Икс. Место последнее. Йон Айвиде Линдквист

Информация о книге: «Икс. Место последнее»

Когда по преступному миру Стокгольма прокатывается волна самоубийств и счеты с жизнью сводят даже самые безжалостные головорезы, журналист Томми Т. решает, что это дело – его последний шанс. Некогда знаменитый на всю Швецию, в последнее время он перебивается случайными заказами и его жизнь катится под откос. Вскоре он выясняет, что в городе появился некий Икс, новый криминальный босс. Никто не знает, как его зовут, никто даже не видел его лица, но, по слухам, именно он стоит за таинственной эпидемией суицидов. И чем глубже Томми проникает в тайну Икса, тем страшнее становится все вокруг, ведь расследование ведет на бесконечный луг под небом без солнца, к Брункебергскому туннелю и тому, что обитает в его стенах. Повседневная жизнь деформируется под влиянием сверхъестественного и необъяснимого. Силы, неподвластные человеку, постепенно проникают в наш мир, меняя Стокгольм изнутри и пожирая близких Томми людей, а история, которая когда-то началась с исчезновения четырех домов на колесах, подходит к финалу.

Страница покупки книги «Икс. Место последнее»

После покупки Вы сможете скачать книгу в любом из 10 форматов: FB2, EPUB, TXT, RTF, PDF A4, HTML, PDF A6, MOBI, TXT, JAVA, LRF или читать онлайн.

Описание

Тумасу Уредссону и Еве Хармс за Блакеберг и Родмансё, за дружбу и шампанское

John Ajvide Lindqvist

X:

DEN SISTA PLATSEN

 

Published by agreement with Ordfronts Förlag, Stockholm, Copenhagen Literary Agency, Copenhagen and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Malmö

 

© John Ajvide Lindqvist, 2017

© Юлиана Григорьева, перевод, 2021

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Преступный мир

Осенью 2016 года криминальные круги Стокгольма захлестнула волна самоубийств. Люди, связанные с преступными организациями, вешались, стрелялись и топились. Несколько человек исчезли без следа.

Сначала предполагали, что некая новая или старая фигура зачищает поляну, избавляясь от конкурентов. Среди погибших были крупные шишки, а некоторые имена числились в сотне наиболее активных преступников Швеции. В ожидании результатов от судмедэкспертов данная версия широко обсуждалась в СМИ и внутри полиции. Что же это за беспощадная сила, с которой теперь придется иметь дело?

Когда начали поступать протоколы от криминалистов и патологоанатомов, вопросов у следствия только прибавилось. Почти во всех случаях улики указывали на то, что жертва все сделала собственными руками. Лишила себя жизни. Сыграла в ящик.

 

Особенное внимание привлек случай, когда на складе нашли четыре трупа: трое казнены выстрелами в затылок, четвертый застрелен в висок. В помещении больше никого не было, не нашли ни наручников, ни следов побоев, и в окончательном отчете лаконично сообщалось: «По всей видимости, жертвы вступили в сговор». Они пришли друг другу на выручку, а последний приставил пистолет к виску.

В сентябре умерло в общей сложности восемнадцать человек, в октябре еще тринадцать. Затем наступило затишье. В это время полиция пыталась разобраться, как произошедшее изменило иерархию преступного мира. Вскоре стало ясно, что на арене действительно появилась новая фигура, но кто это, установить не удалось. Дальше слухов и сплетен дело не шло. «Икс». Так до поры до времени окрестили этого нового неизвестного игрока.

1. Снаружи

Жизнь всегда баловала меня,

Подумайте сами, как я богат,

Не могу припомнить,

Чего у меня нет.

Петер Химмельстранд. Со мною всегда небеса

Томми Т.

1

Пик карьеры Томми Т. пришелся на 2004 год. Тогда он получил премию «Золотая лопата» за серию репортажей о круговороте кокаина в кровеносной системе Стокгольма, а его книга «Desperados»[1] занимала первое место в списках продаж. Он протирал штаны на бесчисленных ток-шоу и почти ежедневно мелькал в газетах. Если не в качестве автора статей и колонок, то как эксперт во всем, что касается преступности. Беспорядки в пригородах, двойные убийства, новые наркотики? Смотрите-ка, что по этому поводу скажет Томми Т.

Года через два начался спад, и тогда же в его жизни появился Хагге. Томми ополчился на нескольких высокопоставленных полицейских, а поводом стало расследование наркоразборки. Проще говоря, все высшие полицейские чины – некомпетентные идиоты или, как выразился Томми, «дуболомы». Он написал несколько колонок, в которых развил свою точку зрения.

