивает, где она и когда вернется. Думая о Дэне и его внуке, который «законченный гей», Холли говорит, что гостит у друзей в Новой Англии и вернется в офис в понедельник с утра пораньше.

– Уж возвращайся, – отвечает Пит. – Во вторник ты даешь показания под присягой, а в среду рождественская вечеринка в офисе. Я рассчитываю поцеловать тебя под омелой.

– Ф-у-у-у, – говорит Холли, но улыбается.

В «Монровилл-молл» она приезжает в четверть двенадцатого и заставляет себя просидеть в автомобиле еще пятнадцать минут, по очереди включая «Фитбит» (пульс чуть выше ста) и молясь о силе и спокойствии. А также о том, чтобы выглядеть и говорить убедительно.

В половине двенадцатого она входит в торговый центр и неспешно шагает вдоль магазинов – «Джимми Джаз», «Клатч», «Коляски Бубалу», – поглядывая на витрины. Не оценивая товар, но в надежде поймать отражение Чета Ондовски, если тот выслеживает ее. И это будет Чет. Другая его ипостась, которого она называет Джорджем, сейчас самый разыскиваемый человек в Америке. Холли предполагает, что может быть и третий шаблон, но считает это маловероятным. Он использует свиное лицо и лисье лицо, так зачем ему что-то еще?

Без десяти двенадцать она встает в очередь «Старбакса» за чашкой кофе, потом в очередь «Сбарро» за куском пиццы, который совсем не хочет. Холли расстегивает коричневую куртку, чтобы показалась розовая водолазка, потом идет к пустующему столику. Хотя время ланча, в ресторанном дворике таких столиков много, больше, чем она ожидала, и ее это тревожит. Да и в торговом центре маловато покупателей, хотя сейчас самое время для рождественских покупок. Похоже, в эти тяжелые времена большинство отдает предпочтение «Амазону».

Полдень. Молодой парень в крутых солнцезащитных очках и стеганой куртке (на застежке-молнии болтаются, весело позвякивая, два карабинчика) замедляет шаг, словно собирается заговорить с ней, потом проходит мимо. Холли испытывает облегчение. Она не умеет отшивать назойливых ухажеров, у нее никогда не было такой необходимости.

В пять минут первого она начинает думать, что Ондовски не придет. Потом, в семь минут первого, за ее спиной раздается мужской голос, обволакивающий, теплый – «мы-тут-все-друзья» – голос телевизионного профи:

– Привет, Холли.

Она подпрыгивает и чуть не разливает кофе. Это тот самый молодой человек в крутых солнцезащитных очках. Поначалу она думает, что это все-таки третий шаблон, но потом он снимает очки, и она видит, что это Ондовски. Лицо более угловатое, складок около рта нет, глаза посажены ближе друг к другу (для телевидения это минус), но это он. И он вовсе не молод. Кожа на лице гладкая, но Холли чувствует морщины и складки, думает, что их множество. Маскировка хорошая, но с такого близкого расстояния напоминает ботокс или пластическую хирургию.

Потому что я знаю, думает Холли. Я знаю, кто он.

– Я подумал, будет лучше, если я чуть изменю внешность, – говорит он. – Когда я Чет, меня часто узнают. Тележурналисты – не Том Круз, но… – Мысль завершает скромное пожатие плечами.

Теперь, когда он снял очки, Холли видит кое-что еще: глаза мерцают, словно они под водой… или их нет вовсе. И что-то похожее происходит с его ртом. Холли думает о том, как выглядит «картинка», когда ты смотришь 3D-фильм и снимаешь очки.

– Вы это видите, да? – Голос по-прежнему теплый и дружелюбный. Хорошо сочетается с легкой улыбкой в уголках рта. – Большинство людей – нет. Это переход. Через пять минут, максимум десять, все уйдет. Мне пришлось приехать сюда прямо с телестанции. Вы создали мне проблемы, Холли.

Она осознает, что слышит коротенькие паузы, когда он время от времени прижимает кончик языка к нёбу, чтобы не допустить шепелявости.

– Это напомнило мне старую песню Трэвиса Тритта. – Ее голос звучит достаточно спокойно, но она не может оторвать взгляда от его глаз, где склеры мерцают, превращаясь в радужку, а радужка мерцает, превращаясь в зрачок. На какое-то время они – страны с переменчивыми границами. – Она называется «Вот тебе четвертак, позвони тому, кого это волнует»[28].

Он улыбается, губы расходятся слишком широко, а потом резко смыкаются. Мерцание глаз остается, но рот уже трансформировался. Ондовски смотрит влево, где пожилой мужчина в куртке с капюшоном и твидовой кепке читает журнал.

– Это ваш друг? Или женщина, которая подозрительно долго стоит у витрины «Двадцать один навсегда»?

– Может, оба, – отвечает Холли. Теперь, когда встреча произошла, она в норме. Или почти. Эти глаза тревожат и дезориентируют. У нее разболится голова, если долго в них смотреть, но отвести взгляд… Он воспримет это как слабость. И так оно и будет.

– Вы знаете меня, но я знаю только ваше имя. Какова вторая часть?

– Гибни. Холли Гибни.

– И чего вы хотите, Холли Гибни?

– Триста тысяч долларов.

– Шантаж. – Он покачивает головой, словно она его разочаровала. – Вы знаете, что такое шантаж, Холли?

Она помнит один из постулатов покойного Билла Ходжеса: «Ты не отвечаешь на вопросы преступника. Преступник отвечает на твои вопросы». Поэтому она просто садится и ждет, ее маленькие руки сложены рядом с нежеланным куском пиццы.

– Шантаж – это арендная плата, – говорит он, усаживаясь напротив. – Причем это не аренда с правом выкупа, афера, которую Чет-Начеку знает очень хорошо. Допустим, у меня есть триста тысяч долларов, которых у меня нет. Существует большая разница между заработками тележурналиста и телеактера. Но допустим.

– Допустим, вы живете здесь очень-очень давно, – говорит Холли, – и все это время откладываете деньги. Допустим, так вы финансируете ваш… – Ваш что? – Ваш образ жизни. Прикрываете свое прошлое. Приобретаете подложные документы и так далее.

Он улыбается. У него обаятельная улыбка.

– Хорошо, Холли Гибни, допустим. Но главная проблема для меня остается: шантаж – это арендная плата. Когда триста тысяч закончатся, вы вернетесь ко мне с этими отредактированными в «Фотошопе» фотографиями и подкорректированными на компьютере спектрограммами голосов, чтобы снова угрожать мне разоблачением.

Холли к этому готова. Она и без Билла знает, что лучшая выдумка – та, что по большей части состоит из правды.

– Нет, – отвечает она. – Триста тысяч – это все, что я хочу, потому нужно мне ровно столько. – Пауза. – Хотя есть еще один момент.

– И какой же? – В приятном, вышколенном телевизионными репортажами голосе появляются пренебрежительные нотки.

– Пока давайте ограничимся денежной стороной. Недавно у моего дяди Генри диагностировали болезнь Альцгеймера. Сейчас он в доме престарелых, который специализируется на уходе и лечении таких стариков. Удовольствие это дорогое, но проблема в том, что ему там очень не нравится, его это расстраивает, и моя мать хочет привезти дядю домой. Но заботиться о нем она не сможет. Думает, что сможет, но не получится. Она сама стареет, у нее тоже проблемы со здоровьем, и дом необходимо перестроить под инвалида. – Она думает о Дэне Белле. – Пандусы, транспортировочный стул, специальная кровать, но это мелочи. Я хочу организовать для него круглосуточное дежурство, включая присутствие днем дипломированной медсестры.