Со временем выяснилось, что обвинения Томми беспочвенны. Главный след, по которому шла полиция, оказался верным, и семи фигурантам предъявили обвинения. Похожие ошибки Томми совершал и раньше, но сейчас разница была в том, что об этом не дали забыть, а Томми призвали к ответу.

В газетах разгорелись бурные дебаты, в которых по одну сторону баррикад оказался Томми, а по другую – все до единого дуболомы. В искусстве точных формулировок он брал всё новые вершины, его талант выкручиваться прошел испытание на прочность, но у общественности росло именно то подозрение, которое ни в коем случае не должно было возникнуть: что Томми Т. может ошибаться.

Нельзя сказать, что катастрофа произошла там и тогда, ведь для многих он все еще оставался кем-то вроде гуру, но телефон перестал трезвонить, а поток приглашений на разные мероприятия постепенно иссяк. Томми по-прежнему находился на вершине, однако медленно, но верно начал сползать вниз, и он был не настолько глуп, чтобы этого не понимать.

Желая реабилитироваться, он все чаще стал писать статьи с места событий – в отличие от дуболомов, которые только и делали, что отсиживались в офисах, – и в это время у него на пути возник Хагге.

 

Через информатора в полиции Томми узнал об операции с целью накрыть амфетаминовую лабораторию в Якобсберге. Кабинет труда в подвале заброшенной школы. Томми приехал на место первым и, сидя на качелях во дворе, воспользовался моментом, чтобы нюхнуть дорожку. Затем прибыла полиция, и Томми дождался, пока они расчистят путь, чтобы самому выйти на сцену.

История оказалась на удивление мутной. Обычно у производителей все дела и бумаги в порядке, а деградация и загнивание – удел потребителей, но здесь Томми узрел редкий пример противоположного. В классе царил хаос – верстаки все еще стояли на своих местах, а производство остановилось на полпути ввиду потери концентрации. Три торчка в отключке валялись на диване, в то время как четвертый, словно во сне, пытался проковырять проход через стену с помощью долота.

Задержание и сбор улик прошли гладко, полиция даже не стала выгонять Томми – пусть остается, лишь бы держался на должном расстоянии. Ничего интересного, для статьи материала маловато, разве что кабинет труда можно считать пикантной подробностью. Томми уже был готов бросить эту затею и засобирался домой, но вдруг услышал поскуливание. Не переступая порога, он спросил одного из полицейских поблизости:

– Ты тоже это слышишь?

Полицейский осмотрел помещение, и его взгляд остановился на диване. Он покопался в прожженных сигаретами подушках, а когда выпрямился, на руках у него лежало жалкое существо. Истощенный щенок, маленький мопс, кожа да кости. Полицейский осмотрел его внимательнее и произнес:

– Ох, ну надо же.

У собаки не было одной из передних лап. Вместо нее лишь кровавый обрубок, как будто лапу только что отрезали. Например, долотом. Полицейский взвесил собаку на руке и вздохнул:

– Тебе, дружок, надо к доктору. Один укол, и все будет позади.

Мопс посмотрел на полицейского. Затем на Томми. Что-то внутри у Томми щелкнуло, и он сказал:

– Я его заберу.

Уже в машине по дороге к ветеринару – собака, завернутая в полотенце, лежала на пассажирском сиденье – он знал и то, что щенок поправится, и то, что его зовут Хагге. Что-то во взгляде собаки сообщило ему об этом.

Томми подождал, пока Хагге вырастет, и купил ему протез. К этому времени звезда Томми почти закатилась. Его постоянная колонка в газете «Стокхольмснютт» выходила редко, а фотография рядом с именем уменьшилась вдвое. Когда он позвонил в издательство и предложил опцион на новую книгу о торговле людьми, ему ответили, что звучит это, конечно, интересно, но не для них. На ток-шоу теперь протирали штаны другие. Золотые времена Томми Т. подошли к концу.

 

И все же он кое-как перебивался. В 2009 году он вместе с Хагге переехал из трехкомнатной квартиры в центре в двушку в спальном районе. Смена квартиры принесла почти три миллиона крон, и теперь не было нужды все время гоняться за работой. У Томми все еще оставались связи, и читатели, ценящие его ироничный стиль, тоже никуда не делись, но он расслабился.