– Какие дорогие планы, Холли Гибни. Похоже, вы очень любите своего старого дядюшку.

– Да, люблю, – отвечает Холли.

Это правда, пусть даже иногда от него одна головная боль. Любовь – это дар. А еще цепь с наручниками на концах.

– Его физическое состояние оставляет желать лучшего. Главная проблема – хроническая сердечная недостаточность. – Она вновь черпает вдохновение от Дэна Белла. – Он в инвалидном кресле и с кислородной подушкой. Может прожить два года. Может три. По моим расчетам, трехсот тысяч долларов должно хватить на пять.

– А если он проживет шесть, вы вернетесь ко мне.

Она думает о Фрэнке Питерсоне, убитом другим чужаком во Флинт-Сити. Убитом ужасным, крайне болезненным способом. И внезапно ее охватывает ярость по отношению к Ондовски. К нему, к его вышколенному репортерскому голосу, к его снисходительной улыбке. Он же какашка. Только какашка – это мягко сказано. Холли наклоняется вперед, фиксирует взгляд на его глазах (которые, слава богу, завершают трансформацию).

– Послушай меня, ты, кусок говна, который убивает детей. Я не хочу просить тебя о большей сумме. Я не хотела просить тебя и об этой сумме. Не могу поверить, что действительно собираюсь дать тебе выйти сухим из воды, но если ты не сотрешь с лица эту долбаную улыбку, я могу и передумать.

Ондовски подается назад, словно ему влепили пощечину, и улыбка исчезает. Обращались ли к нему так когда-либо? Возможно, но очень давно. Он – уважаемый телерепортер! Когда он Чет-Начеку, жуликоватые подрядчики и владельцы аптек трясутся при его приближении! Его брови (очень редкие, замечает Холли, словно волосы действительно не хотят там расти) сдвигаются.

– Вы не имеете права…

– Заткнись и слушай меня, – говорит Холли тихо, но жестко. Еще больше наклоняется вперед, не просто вторгаясь в его личное пространство, но угрожая ему. Такую Холли ее мать никогда не видела, хотя за последние пять или шесть лет Шарлотта повидала достаточно, чтобы считать свою дочь незнакомкой, может, даже оборотнем. – Ты слушаешь? Тебе лучше слушать, а не то я закончу этот разговор и уйду. Я не получу трехсот тысяч от «Взгляда изнутри», но готова спорить, что получу пятьдесят, а это больше, чем ничего.

– Я слушаю. – В «слушаю» – коротенькая пауза. Но чуть длиннее, чем обычно. Потому что он встревожился, предполагает Холли. Хорошо. Он ей таким и нужен. Встревоженным.

– Триста тысяч долларов. Наличными. Купюры по пятьдесят и сто. Положи их в коробку вроде той, что принес в школу Макриди, и можешь обойтись без рождественских наклеек и фальшивой униформы. Принесешь деньги мне на работу, в субботу, в шесть вечера. На сбор денег у тебя есть вторая половина сегодня и весь завтрашний день. Приходи вовремя, не опаздывай, как сегодня. Если опоздаешь, твоя песенка спета. Запомни, я готова отменить сделку. Меня от тебя тошнит. – Это правда, и Холли думает, что, включи она сейчас «Фитбит», тот показал бы, что пульс у нее под сто семьдесят.

– Чисто для информации, где вы работаете? И чем занимаетесь?

Ответить на эти вопросы – все равно что подписать себе смертный приговор, если она облажается, и Холли это знает, но отступать поздно.

– Фредерик-билдинг, – отвечает она, называет город. – В субботу, в шесть вечера, перед Рождеством, все здание будет в нашем распоряжении. Пятый этаж. «Найдем и сохраним».

– И что такое «Найдем и сохраним»? Коллекторское агентство? – Он морщит нос, словно уловил дурной запах.

– Этим мы тоже занимаемся, – признает Холли. – Среди прочего. Но по большей части мы – сыскное агентство.

– Боже мой, вы – настоящий частный детектив? – Хладнокровие вернулось к нему в достаточной степени для того, чтобы он смог саркастически похлопать себя по груди в области сердца. (Если оно у него и есть, думает Холли, то черное.)

Она не собирается ему подыгрывать.

– Шесть часов, пятый этаж. Триста тысяч долларов. Купюры по пятьдесят и сто, в коробке. Воспользуйтесь черным ходом. Позвоните мне, когда подойдете, и я пришлю вам код замка.

– Там есть камера?

Вопрос Холли не удивляет. Он – телевизионный репортер. В отличие от чужака, который убил Фрэнка Питерсона, камеры – его жизнь.

– Камера есть, но она сломана. После ледяного дождя в начале месяца. Ее еще не починили.

Она видит, что он ей не верит, но это чистая правда. Эл Джордан, техник-смотритель здания, – лентяй, которого следовало давным-давно уволить (по скромному мнению как ее, так и Пита). И дело не только в камере над дверью черного хода. Если бы не Джером, люди из офисов восьмого этажа поднимались бы на работу пешком.

– А вот металлодетектор за дверью работает. Он встроен в стены, поэтому его не обойдешь. Если вы придете раньше, я узнаю. Если принесете пистолет, тоже узнаю. Следите за ходом моих мыслей?

– Да. – Больше никаких улыбок. И ей не нужно быть телепатом, чтобы знать: он считает ее назойливой, надоедливой сукой. Холли это устраивает. Все лучше, чем размазня, которая боится собственной тени.

– Подниметесь на лифте. Я его услышу, он шумный. Буду ждать вас в коридоре. Там и обменяемся. Все материалы будут на флешке.

– И как сработает обмен?

– Сейчас об этом не будем. Просто верьте, что все сработает и мы разбежимся.

– Вы полагаете, я должен вам довериться?

Очередной вопрос, на который она не собирается отвечать.

– Давайте поговорим о том, что еще мне нужно от вас. – На этом она либо поставит точку… либо нет.

– О чем именно? – Теперь его голос звучит почти обиженно.

– Старик, о котором я вам говорила, тот, что вас вычислил…

– Как? Как он это сделал?

– Это тоже не важно. Главное, он следил за вами годы. Десятилетия.

Холли пристально наблюдает за выражением его лица и удовлетворена тем, что видит: шок.

– Он вас не трогал, потому что считал гиеной. Или вороной. Падальщиком. Существом неприятным, но частью… я не знаю, экосистемы, что ли. Но потом вы решили, что этого недостаточно, так? Подумали, а чего ждать трагедии, бойни, когда можно устроить ее самому. Правильно?

Никакой реакции Ондовски. Он просто смотрит на нее, и хотя его глаза больше не мерцают, они ужасны. Это ее смертный приговор, все так, и она не просто ставит под ним подпись. Она пишет его собственноручно.

– Вы делали это раньше?

Долгая пауза. И когда Холли решает, что ответа не дождется – а это само по себе будет ответом, – он произносит:

– Нет. Но я был голоден. – И улыбается. Ей от этой улыбки хочется кричать. – Вы выглядите испуганной, Холли Гибни.

Нет смысла это отрицать.

– Я испугана. Но еще я полна решимости. – Она вновь наклоняется, вторгаясь в его личное пространство. Это одна из самых сложных вещей, что она когда-либо проделывала. – Поэтому вот второе условие. На этот раз я тебя отпущу, но никогда больше этого не делай. Если сделаешь, я узнаю.

– И что тогда? Снова выйдете на охоту за мной?

Холли не отвечает.

– Сколько у вас копий этих материалов, Холли Гибни?

– Только одна, – отвечает Холли. – Все на флешке, и я отдам ее вам в субботу вечером. Но! – Она наставляет на него палец, радуясь, что он не дрожит. – Я знаю ваше лицо. Я знаю оба ваших лица. Я знаю ваш голос, возможно, знаю о вас то, чего не знаете вы сами. – Она думает о паузах, призванных скрыть шепелявость. – Идите своим путем, ешьте падаль, но если я хотя бы заподозрю, что из-за вас случилась еще одна трагедия, еще одна школа Макриди, тогда да, я устрою охоту за вами. Выслежу вас и взорву вашу жизнь.

Ондовски оглядывает почти опустевший ресторанный дворик. И старик в твидовой кепке, и женщина, которая смотрела на манекены в витрине магазина «Двадцать один навсегда», ушли. У кафе быстрого обслуживания небольшие очереди, но все эти люди стоят к ним спиной.

– Не думаю, что кто-то наблюдает за нами, Холли Гибни. Я думаю, вы здесь одна. Я думаю, что могу перегнуться через столик и свернуть вашу цыплячью шею, прежде чем кто-то сообразит, что к чему. Двигаюсь я очень быстро.

Только бы он не заметил, что она в ужасе, а она в ужасе, потому что знает: он может это сделать. Вероятно, сделает, если заметит. Он опасен и разъярен. Поэтому она вновь заставляет себя наклониться вперед.

– Возможно, вашей быстроты не хватит, чтобы помешать мне выкрикнуть ваше имя, которое, не сомневаюсь, в большом Питсбурге знают все. Я тоже быстрая. Желаете рискнуть?

Секунду он размышляет или делает вид, что размышляет. Потом говорит:

– Суббота, шесть вечера, Фредерик-билдинг, пятый этаж. Я приношу деньги, вы отдаете мне флешку. Таков наш договор?

– Таков наш договор.

– И вы обо всем молчите.

– Если не будет еще одной школы Макриди – да. Если будет, я начну кричать обо всем, что знаю, с крыш. И буду кричать, пока кто-нибудь мне не поверит.

– Хорошо.

Он протягивает руку, но не слишком удивляется, когда Холли отказывается ее пожать. Даже прикоснуться к ней. Встает и опять улыбается. Той самой улыбкой, от которой ей хочется кричать.

– Школа была ошибкой. Теперь я это вижу.

Он надевает очки и проходит половину ресторанного дворика, прежде чем Холли успевает сообразить, что он ушел. Он не лгал насчет своей быстроты. Может, она сумела бы увернуться, если бы он перегнулся через маленький столик, но у нее есть в этом сомнения. Одно быстрое движение – и он бы ушел, оставив женщину, уткнувшуюся подбородком в грудь, словно задремавшую во время ланча. Однако это лишь отсрочка приговора.

Хорошо, сказал он. И ничего больше. Без колебаний, не спрашивая о гарантиях. Никаких вопросов о том, как она поймет, что будущий взрыв – в автобусе, поезде, торговом центре, таком, как этот, – и многочисленные жертвы не его рук дело.

Школа была ошибкой, сказал он. Теперь я это вижу.

Но ошибкой была она, той, которую следовало исправить.

Он не собирается мне платить, он собирается меня убить, думает Холли, когда несет нетронутый кусок пиццы и пустую чашку к ближайшему контейнеру для мусора. Потом смеется.

Как будто она с самого начала этого не знала?

3

На продуваемой ветром стоянке у торгового центра холодно. В разгар сезона рождественских покупок она должна быть забита, но половина парковочных мест пустует. Здесь Холли особенно остро ощущает свое одиночество. Машины стоят неравномерно, где-то кучкуются, где-то их нет вовсе, и там ветер разгуливается. От него немеет лицо, и приходится сгибаться, чтобы не унесло. Ондовски может прятаться среди машин, готовый выпрыгнуть из засады (двигаюсь я очень быстро) и схватить ее.

Последние десять шагов, отделяющих ее от арендованного автомобиля, Холли пробегает, а запрыгнув на водительское сиденье, нажимает кнопку блокировки дверей. С полминуты просто сидит, приходя в себя. С «Фитбитом» не сверяется, и без того уверена, что новости ей не понравятся.

Холли отъезжает от торгового центра, каждые несколько секунд смотрит в зеркало заднего вида. Она не верит, что за ней следят, но все равно использует освоенные ею способы ухода от погони. Береженого Бог бережет.

Холли знает, Ондовски предполагает, что она сегодня же вернется домой самолетом, поэтому собирается провести ночь в Питсбурге, а завтра уехать поездом. Заезжает на стоянку «Холидей инн экспресс» и, прежде чем зайти в отель, включает мобильник. На нем только одно сообщение – от матери.

«Холли, я не знаю, где ты, но с дядей Генри произошел несчастный случай в этих чертовых «Пологих холмах». Возможно, он сломал руку. Пожалуйста, позвони мне. Пожалуйста». Холли слышит огорчение матери и привычное обвинение: Ты была мне нужна и разочаровала меня. Опять.

Подушечка пальца уже в миллиметре от клавиши быстрого набора номера матери. Старые привычки умирают с трудом, от вбивавшегося с детства чувства вины избавиться сложно. Краска стыда залила лоб и щеки, горло сдавило. Слова, которые она готова сказать матери, уже на языке: Извини, мама. И почему нет? Всю жизнь она извиняется перед матерью, которая всегда прощает ее с лицом, на котором читается: Ох, Холли, ты никогда не изменишься. Можно не сомневаться, что ты и дальше будешь разочаровывать меня. Потому что у Шарлотты Гибни есть свои принципы.

На этот раз Холли думает, не нажимая клавишу.

Почему, собственно, она должна извиняться? За что? За то, что ее не было в доме престарелых, чтобы уберечь бедного, растерянного дядю Генри от перелома руки? За то, что она не ответила на звонок в ту самую минуту, в ту самую секунду, когда мать набрала ее номер, словно жизнь Шарлотты важнее всего, словно она реальна, а Холли – всего лишь отбрасываемая матерью тень?

Ей тяжело далась встреча с Ондовски лицом к лицу. Отказ от немедленного ответа на материнский cri de coeur[29] дается столь же тяжело, может, даже тяжелее, но она справляется. И хотя чувствует себя плохой дочерью, звонит в центр ухода за престарелыми «Пологие холмы». Говорит, кто она, и просит соединить с миссис Брэддок. Звонок ставят на удержание, и ей приходится страдать, слушая «Маленького барабанщика», пока трубку не берет миссис Брэддок. Холли думает, что эта музыка идеальна для самоубийства.

– Мисс Гибни! – восклицает миссис Брэддок. – Еще рано поздравлять вас с Рождеством?

– Отнюдь. Благодарю вас. Миссис Брэддок, мама позвонила и сказала, что с моим дядей произошел несчастный случай.

Миссис Брэддок смеется.

– Скорее счастливый случай! Я позвонила вашей матери и рассказала ей. Может, умственное состояние вашего дяди и не в полном порядке, но с рефлексами у него все отлично.

– Так что случилось?

– В первый день он не захотел выходить из своей комнаты, – говорит миссис Брэддок, – но это обычное дело. Наши новенькие всегда растеряны, а зачастую и огорчены. Иногда они огорчаются так сильно, что мы даем им что-нибудь успокаивающее. Вашему дяде это не потребовалось, и вчера он сам вышел из своей комнаты и направился в зал отдыха. Даже помог миссис Хетфилд с ее пазлом. Потом смотрел это шоу безумного судьи, которое ему нравится…

Джона Лоу, думает Холли и улыбается. Она сама не замечает, что постоянно посматривает в зеркала, дабы убедиться, что Чет Ондовски (двигаюсь я очень быстро) не подкрадывается к ней.