Оказавшись вне центра событий, Томми удалось завязать с кокаином. Теперь он подолгу гулял с Хагге в местных парках, много смотрел телевизор, питался едой из микроволновки, часто пил пиво. Толстяком его назвать было нельзя, но пивной живот он отрастил.

Томми состоял в крайне свободных отношениях с Анитой, с которой познакомился во время работы над книгой о торговле людьми. Она была на несколько лет моложе и все еще занималась проституцией, но уже не так активно. Иногда они встречались.

Шли годы. Книгу со временем выпустило одно небольшое издательство, и, хотя материал уже успел несколько устареть, продажи шли сносно. На этой волне удалось несколько раз сходить на ток-шоу. Куда бы Томми ни отправлялся, теперь он всегда брал с собой Хагге. Во-первых, ему нравилась такая компания, а во-вторых, Хагге, несмотря на мрачный вид, умел настраивать людей положительно по отношению к Томми. С ним Томми казался хорошим человеком, хотя сам себя таковым не считал. Была у Хагге такая способность.

Весной 2014 года Томми написал серию статей о наркотиках, продающихся в Интернете вообще и спайсах в частности, и она имела умеренный успех, но спустя пару месяцев все снова сошло на нет. Прогулки с Хагге, встречи с Анитой, еда из микроволновки, телик и пиво, ругань с редакторами, чтобы протолкнуть тот или другой текст. Томми уже подумывал завязать с журналистикой и сесть за написание детектива, но вот однажды, октябрьским вечером 2016 года, зазвонил телефон.

2

Томми ответил и по тишине на другом конце провода понял, кто звонит. Так себя ведет только один человек. Уве Алин, новостной редактор в газете «Стокхольмснютт». Через пару секунд послышался его прокуренный голос:

– Ты слышал? О самоубийствах?

– А как же. Сложно было не услышать.

– Тебе что-нибудь известно?

– Не занимался этим.

Снова тишина. Немотивированные паузы Уве легко создавали ощущение допроса, будто у него на руках неопровержимые факты и лучше всего признаться сразу. Томми это было не впервой, поэтому он выжидал.

– Так займись, – сказал Уве.

– Зачем?

– Потому что я прошу.

– Почему не попросишь новую надежду редакции?

Уве, кряхтя, вздохнул. Теперешней надеждой редакции был Мехди Барзани, двадцатипятилетний парень иранского происхождения, с правильными связями в мире организованной преступности, и к тому же – этого нельзя отрицать – писал он хорошо и быстро и обладал бицепсами, которые отлично смотрелись на фотографиях. Вдобавок ко всему, это был приятный парень, и Томми не мог заставить себя его ненавидеть, как бы ему того ни хотелось.

– Эта работа не для Мехди, – сказал Уве.

– Это еще почему?

– Томми, прекрати. Сам знаешь: старая гвардия.

Да уж, по тишине в начале разговора Томми понял, о чем речь. Из того, что он слышал и читал о волне самоубийств, следовало, что умирали почти исключительно представители старшего поколения криминалитета – те, кого Томми знал, а некоторых из них мог назвать приятелями или даже друзьями.

Со времен, когда Томми находился на вершине, многие из них завязали или ушли с улиц, укрывшись за красивыми фасадами, откуда управляли бизнесом не марая рук. Теперь же почти никого из них не осталось в живых.

Держать Уве в напряжении не было смысла. История интересная, Томми и сам хотел в ней разобраться, к тому же, как никто другой подходил для этой работы, поэтому спросил:

– Сколько разворотов?

– Два. Может, три. Но тогда это, черт возьми, должен быть отличный материал.

В сложившейся ситуации три – не то чтобы стыд и позор, но еще месяц назад Мехди с его серией репортажей о новых каналах поставки опиума через Финляндию дали разгуляться на четырех.

– Четыре, – сказал Томми.

Некоторое время из телефона доносилось лишь шипящее дыхание Уве. Послышались осторожные шлепки – это Хагге пришел из кухни, а теперь, наклонив голову, смотрел на хозяина. Томми поднял большой палец вверх, и Хагге моргнул, как будто точно понял, о чем идет речь. Иногда Томми казалось, что он и правда понимает.

– Тогда это, черт возьми, должен быть отличный материал, – повторил Уве с новой интонацией.

– Когда я последний раз писал плохо?

– А ты забавный, Томми.

– Когда нужен материал?

– Вчера.