– …на полдник.

– Простите, – вставляет Холли. – Я отвлеклась.

– Я сказала, что когда передача закончилась, некоторые из них пошли в столовую на полдник. Ваш дядя шел с миссис Хетфилд, которой восемьдесят два года, и она не очень твердо стоит на ногах. Короче, она споткнулась и, падая, могла что-нибудь повредить, если бы Генри не подхватил ее. Сара Уитлок – одна из наших младших медсестер – сказала, что среагировал он очень быстро. «Как молния» – вот ее слова. Короче, он принял ее вес на себя и привалился к стене, на которой висел огнетушитель. В соответствии с законом штата, знаете ли. Заработал большой синяк, но спас миссис Хетфилд от сотрясения мозга, а может, и чего похуже. Она такая хрупкая.

– Дядя Генри ничего не сломал? Когда ударился об огнетушитель?

Миссис Брэддок вновь смеется.

– Господи, нет.

– Это хорошо. Скажите ему, что он – мой герой.

– Обязательно. И еще раз веселого Рождества.

– Раз тебя назвали Холли, веселиться нужно вволю, – говорит она. Эту замшелую остроту она пускает в ход на Рождество с двенадцати лет. Заканчивает разговор под смех миссис Брэддок, потом какое-то время смотрит на кирпичную стену «Холидей инн экспресс», скрестив руки на своей незавидной груди, в задумчивости сдвинув брови. Принимает решение и звонит матери.

– Ох, Холли, наконец-то! Где ты была? Мало мне волнений о моем брате, еще нужно волноваться о тебе?

Вновь возникает стремление сказать: «Извини», – и Холли напоминает себе, что извиняться ей не за что.

– У меня все в порядке, мама. Я в Питсбурге…

– В Питсбурге!

– …Но могу быть дома через два часа с небольшим, если движение не очень плотное и «Авис» позволит мне вернуть автомобиль в нашем городе. Моя комната готова?

– Она всегда готова, – отвечает Шарлотта.

Естественно, всегда, думает Холли. Ведь со временем я образумлюсь и вернусь домой.

– Отлично, – говорит она. – Я буду к ужину. Мы посмотрим телевизор, а завтра съездим к дяде Генри, если ты не…

– Я так о нем волновалась! – восклицает Шарлотта.

Но не настолько, чтобы прыгнуть за руль и поехать к нему, думает Холли. Потому что миссис Брэддок позвонила тебе, и ты все знаешь. Дело не в твоем брате. Тебе нужно вернуть дочь под свой каблук. С этим уже ничего не выйдет, и в глубине сердца ты это знаешь, но будешь и дальше продолжать пытаться. Это тоже дело принципа.

– Я уверена, мама, что с ним все хорошо.

– Они так говорят, но что еще им сказать? Эти заведения всегда начеку из-за возможных судебных исков.

– Мы к нему съездим и все увидим сами. Идет?

– Да, пожалуй. – Пауза. – Полагаю, ты уедешь после того, как мы побываем у него. Вернешься в тот город. – Подтекст: в Содом и Гоморру, средоточие греха и деградации. – Я останусь на Рождество одна, а ты пойдешь на рождественский обед к друзьям. – Включая того молодого чернокожего, который, судя по виду, торгует наркотиками.

– Мама. – Иногда Холли хочется кричать. – Робинсоны пригласили меня давным-давно. Сразу после Дня благодарения. Я тебе говорила, и ты сказала: отлично. – На самом деле Шарлотта сказала: Что ж, пожалуй, если ты считаешь, что должна.

– Тогда я думала, что Генри будет здесь.

– Я могу остаться и на ночь с пятницы на субботу. – Она может так поступить ради матери – и ради самой себя. Холли уверена, что Ондовски по силам выяснить, где она живет, и заявиться туда за двадцать четыре часа до оговоренной встречи, с мыслями об убийстве. – Мы можем встретить Рождество чуть раньше.

– Это будет прекрасно! – В голосе Шарлотты радость. – Я поджарю курицу. И приготовлю спаржу. Ты любишь спаржу!

Холли ненавидит спаржу, но говорить матери об этом бесполезно.

– Очень хорошо, мама.

4

Холли договаривается с «Ависом» (естественно, за дополнительную плату) и отправляется в путь, останавливаясь только для того, чтобы залить полный бак, съесть «Филе-О-Фиш» в «Макдоналдсе» и сделать пару звонков. Да, говорит она Джерому и Питу, с личными делами покончено. Большую часть выходных она проведет с матерью, и они навестят дядю Генри в его новом доме. В понедельник она выйдет на работу.

– Барбаре фильмы понравились, – говорит ей Джером, – но, по ее словам, в них только белые, и, глядя на них, можно решить, что черных просто не существует.

– Скажи ей, пусть отметит это в своем докладе, – отвечает Холли. – Я дам ей «Шафта», когда будет такая возможность. А теперь мне пора. Транспортный поток очень плотный, хотя я не понимаю, куда они едут. Я заходила в торговый центр, и он полупустой.

– В гости к родственникам, как и ты, – отвечает Джером. – Родственники – единственное, чего нельзя приобрести на «Амазоне».

Вернувшись на автостраду I-76, Холли внезапно осознает, что мать наверняка купила ей рождественские подарки, а у нее для Шарлотты ничего нет. И она буквально видит мученическое лицо матери при виде дочери с пустыми руками.

Поэтому Холли останавливается у следующего торгового центра, хотя это означает, что до casa[30] Гибни она доберется уже в темноте (вести машину ночью Холли терпеть не может), и покупает шлепанцы и банный халат. Берет чек на случай, если размер, по словам Шарлотты, окажется не тем.

Вновь выехав на трассу, в безопасности взятого напрокат автомобиля, Холли набирает полную грудь воздуха и выдыхает его громким криком.

Это помогает.

5

Шарлотта обнимает дочь на пороге, затем уводит в дом. Холли знает, что за этим последует.

– Ты похудела.

– Вообще-то я такая же, – отвечает Холли, и мать окидывает ее взглядом, который говорит: Однажды анорексичка – анорексичка навсегда.

Обед – навынос, из соседнего итальянского ресторана, и пока они едят, Шарлотта говорит о том, как сложно ей без Генри. Словно ее брат отсутствует добрых пять лет, а не пять дней и находится не в расположенном поблизости доме престарелых, а проводит последние годы, занимаясь какими-то глупостями в далеких краях, скажем, продает велосипеды в Австралии или рисует закаты на тропических островах. Она не спрашивает Холли о ее жизни, работе, о том, что та делала в Питсбурге. К девяти часам, когда Холли считает себя вправе сослаться на усталость и пойти спать, она буквально чувствует, как становится моложе и меньше, превращаясь в печальную, одинокую, анорексичную девушку – да, было и такое, во всяком случае, в первом кошмарном учебном году в старших классах, когда ее звали Джибба-Джибба Гибба-Гибба, – которая жила в этом доме.

Ее спальня такая же, с темно-розовыми стенами, которые всегда вызывали у нее мысли о полусыром мясе. Мягкие игрушки по-прежнему на полке над узкой кроватью. Самое почетное место занимает мистер Кролик-из-Шляпы. Уши мистера Кролика сильно потрепаны, потому что Холли грызла их, когда не могла уснуть. Постер с Сильвией Плат висит на стене над письменным столом, за которым Холли писала плохие стихи, а иногда размышляла над тем, чтобы совершить самоубийство по примеру своего кумира. Раздеваясь, она думает, что совершила бы или хотя бы попыталась, будь у них газовая плита, а не электрическая.