Немного поспорив о размере гонорара, они завершили разговор. Вопрос Томми о сроках проекта был риторическим. С такими текстами всегда спешка. Сегодня интерес зашкаливает, а завтра сходит на нет. И все же Томми решил, что волна самоубийств достаточно значительное событие, чтобы интерес к нему угас просто так. Кроме того, это важная и актуальная новость и за пределами Швеции.

За два месяца чуть больше тридцати профессиональных преступников решили добровольно отправиться на тот свет. Насколько знал Томми, ничего подобного раньше не происходило, уж точно не в Швеции. Таинственности добавляло и то, что это были люди из верхушки, люди с налаженной жизнью. Например, Бенгт Бенгтссон – Двойной Бенке – был найден со вскрытыми запястьями плавающим на матрасе в собственном крытом бассейне площадью двести квадратных метров.

Почему?

Самоубийства, конечно, совсем не редкость в криминальной среде, но в первую очередь среди молодых дарований. Старики, наоборот, склонны цепляться за жизнь. Как-то же дожили до своих лет и впредь сдаваться не собираются. Что же так скоординированно заставило их осознать, что жизнь больше не стоит того, чтобы жить?

В конце концов, все мы живем в условиях рыночной экономики. Если происходит масштабное потрясение, всегда стоит задаться вопросом: кому это выгодно? Отличная зацепка, ею и надо заняться. Томми листал телефонную книгу, состоящую по большей части из уменьшительно-ласкательных имен и прозвищ, и остановился на Карлссоне.

На самом деле Карлссона звали Микке Прюцелиус. В одиннадцать лет он, мучимый тревогами, начал нюхать клей в пластиковом пакете и не бросил, даже когда смог себе позволить более эффективные транквилизаторы. С «Клея Карлссона» он перешел на мгновенный клей «Каско», но прозвище прилипло намертво. Надежный мальчик на побегушках, с обширной сетью контактов. Его мозг был изъеден токсинами до такой степени, что он редко понимал контекст и видел взаимосвязи. Поэтому его часто использовали как посредника.

3

– Здорóво, это Томми. Томми Т.

– Томми? Что за чертовщина… Так ты живой?

– Насколько мне известно, да. А что?

– Гейр с месяц назад сказал, что ты помер.

– Гейр ошибся.

– Вообще-то он был уверен на все сто.

– Сейчас-то ты слышишь, что это не так.

– Он был совершенно уверен. Я жутко расстроился.

Томми потер глаза. Как часто бывало с Карлссоном под кайфом, он зациклился. В попытке выйти из замкнутого круга Томми спросил:

– Как поживает Гейр?

– Ты что, не слышал? Он умер.

– В самом деле? Или просто слухи?

– Не. Я сам его нашел. На прошлой неделе. Он повесился. Меня как будто в сердце ранили. И вообще изрезали.

– Мне жаль, – сказал Томми. – Правда.

Гейр не был важной шишкой, но и мелким торговцем его не назовешь. В прошлом году он руководил распространением трех кило кокса на улицах, и с тех пор, возможно, еще на ступеньку поднялся в иерархии дилеров. Похоже, и он был частью истории, за расследование которой взялся Томми.

– Ты с ним виделся перед смертью? – спросил Томми.

– Да, тогда он и сказал, что ты умер.

– И как он тебе показался?

– Жалкий. Вообще никакой.

– С чего вдруг?

– Откуда мне знать. Только и говорил, что про жизнь и все такое. Что это была ошибка.

– Так и сказал?

– Угу.

Гейр, которого знал Томми, был не из тех, кто задумывается над базовыми экзистенциальными вопросами. Наоборот, он производил впечатление весельчака, и норвежский акцент его только усиливал. Благодаря идущей вверх интонации даже угрозы звучали жизнеутверждающе. Чтобы Гейр покончил с собой… что-то тут не так.

– Ладно, – произнес Томми. – Кто занял его территории?

– Я-то откуда знаю.

Томми прикусил губу. У него была прекрасная память на имена и отличительные черты людей, и все же он напрочь забыл, что Карлссон помешан на прослушке. Полиция подслушивает все разговоры с помощью космических антенн. Единственный надежный способ передать важную информацию – шепотом на ухо. Томми понизил голос и сказал:

– Предположим, мы встретимся. У меня в кармане будет пара тысяч. Тогда будешь знать?

– Не, не, – ответил Карлссон. – Я теперь вообще не в теме. Все изменилось. Бывай.

Не успел Томми ответить, как разговор прервался. Томми снова набрал номер Карлссона, но тот сбросил звонок. Томми вяло просматривал имена в телефоне. Карлссон почти всегда был в курсе всех важных событий и так много болтал, что чудом оставался жив. Однако теперь что-то произошло. И это Карлссона пугало.

Если Карлссон молчит, то вряд ли заговорят другие осведомители Томми, тут не помогут ни деньги, ни защита информатора. Оставался единственный вариант, и к нему Томми, будь его воля, не хотел бы прибегать. Он вернулся в начало списка, и его палец завис над именем «Кувалда». Томми положил телефон в карман, позвал Хагге, затем надел куртку и вышел из квартиры.

Раз уж придется выуживать информацию, используя дружбу с одним из самых страшных людей Стокгольма, это хотя бы произойдет лицом к лицу.

4

Свою репутацию Кувалда заработал в восьмидесятые, когда работал охранником на входе в ночной клуб «Александра’с». Это место притягивало всех, кто хотел показать, что что-то из себя представляет, а среди них было немало преступников. Некоторые умели вести себя прилично, их пускали внутрь и разрешали щеголять одеждой и дорогими побрякушками, а они угощали шампанским всех подряд и оставляли щедрые чаевые.

Но был и другой тип посетителей: вероятно, более чем состоятельные, но бесхребетные, без норова. Плюс те, у кого был только норов. С такими частенько доходило до драки, и в худшем случае все заканчивалось приездом полиции, а это не нравилось публике, которая заработала свои миллионы честно. Так сказать.

Там и появился Кувалда. Клубу требовался человек, способный не поддаваться на угрозы и попытки распускать руки, когда кому-то, возомнившему себя наркобароном, отказывали во входе. В Кувалде было почти два метра роста и больше сотни килограммов мускулов, а ручищи напоминали чугунные сковороды. И все же находились те, кто вступал с ним в перебранку, желая компенсировать потерю лица, которую означал отказ во входе.

Кувалде приходилось принимать удары в глаз, ногой с разворота в ухо, дважды соперник хватался за нож. У Кувалды на все был один ответ. Единственный, тяжелый как свинец удар в грудь, который выбивал из нападающего воздух и иногда ломал ему пару ребер. Если до этого доходило, люди в очереди могли засвидетельствовать, что избыточного насилия не применялось. Один-единственный удар кулаком, при этом даже не в лицо.

Ханс-Оке, а именно так на самом деле звали Кувалду, за определенную комиссию устраивал охранников в другие заведения. Если там уже был вышибала, Кувалда всегда мог предложить кандидатуру получше, а если старый охранник упорствовал, с ним происходил несчастный случай. К концу восьмидесятых Кувалда контролировал вход практически во все элитные ночные клубы Стокгольма. И теперь обратил внимание на игровые автоматы.

Через несколько лет Кувалда владел сотней с лишним автоматов и был вхож почти во все рестораны города. С теми, кто ему отказывал, происходили жуткие вещи. Кувалда рано осознал концепцию построения бренда, и, когда за ним закрепилось это прозвище, следил за тем, чтобы эти ужасные вещи совершали с помощью кувалды. Колени, локти, стопы. Разумеется, сам он брался за дело только в исключительных случаях, но благодаря используемому инструменту все знали, кто за этим стоит.

Его не раз сажали и за меньшие нарушения, а в конце девяностых на Кувалду было совершено три серьезных покушения, но, когда они с Томми познакомились в мае 2002 года, он все еще был жив-здоров.

 

Свела их не работа, а одновременно возникшая потребность сменить обстановку. Томми был самым читаемым криминальным журналистом страны и никогда не срывал дедлайны, несмотря на то, что параллельно работал над двумя книгами, одна из которых впоследствии станет бестселлером «Desperados». Он заработал язву желудка, проблемы со сном и зависимость от кокаина. Ханс-Оке восстанавливался после четвертого покушения на убийство, во время которого погиб один из его ближайших сподвижников, а ему самому прострелили дробью левое легкое.

И вот случилось так, что оба купили двухнедельную путевку на Майорку и на пятый день пребывания там оказались на соседних шезлонгах. Томми, разумеется, узнал могучего, похожего на мясника шведа, но, в отличие от других отдыхающих, не пересел, когда на шезлонг рядом с ним с грохотом опустился Кувалда. Спустя пять минут Томми услышал на удивление высокий голос:

– Томми Т., да?