Было бы нетрудно – совсем нетрудно – считать, что эта детская комната поджидала ее, как чудовище в истории ужасов. Она спала здесь несколько раз в здравые (относительно здравые) годы взрослой жизни, и комната не съела ее. Мать тоже не съела. Чудовище есть, но не в этой комнате и не в этом доме. Холли знает, что ей следует помнить об этом, следует помнить, какая она сейчас. Не ребенок, который грыз уши мистера Кролика-из-Шляпы. Не девочка-подросток, которая практически всегда выблевывала съеденный перед школой завтрак. Она – женщина, которая с Биллом и Джеромом спасла всех этих детей в Центре культуры и искусств Среднего Запада. Она – женщина, которая пережила Брейди Хартсфилда. Она встретилась лицом к лицу с другим монстром, в техасской пещере. Девочки, которая пряталась в этой комнате и не хотела из нее выходить, больше нет.

Холли опускается на колени, молится и ложится в постель.

18 декабря 2020 г.

1

Шарлотта, Холли и дядя Генри сидят в углу гостиной «Пологих холмов», украшенной по случаю праздника. Повсюду мишура, а сладковатый аромат елочных гирлянд почти забивает более стойкие запахи мочи и хлорки. Рождественская ель увешана лампочками и леденцовыми тростями. Из динамиков льется рождественская музыка, усталые мелодии, без которых Холли готова прожить до конца своих дней.

Обитатели дома престарелых не лучатся праздничным настроением. Большинство смотрит информационную рекламу чего-то под названием «Эб лаундж», в которой снялась сексапильная девица в оранжевом трико. Остальные не глядят на телевизор: одни молчат, другие разговаривают, кто-то беседует сам с собой. Хрупкая старушка в зеленом халате склонилась над гигантским пазлом.

– Это миссис Хетфилд, – говорит дядя Генри. – Имени не помню.

– Миссис Брэддок говорит, что ты спас ее от падения, – напоминает Холли.

– Нет, это была Джулия, – качает головой дядя Генри. – В бассейне. – Дядя Генри громко смеется, как делают люди, вспоминая золотые деньки. Шарлотта закатывает глаза. – Мне было шестнадцать, а Джулии, если не ошибаюсь… – Он замолкает.

– Покажи нам свою руку, – командует Шарлотта.

Генри склоняет голову набок:

– Мою руку? Зачем?

– Дай мне на нее взглянуть. – Она хватает брата за руку и тянет рукав вверх. На руке приличный, но не слишком примечательный синяк. По мнению Холли, он похож на неудачную татуировку. – Вот так они заботятся о людях. Мы должны подать на них в суд, а не платить им, – возмущается Шарлотта.

– На кого? – спрашивает Генри. Потом смеется. – «Хортон слышит ктошек!» Дети обожают этот мультфильм.

Шарлотта встает.

– Пойду за кофе. Может, возьму маленькое пирожное. А ты, Холли?

Холли качает головой.

– Опять не ешь. – И Шарлотта уходит, не дожидаясь ответа.

Генри смотрит ей вслед:

– Она никогда не успокоится, да?

Теперь смеется Холли. Ничего не может с собой поделать.

– Да. Никогда.

– Это так. Ты – не Джейни.

– Нет. – И Холли ждет.

– Ты… – Она почти слышит, как с трудом вращаются заржавевшие шестеренки. – Холли.

– Совершенно верно. – Она похлопывает его по руке.

– Я бы хотел вернуться в свою комнату, но не знаю, где она.

– Я знаю, – говорит Холли. – И отведу тебя.

Они медленно идут по коридору.

– Кто такая Джулия? – спрашивает Холли.

– Красивая, как заря, – отвечает дядя Генри. Холли решает, что этого ответа предостаточно. Лучше любой написанной ею поэтической строчки.

В комнате она пытается подвести его к креслу у окна, но он высвобождает руку и идет к кровати, садится, сцепив пальцы между колен. Словно ребенок-старичок.

– Думаю, я прилягу, милая. Устал. Шарлотта утомляет меня.

– Иногда она утомляет и меня, – отвечает Холли. В прежние времена она никогда не призналась бы в этом дяде Генри, который слишком часто был заодно с матерью, но теперь он – другой человек. В каком-то смысле гораздо более мягкий человек. А кроме того, через пять минут он забудет все, что она сказала. Через десять – забудет, что она здесь была.

Холли наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку, но замирает, когда он спрашивает:

– Что не так? Почему ты боишься?

– Я не…

– Но ты боишься. Боишься.

– Ладно, – говорит она. – Я боюсь. Боюсь. – И это такое облегчение – признаться в этом. Произнести это вслух.

– Твоя мать… Моя сестра… Вертится на кончике языка…

– Шарлотта.

– Да. Чарли была трусом. Всегда, даже когда мы были детьми. Не входила в воду… В каком-то месте… Не помню. Ты была трусихой, но ты это переросла.

Холли в изумлении смотрит на него. Потеряв дар речи.

– Переросла, – повторяет он, потом сбрасывает шлепанцы и поднимает ноги на кровать. – Я немного посплю, Джейни. Здесь не так уж плохо, но мне бы хотелось, чтобы у меня была эта штуковина… штуковина, которую крутишь… – Он закрывает глаза.

Холли идет к двери, опустив голову. На ее лице – слезы. Она достает из кармана салфетку и вытирает их. Не хочет, чтобы Шарлотта их видела.

– Жаль, ты не помнишь, как уберег ту женщину от падения, – говорит она. – Младшая медсестра сказала, что ты среагировал быстро, как молния.

Но дядя Генри не слышит. Дядя Генри спит.

2

Из аудиоотчета Холли Гибни детективу Ральфу Андерсону:

Я рассчитывала закончить все в пенсильванском отеле, но возникли семейные дела, и мне пришлось ехать на автомобиле к матери. В ее доме мне сложно. Здесь воспоминания, и многие не слишком приятны. Но я все равно останусь на ночь. Будет лучше, если останусь. Мамы дома нет, она закупает все необходимое для раннего рождественского обеда, который вряд ли будет вкусным. Готовка никогда не относилась к ее талантам.

Я собираюсь закончить мое дело с Четом Ондовски – так себя называет это существо – завтра вечером. Я испугана, нет смысла это отрицать. Он пообещал, что никогда больше не повторит содеянного в школе Макриди, пообещал сразу же, не раздумывая, но я ему не верю. Билл не поверил бы, да и ты тоже. Ему понравилось. Возможно, ему понравилась и роль героического спасателя, хотя он должен знать, что привлекать к себе внимание – плохая идея.

Я позвонила Дэну Беллу и сказала, что собираюсь покончить с Ондовски. Я чувствовала, что он поймет и одобрит, будучи полицейским в отставке. Так и произошло, но он посоветовал мне быть острожной. Я постараюсь это сделать, но солгу, если не скажу, что у меня плохое предчувствие. Я позвонила моей подруге Барбаре Робинсон и сказала, что останусь у матери в ночь с субботы на воскресенье. Мне нужно убедить Барбару и ее брата Джерома, что в субботу меня в городе не будет. Что бы ни случилось со мной, я должна точно знать, что им ничего не грозит.

Ондовски тревожится из-за того, как я могу распорядиться имеющейся у меня информацией, но он также уверен в себе. Он убьет меня, если сможет. Я это знаю. Но он не знает, что я уже попадала в схожие ситуации и понимаю, на что он способен.

Билл Ходжес, мой друг и напарник, упомянул меня в своем завещании. Он оставил мне часть денег по страховке, а еще памятные подарки, которые мне гораздо дороже. Среди них его табельное оружие, револьвер «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра, модель «Милитари энд Полис». Билл говорил мне, что большинство городских полицейских перешли на «Глок – двадцать два», в котором пятнадцать патронов вместо шести, но он принадлежал к старой школе и гордился этим.

Я не люблю оружие, если на то пошло, ненавижу его, но завтра я воспользуюсь револьвером Билла, и без малейшего колебания. Это не обсуждается. Я один раз поговорила с Ондовски, и мне этого достаточно. Я выстрелю ему в грудь, и не только потому, что лучший выстрел – всегда в центр тяжести, чему меня научили на курсе стрельбы, который я прошла двумя годами раньше.

Настоящая причина…

[Пауза.]

Ты помнишь, что произошло в пещере, когда я ударила по голове существо, которое мы там нашли? Разумеется, помнишь. Нам потом это снилось, и мы никогда этого не забудем. Я уверена, что сила – физическая сила, – которая оживляет этих тварей, представляет собой некий чужой мозг, который заменяет человеческий, наверняка существовавший, пока чужак не захватил тело. Я не знаю, откуда взялась эта сила, да меня это и не волнует. Выстрел в грудь, возможно, не убьет это существо. Собственно, Ральф, я в каком-то смысле на это и рассчитываю. Я уверена, есть другой способ избавиться от него навсегда. Видишь ли, произошел какой-то программный сбой…

Моя мать вернулась. Я постараюсь закончить сегодня вечером или завтра.

3

К готовке Шарлотта Холли не подпускает: всякий раз, когда дочь заходит на кухню, мать гонит ее прочь. День выдается длинным, но в конце концов обед на столе. Шарлотта надевает зеленое платье, которое носит на каждое Рождество, гордясь тем, что может в него влезть. Рождественская брошка – остролист с ягодами – на привычном месте над левой грудью.

– Настоящий рождественский обед, как в прежние годы! – восклицает она, ведя Холли под локоть в столовую. Как арестованного в комнату для допросов, думает Холли. – Я приготовила все твои любимые блюда!

Они садятся друг напротив друга. Шарлотта зажигает ароматические свечи. Столовая наполняется запахом лимонной травы, от которого Холли хочется чихать. Они чокаются маленькими стаканчиками с вином «Маген Давид» (настоящий отстой) и желают друг другу счастливого Рождества. Потом следует салат, уже заправленный напоминающим сопли фермерским соусом, который Холли ненавидит (Шарлотта думает, что она его любит), и сухая, как папирус, индейка, проглотить которую можно только с большим количеством подливы. Картофельное пюре комковатое. Переваренная спаржа вялая и отвратительная, как и всегда. Вкусный только морковный торт (купленный в магазине).

Холли съедает все и нахваливает мать. Шарлотта сияет.

Когда с грязной посудой покончено (Холли, как принято в этом доме, только вытирает; по мнению Шарлотты, она никогда не отмывает всю «пачкотню»), они перебираются в гостиную, и Шарлотта вытаскивает DVD с фильмом «Эта замечательная жизнь». Сколько лет они смотрят его на Рождество? Не меньше двенадцати. Дядя Генри мог процитировать каждую фразу. Не исключено, думает Холли, что и сейчас может. Она прогуглила болезнь Альцгеймера и выяснила, что невозможно сказать, какие участки памяти остаются нетронутыми по мере того, как постепенно разрушаются связи.

Прежде чем начинается фильм, Шарлотта протягивает Холли колпак Санта-Клауса… очень торжественно.

– Ты всегда смотришь фильм в этом колпаке, – говорит она. – С тех пор, как была маленькой девочкой. Это традиция.

Холли всю жизнь была фанаткой кино, она находит интересное даже в фильмах, растоптанных критиками (например, она уверена, что «Кобра» Сталлоне постыдным образом недооценена), но к фильму «Эта замечательная жизнь» она всегда относилась настороженно. Ей нравится Джордж Бейли в начале фильма, но в конце он кажется ей человеком с серьезным биполярным расстройством, который вступил в маниакальную часть своего цикла. У нее даже возникал вопрос, а не вылезает ли он из кровати после того, как заканчивается фильм, чтобы убить всю свою семью.

Они смотрят фильм, Шарлотта – в рождественском платье, Холли – в колпаке Санты. Сейчас я перебираюсь куда-то еще, думает Холли. Чувствую, что перебираюсь. Это грустное место, полное теней. Это место, где знаешь, что смерть совсем близко.

На экране Джейни Бейли говорит: «Господи, что-то не так с папулей».

Ночью, когда Холли засыпает, ей снится Чет Ондовски, который выходит из лифта Фредерик-билдинг. На нем порванный на рукаве и кармане пиджак. Его руки в кирпичной пыли и крови. Глаза мерцают, а когда губы расходятся в широкой улыбке, красные жуки вылезают изо рта и скатываются вниз по подбородку.

19 декабря 2020 г.

1

Холли застряла в пробке. Стоят все четыре полосы, идущие на юг. До города еще пятьдесят миль. Если автомобили не сдвинутся, думает Холли, она может опоздать на собственные похороны, вместо того чтобы приехать раньше.

Как и многие люди, которые борются с неуверенностью в себе, Холли все планирует заранее и, соответственно, практически всегда прибывает раньше назначенного времени. В ту субботу она рассчитывала приехать в офис «Найдем и сохраним» не позже часа дня, а теперь и три часа выглядят излишне оптимистично. Из-за автомобилей вокруг (а особенно из-за большого старого мусоровоза впереди, его грязный задний борт напоминает стальной обрыв) у нее начинается клаустрофобия, кажется, что она похоронена заживо (мои собственные похороны). Будь у нее сигареты, она курила бы их одну за одной. Но в ее распоряжении только леденцы от кашля, которые она считает антитабачным средством, в количестве не больше пяти-шести, лежат в кармане куртки и скоро закончатся. После этого останутся только ногти, но они слишком коротко подстрижены, чтобы ухватиться зубами.

Я опаздываю на очень важную встречу.

Причина не в обмене подарками, который состоялся после традиционного для Шарлотты рождественского завтрака: вафель и бекона. (До Рождества еще неделя, но Холли не возражала против того, чтобы подыграть матери.) Шарлотта подарила Холли шелковую блузку с оборочками, которую та никогда не наденет (даже если останется в живых), туфли на среднем каблуке (та же история) и две книги: «Сила настоящего» и «Не заботьтесь ни о чем: обретение спокойствия в хаотическом мире». Возможности завернуть подарки у Холли не было, но она купила для них рождественский пакет. Подбитые мехом шлепанцы Шарлотта одобрила, а по поводу халата стоимостью $79,50 снисходительно покачала головой:

– Он по крайней мере на два размера больше. Как я понимаю, чек ты не сохранила.

Холли, которая чертовски хорошо знала, что чек при ней, ответила:

– Думаю, он в кармане куртки.

И все вроде бы шло хорошо, но тут внезапно Шарлотта предложила съездить к Генри и пожелать ему счастливого Рождества, поскольку на само Рождество Холли здесь не будет. Холли посмотрела на часы. Без четверти девять. Она надеялась к девяти часам уже ехать на юг, но только из-за своих навязчивых идей: зачем ей приезжать на пять часов раньше? Плюс, если с Ондовски все пойдет не так, это будет ее последний шанс повидать Генри, а ей хотелось выяснить, что вызвало этот вопрос: «Почему ты боишься?»

Как он это узнал? Раньше он не отличался особой чувствительностью к эмоциям других. Скорее наоборот.