– Да, – ответил Томми и сощурился на мужчину – тот, задавая вопрос, не повернулся к нему, а продолжал лежать на спине со страдающим выражением лица.

– Знаешь, кто я?

– А сам как думаешь?

Кувалда вздохнул:

– Как люди отдыхают вообще? Что надо делать? Ты когда-нибудь отдыхаешь?

– Иногда во сне. А ты?

– Я не сплю.

– Да? И что же ты делаешь?

– Да так. По пиву?

Они пошли в бар на пляже и просидели там до заката. Говорили обо всем, кроме работы, которая заставила их искать прибежища на Майорке. Ханс-Оке держал двух псов, за которых волновался не меньше, чем Томми за свою тогдашнюю собаку по имени Бигглс. Оба не доверяли тем, кто остался присматривать за питомцами, и ежедневно названивали им. Оба любили фильмы Хичкока и потратили час на сравнение любимых эпизодов и актеров. Оба считали, что на музыкальном фронте со времен Боуи ничего важного не произошло.

Ханс-Оке выпил четырнадцать кружек пива, Томми – двенадцать, а когда бар закрылся, они пошли через парк к отелю. Ханс-Оке отошел в кусты отлить, а Томми, покачиваясь, остался стоять. Он прислушался: ни шагов, ни движений. Томми понимал, что ступает на тонкий лед, но не мог не спросить:

– Слушай, а где твои люди?

– Какие еще люди?

– Ты ведь здесь не сам по себе?

– Ты это, черт возьми, о чем?

– Не, ни о чем.

Ханс-Оке застегнул ширинку и повернулся:

– А ты здесь сам по себе?

– Да, но…

– Отлично. Тогда пойдем в номер и покувыркаемся?

К облегчению Томми, последнее было шуткой, но он так и не понял, действительно ли Ханс-Оке такой отчаянный, что, несмотря на многочисленных врагов, желающих ему смерти, поехал без охраны. Спустя несколько часов они расстались, распив перед этим бутылку виски в номере Ханса-Оке, который, казалось, наконец захмелел. На прощание он сказал:

– Слушай, Томми. Дело вот в чем. Чему быть, того не миновать. Осознай смысл этих слов и тогда сможешь выкинуть лекарства от язвы к чертовой матери. Сечешь?

– Думаю, да.

Ханс-Оке сжал свой знаменитый кулак и потряс им у Томми перед носом. «Сечешь?»

Томми уставился на большой палец Ханса-Оке толщиной со спичечный коробок и сказал:

– Пора стричь ногти.

Ханс-Оке опустил кулак и принялся изучать пальцы.

– Черт, а ты прав.

Посмотрел на Томми и добавил:

– Придется попросить моих людей помочь.

Он издал странный звук, что-то среднее между смехом и предсмертным хрипом, и закрыл дверь. Уходя, Томми услышал, как голос Ханса-Оке эхом разносится по коридору:

– Завтра! В то же время, на том же месте!

 

На Майорке они провели много времени вместе и продолжили общаться, вернувшись домой. Когда Кувалда уезжал, Томми присматривал за его собаками, и как только у Томми выходила новая книга или серия статей, Кувалда их читал и выдавал обстоятельные и часто ехидные комментарии.

Конечно, их дружбу усложняло одно обстоятельство, настолько существенное, что со стороны Томми это можно было назвать коррупцией. За долгие годы он, желая того или нет, многое узнал о деятельности Ханса-Оке, но ни слова о ней не написал. Поскольку империя Ханса-Оке была огромной и охватывала множество сфер деятельности, было невозможно время от времени с ней не соприкоснуться, но, как только Томми чувствовал, что Кувалда приложил руку к угону грузовиков или нелегальному игровому клубу, он давал заднюю и писал о «неизвестном исполнителе».

Дело было не только в сомнительной дружеской верности – Ханс-Оке был Томми полезен и в профессиональном плане. Со временем они наконец начали обсуждать работу, а Кувалда владел информацией, которую раздобыть было ох как непросто. Кто занимался чем, с кем и где. Томми был не настолько глуп, чтобы не понимать, что Кувалда использует его в собственных целях: Томми предаст огласке то, что противники Кувалды хотят сохранить в тайне.

Так что Томми, без сомнения, погряз в коррупции, но для успокоения совести у него было два аргумента. Первый – он работает в грязи и дерьме. Требовать от него девственной чистоты – все равно что проклинать мусорщика за то, что тот не благоухает розами.

Второй аргумент состоял в том, что Ханс-Оке ему действительно нравился, и Томми не хотел ему навредить. Довод крайне непрофессиональный и потому еще более гуманный. Томми знал многое об ужасах, которые творил сам Кувалда или кто-то другой от его имени, но общался-то он с Хансом-Оке и сам в его компании мог оставаться просто Томми, а не «тем самым чуваком-оракулом Томми Т.».

Ханс-Оке питал слабость к дурацким шуткам, которые никак не вязались с его внешностью и телосложением. Однажды, когда они обсуждали, не сгонять ли на неделю на Майорку вспомнить старые времена, Ханс-Оке выдал:

– О, тогда я надену маленькое черное платье, чтобы было как в первый раз.

Томми нравился Ханс-Оке, с ним было весело, возможно, он даже был лучшим другом Томми, и поэтому ему претило обращаться к Хансу-Оке с конкретным вопросом, Томми позволял себе это лишь раз или два. Негласный уговор между ними выглядел так: Ханс-Оке рассказывал, что хотел, а Томми мог использовать эту информацию по собственному усмотрению.

Но теперь ему понадобилась помощь. Происходило что-то по-настоящему жуткое, и все зверьки забились в норки. Томми был нужен контакт на вершине пищевой цепи, который заговорил бы, не боясь принудительного выезда в лес, где с высокой вероятностью можно было превратиться в неопознаваемый труп в сгоревшей машине. Чего-чего, а бесстрашия Кувалде было не занимать.

5

Томми сел за руль «ауди А2», наследия былых времен, а Хагге занял соседнее пассажирское место. Поначалу Томми сажал его на заднее сиденье, но пес все время перелезал вперед. Ему нравилось быть в курсе того, что происходит на дороге. Томми надеялся, что в случае чего подушка безопасности его спасет.

Томми повернул направо на улицу Транебергсвеген, а там, как обычно, пришлось постоять в пробке на подъезде к развязке у площади Броммаплан. Хагге с видом знатока разглядывал другие машины, и Томми почесал его за ухом.

– Мы едем навестить Ханса-Оке, – сказал он, и Хагге сначала краем глаза посмотрел в окно, а затем перевел взгляд на Томми, словно говоря: Я так и понял. Разве мы знаем еще кого-то на этой улице?

– Что-то происходит, – продолжал Томми. – Что-то важное. И, если честно, мерзко не иметь об этом ни малейшего представления.

Когда они свернули с развязки и продолжили путь в сторону Экерё, Томми позвонил Хансу-Оке, чтобы сообщить о своем визите. Теперь Ханс-Оке в основном вел дела из дома, и в этом не было ничего удивительного, поскольку «домом» была шикарно отремонтированная усадьба XIX века с прилегающими угодьями и четырьмя спортивными авто в гараже.

В ответ Томми прослушал сообщение о том, что «абонент временно недоступен», по домашнему номеру тоже никто не отвечал. Странно, но не из ряда вон. И все же что-то саднило у Томми внутри. Какое-то раздражение, предчувствие. Чтобы не сказать страх. Кувалда был важной фигурой, а в последнее время такие персонажи умирали один за другим.

 

Вокруг усадьбы недавно поставили забор; когда Томми позвонил в звонок, ему никто не ответил, поэтому он набрал код и отключил сигнализацию, после чего открыл ворота и въехал на территорию. Подъездная дорога была усыпана опавшими листьями, и раздражение нарастало.

Томми припарковался на площадке перед главным входом и выпустил Хагге, который побежал вверх по широкой лестнице, предвкушая встречу с приятелем. Томми осмотрелся. Сад в легком запустении, в остальном все как обычно. Огромный газовый гриль и деревянные шезлонги еще не убрали – возможно, в надежде на бабье лето. Томми поднялся к входной двери, где обнаружил Хагге: тот свернулся калачиком и жалобно поскуливал.

– Что такое, дружок? Что ты учуял?

В такие моменты Томми хотел бы быть Сэмом Спейдом[2], Майком Хаммером[3] или хотя бы копом. Тогда он бы выхватил пушку, чтобы держать в руке что-то тяжелое и тем самым утихомирить колотящееся сердце. Ханс-Оке не раз предлагал достать Томми оружие, но тот отказывался. Случалось, полиция обыскивала его, прежде чем допустить на место преступления.