Холли согласилась, они поехали, Шарлотта настояла на том, что сядет за руль, и в итоге произошла небольшая авария на перекрестке со знаками «Стоп» по всем четырем направлениям. Подушки безопасности не сработали, никто не пострадал, полицию вызывать не стали, но Шарлотта предсказуемо принялась искать оправдания. Выдумала какую-то мифическую полоску льда, проигнорировав тот факт, что не остановилась, а лишь сбросила скорость, как, собственно, делала всегда. Шарлотта Гибни никогда не сомневалась, что право проезда первой за ней.

Водитель второго автомобиля вел себя прилично, кивал и соглашался со всем, что говорила Шарлотта, но пришлось обмениваться страховочными картами, и разъехались они только в десять часов (Холли не сомневалась, что мужчина, в бампер автомобиля которого они ткнулись, подмигнул ей, усаживаясь за руль). Этот приезд в дом престарелых обернулся полным провалом. Генри их не узнал. Сказал, что ему пора собираться на работу, и предложил отстать от него. Когда Холли поцеловала его на прощание, он подозрительно посмотрел на нее и спросил, не Свидетели ли они Иеговы.

– Ты садись за руль, – велела ей Шарлотта, когда они вышли на улицу. – Я слишком расстроена.

Холли этому только обрадовалась.

Дорожную сумку она оставила в прихожей. Повесила ее на плечо и повернулась к матери, чтобы выполнить обычный прощальный ритуал, два коротких поцелуя в щеки, но тут Шарлотта обхватила руками дочь, которую унижала и оговаривала всю ее жизнь (не всегда отдавая себе в этом отчет), и разрыдалась.

– Не уезжай. Пожалуйста, останься еще на день. Если ты не можешь остаться до Рождества, проведи со мной эти выходные. Одна я не выдержу. Сейчас – нет. Может, после Рождества, но сейчас – нет.

Мать цеплялась за нее, как утопающая, и Холли пришлось подавить паническое желание не просто оттолкнуть ее, но отбиваться изо всех сил. Она выдерживала объятье матери, сколько могла, потом вывернулась из ее рук.

– Я должна ехать, мама. У меня встреча.

– В смысле, свидание? – Шарлотта улыбнулась. Эту улыбку нельзя было назвать приятной. Слишком много зубов. Холли думала, что мать ее уже ничем не удивит, но, похоже, ошибалась. – Правда? У тебя?

Помни, возможно, ты видишь ее в последний раз, подумала Холли. Если так, не следует уезжать на резкой ноте. Еще сможешь разозлиться на нее, если выживешь.

– Нет, тут совсем другое. Но давай выпьем чая. Для этого время у меня есть.

Они выпили чай, съели пирожки с финиками, которые Холли всегда ненавидела (для нее они вкусом напоминали темноту), и только к одиннадцати ей удалось выбраться из дома матери, в котором по-прежнему висел запах лимонной травы. Она чмокнула Шарлотту в щеку, когда они стояли у двери.

– Я люблю тебя, мама.

– Я тоже люблю тебя.

Холли уже подошла к арендованному автомобилю, взялась за ручку водительской дверцы, когда Шарлотта позвала ее. Холли повернулась, ожидая увидеть, что мать уже спешит к ней, раскинув руки со скрюченными пальцами, напоминающими когти, и кричит: Останься! Ты должна остаться! Я приказываю тебе!

Но Шарлотта по-прежнему стояла у двери, обхватив себя руками. Дрожа. Выглядя старой и несчастной.

– Насчет халата я ошиблась. Это мой размер. Наверное, не разобрала, что написано на бирке.

– Это хорошо, мама. – Холли улыбнулась. – Я рада.

Она проехала задним ходом к началу подъездной дорожки, проверила, нет ли помех, и направилась к автостраде. Десять минут двенадцатого. Времени предостаточно.

Так она тогда подумала.

2

Невозможность определить причину пробки только добавляет Холли нервозности. Местные радиостанции AM– и FM-диапазонов ничего ей не говорят, включая и ту, которая должна постоянно давать информацию по автостраде. Навигатор «Уэйз», обычно такой надежный, ничем помочь не может. На экране маленький человечек роет лопатой яму над надписью: «В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ У НАС ПРОФИЛАКТИЧЕСКИЕ РАБОТЫ, НО МЫ СКОРО ВЕРНЕМСЯ!»

Черт побери.

Через десять миль она сможет воспользоваться съездом номер 56 и перебраться на шоссе номер 73, но сейчас шоссе номер 73 не ближе Юпитера. Холли роется в кармане, нащупывает последний леденец от кашля, разворачивает, глядя на задний бампер мусоровоза с наклейкой «ВАМ НРАВИТСЯ, КАК Я ВЕДУ МАШИНУ?».

Все эти люди должны быть в торговых центрах, думает Холли. Должны отовариваться в торговых центрах или маленьких магазинчиках в деловых районах, помогая местным экономикам вместо того, чтобы накачивать деньгами «Амазон» и службы доставки вроде «Ю-Пи-Эс» или «Федерал экспресс». Все вы должны убраться с этой гребаной автострады, чтобы те, у кого действительно важные дела, могли…

Автомобили приходят в движение. Холли издает торжествующий вопль, но едва он слетает с ее губ, мусоровоз останавливается. Слева мужчина болтает по мобильнику. Справа женщина подкрашивает губы. Судя по электронным часам ее взятого напрокат автомобиля, к Фредерик-билдинг она доберется только к четырем. Самое раннее – к четырем.

Но у меня все равно останется два часа, думает Холли. Пожалуйста, Господи, дай мне время на подготовку к встрече с ним. С этим. С монстром.

3

Барбара Робинсон откладывает экземпляр каталога колледжей, который внимательно просматривала, включает мобильник и запускает приложение «Веб-Дозорный», которое установил ей Джастин Фрейлендер.

– Ты знаешь, что следить за кем-либо без разрешения не кошерно? – спросил Джастин. – Я даже не уверен, что это типа законно.

– Я просто хочу точно знать, что с моей подругой все в порядке, – ответила Барбара и одарила Джастина ослепительной улыбкой, от которой у того растаяли последние сомнения.

Бог свидетель, Барбара и сама не уверена в правомерности своих действий. Она чувствует себя виноватой только от того, что смотрит на зеленую точку, тем более что Джером теперь «Дозорным» не пользуется. Но Джером и не знает (а Барбара не собирается ему говорить), что после Портленда Холли отправилась в Питсбург. А вот это, учитывая историю поисковых запросов, которую Барбара подсмотрела на домашнем компьютере Холли, убеждает ее, что Холли все-таки заинтересовалась взрывом в школе Макриди, а особенно – Чарлзом Ондовски по прозвищу Чет, репортером телестанции Дабл-ю-пи-и-эн, который первым оказался на месте трагедии, или Фредом Финкелем, его оператором. Барбара думает, что почти наверняка Холли интересует Ондовски, запросов по которому гораздо больше. Холли даже написала эту фамилию на листке блокнота, который лежит рядом с ее компьютером… и поставила рядом два вопросительных знака.

Барбара не хочет думать, что у ее подруги нелады с головой, может, даже нервный срыв, не хочет она думать и о том, что Холли каким-то образом вышла на след школьного террориста, но она знает, что это, как говорится, не выходит за рамки возможного. Холли неуверенная, Холли слишком много времени проводит, сомневаясь в себе, но Холли еще и умная. Возможно, Ондовски и Финкель (на ум Барбаре, естественно, приходит другая пара, Саймон и Гарфанкел) случайно наткнулись на след террориста, сами о том не догадываясь.

Эта идея перекидывает мостик к фильму, который она смотрела с Холли. Он назывался «Фотоувеличение». В нем фотограф снимает целующуюся парочку, но в кадр случайно попадает мужчина, который прятался в кустах с пистолетом. Вдруг что-то похожее случилось и в школе Макриди? Вдруг террорист вернулся на место преступления, чтобы насладиться результатом своих трудов, и телевизионщики засняли его, когда он наблюдал или даже прикидывался, будто хочет помочь? Что, если Холли каким-то образом это поняла? Барбаре ясно, что идея эта притянута за уши, но иногда жизнь копирует искусство. Может, Холли ездила в Питсбург, чтобы переговорить с Ондовски и Финкелем? Это вполне безопасно, рассуждает Барбара, но вдруг террорист по-прежнему где-то там и Холли решила выйти на него?

А что, если теперь террорист на хвосте у Холли?

Все это, вероятно, чушь, но Барбара тем не менее испытывает чувство облегчения, когда видит по приложению «Веб-Дозорный», что Холли оставляет Питсбург и едет к дому матери. И она уже собралась стереть приложение, хотя бы для того, чтобы успокоить совесть, но Холли позвонила ей вчера, без всякой на то причины, кроме как сообщить, что останется в доме матери в ночь с субботы на воскресенье. А потом, в самом конце разговора, сказала: «Я тебя люблю».

Что ж, конечно, любит, и Барбара ее любит, но это понятно без слов, совсем не обязательно говорить об этом вслух. Разве что по особым случаям. Скажем, если ты поссорилась с подругой и хочешь помириться. Или отправляешься в долгое путешествие. Или на войну. Барбара уверена, это последнее, что говорят мужчины и женщины своим родителям или близким людям перед тем, как уйти в бой.

И еще Холли произнесла эти слова тоном, который Барбаре совершенно не понравился. С грустью. А теперь зеленая точка говорит ей, что ночь с субботы на воскресенье Холли проведет не в доме матери. Она направляется в их город. Изменились планы? Может, ссора с матерью?

Или откровенная ложь с самого начала?

Барбара смотрит на свой письменный стол и видит DVD-диски, которые взяла у Холли для своего доклада: «Мальтийский сокол», «Глубокий сон» и «Харпер». Она думает, что это достойный повод поговорить с Холли после ее возвращения. Она изобразит изумление, обнаружив Холли дома, потом попытается выяснить, что такого важного заставило Холли отправиться сначала в Портленд, а потом в Питсбург. Может, она даже сознается в том, что следила за Холли с помощью приложения «Веб-Дозорный». Все будет зависеть от того, как пойдет разговор.

По телефону она проверяет местоположение Холли. Все еще на автостраде. Барбара полагает, что там пробка: из-за строительных работ или аварии. Смотрит на часы, потом на зеленую точку. Думает, что Холли повезет, если та сумеет вернуться к пяти часам.

А я зайду к ней в половине шестого, решает Барбара. Надеюсь, мои опасения насчет нее напрасны… но как знать?

4

Автомобили ползут… потом останавливаются.

Ползут… и останавливаются.

Стоят.

Я сойду с ума, думает Холли. Мой разум переломится, как сухая ветка, пока я буду сидеть здесь, глядя в задний борт этого мусоровоза. Возможно, я услышу треск.

Свет начинает уходить из этого декабрьского дня, от которого рукой подать до самого короткого дня в году. Часы на приборном щитке говорят Холли, что раньше пяти часов ей до Фредерик-билдинг никак не добраться, и лишь при условии, что автомобили вновь тронутся с места… и не опустеет бензобак. Сейчас он полон лишь на четверть.

Я с ним разминусь, думает она. Он приедет, позвонит, чтобы я дала ему дверной код, и не получит ответа. Подумает, что я струсила и не решилась на встречу.

Мысль, что обстоятельства, а может, какая-то злая сила (птица Джерома, мерзкая и заиндевело-серая) постановила, что ее вторая встреча лицом к лицу с Ондовски состояться не должна, облегчения не приносит. Потому что она не просто занимает первую строчку его личного хит-парада, она номер один с пулей. Встреча с ним на своей территории, с подготовленным планом, давала ей определенные преимущества. Если она их потеряет, он попытается нанести удар в самый неожиданный момент. И, возможно, добьется успеха.

Один раз она тянется за мобильником, чтобы позвонить Питу и сказать, что у черного хода в их здание появится опасный человек и ему надо проявить крайнюю осторожность в общении с ним, но Ондовски обведет Пита вокруг пальца. Легко. Это его профессия. А если и нет, Пит теряет форму, после ухода из полиции он набрал добрых двадцать фунтов. Пит медлительный. А существо, выдающее себя за телерепортера, быстрое. Холли не станет рисковать жизнью Пита. Это она выпустила джинна из бутылки.

Тормозные огни мусоровоза гаснут. Он проезжает футов пятьдесят, снова останавливается. На этот раз остановка короче, а следующее продвижение длиннее. Пробка рассасывается? Холли боится в это поверить, но, похоже, так оно и есть.

Ее надежды не напрасны. Через пять минут Холли едет со скоростью сорок миль в час, через семь – пятьдесят пять, через одиннадцать – вдавливает педаль газа в пол, мчится по скоростной полосе. Проезжая три столкнувшихся автомобиля, из-за которых возникла пробка – уже перемещенных к разделительной полосе автострады, – она не удостаивает их взглядом.

Если и дальше гнать со скоростью семьдесят миль в час, до самого съезда с автострады, а в городе поймать «зеленую волну», она, по ее прикидкам, сможет прибыть во Фредерик-билдинг в пять двадцать.

5

На самом деле Холли прибывает к пункту назначения в пять минут шестого. В отличие от непонятно почему пустующего «Монровилл-молла» в деловом центре города народу тьма-тьмущая. Это и хорошо, и плохо. Ее шансы заметить Ондовски в этом муравейнике обвешанных пакетами покупателей на Бьюэлл-стрит минимальны, но и его шансы схватить ее (если он собирается это сделать, чего она не исключает) ничуть не выше. Билл сказал бы, что они «на равных».

Словно для того, чтобы хоть как-то компенсировать время, проведенное в пробке на автостраде, судьба преподносит ей подарок: с парковочного места почти напротив Фредерик-билдинг отъезжает автомобиль. Холли паркуется задним ходом, стараясь не обращать внимания на возмущенные гудки идиота, который едет следом. Будь у нее времени побольше, она бы поехала дальше, но сейчас видит, что до конца квартала все места заняты. Как вариант остается многоуровневая парковка, скорее всего один из верхних ярусов, но Холли видела слишком много фильмов, в которых плохие вещи случались с женщинами на таких парковках. Особенно с наступлением темноты, а уже стемнело.

«Сигнальщик» проезжает мимо, едва только передняя часть автомобиля Холли освобождает полосу движения, но водитель (не мужчина – женщина) притормаживает, чтобы пожелать Холли счастливого Рождества при помощи среднего пальца.

Когда Холли вылезает из автомобиля, в транспортном потоке разрыв. Она может сразу перейти улицу – точнее, перебежать, – но вместо этого присоединяется к толпе покупателей на углу, ожидающих, когда загорится зеленый свет. За чужими спинами спрятаться легче. Ключ от парадной двери Фредерик-билдинг у нее в руке. Она не собирается использовать черный ход. Та дверь выходит в служебный проулок, где можно стать легкой добычей.

Когда Холли вставляет ключ в замок, какой-то мужчина проходит так близко, что едва не толкает ее. На голове шапка-ушанка, натянутая по брови, нижняя часть лица скрыта шарфом. Ондовски? Нет. Во всяком случае, вероятно, не