Не найдя ничего лучше, Томми достал из ящика с садовым инструментом шар для игры в петанк. Затем взял связку ключей, нашел ключ Ханса-Оке и вставил в замок. Поворачивая ключ в замочной скважине, услышал изнутри стук когтей по паркету. К счастью, он отлично ладил с Лизой и Слугго – питбулями Ханса-Оке, которые и к Хагге относились с уважением.

Собаки дома.

Трепет в груди у Томми немного утих. Вряд ли в доме есть чужой, раз Лиза и Слугго так запросто пришли поздороваться. Томми положил на место шар для петанка и открыл дверь.

Он повидал немало мест преступлений и немедленно уловил и узнал специфический запах испражнений. В доме как минимум один труп. Лиза и Слугго вились у Томми в ногах, под кожей у них перекатывались мышцы. Только когда Хагге шагнул через порог, а питбули заупирались, Томми увидел, что у обоих пасти в крови.

Кроме трупного запаха и грязных собачьих морд, других признаков смерти в доме не было. В холле, откуда две изогнутые лестницы вели на второй этаж, все стояло на своих местах. Ханс-Оке велел построить копии лестниц из «Лица со шрамом», но ничто не намекало на то, что Кувалда идет навстречу судьбе Тони Монтаны.

– Ау! – прокричал Томми, зная, что ему не ответят. – Ханс-Оке!

Хагге похромал в сторону лестниц, Лиза и Слугго уважительно потрусили за ним. Томми закрыл за собой дверь и принюхался, чтобы понять, откуда доносится запах, но определить это было невозможно, поскольку он пропитал все. Собакам, пожалуй, виднее, и Томми последовал за ними наверх по левой лестнице, устланной красным ковром.

Сердце снова заколотилось, и уже в который раз за последние годы возникла мысль: я слишком стар для всего этого. Теперь сердце тревожилось не о том, что может случиться, а о том, что он увидит.

Собаки скрылись с лестничной площадки за широкими двойными дверями, а Томми внезапно остановился, потому что зловоние здесь было еще сильнее. Он глубоко вдохнул ртом, собрался с духом и последовал за собаками. Миновал бильярдную и гостевую комнату, где сам несколько раз ночевал. Дневной свет выплескивался в коридор из открытой двери, которая вела в спальню Ханса-Оке. Оттуда донеслось печальное поскуливание Хагге. Еще один вдох, еще один мысленный толчок в спину – и Томми переступил порог.

Кровать Ханса-Оке по площади напоминала небольшую подсобку и была застелена черными шелковыми простынями. В центре кровати, словно плавая в темном озере, лежал крупный мужчина, на котором были лишь рваные окровавленные трусы. На голову надет синий пластиковый пакет с логотипом «Найки», завязанный скотчем на шее. Тело покрыто свежей и засохшей кровью, поскольку Лиза и Слугго, за неимением другой еды, добрались до собственного хозяина. Больше всего пострадали бедра, а состояние трусов говорило о том, что под ними псы обнаружили особенно лакомый кусок мяса.

Томми почувствовал подступающую тошноту, но он был достаточно закален, чтобы его не вырвало. Он видал вещи и похуже. Не так много, но вполне достаточно. Сложнее всего переносить запах. Он оглядел комнату, пытаясь восстановить произошедшее. На прикроватном столике стояла пустая банка «Рогипнола».

Отвращение в груди у Томми уступило место горю, когда он осознал очевидное. Ханс-Оке, опасный, веселый, преданный, безбашенный Ханс-Оке покончил с собой.

Трупные пятна на почти обнаженном теле и безжалостный голод собак указывали на то, что все произошло не сегодня, не вчера и даже не позавчера. На письменном столе лежала газета за 4 октября. Пять дней назад. Рядом с газетой – записка.

«Всем заинтересованным лицам.

Я, Ханс-Оке Ларссон, настоящим сообщаю, что по собственной воле иду навстречу смерти. У меня больше нет сил. Кругом одна пустота. Больше не хочу. Тихо, пусто, темно. Ад. На могилу положите противопехотную мину».

Прочитав последнее предложение, Томми не смог сдержать улыбку. Казалось, почерком Ханса-Оке записку написал чужой человек, но в концовке на мгновение промелькнул настоящий Кувалда.

Несколько раз Томми и Ханс-Оке по пьяни вели разговоры «за жизнь» и о том, как к ней относиться. В целом их позиции совпадали. Кругом сплошное дерьмо, и поэтому надо наслаждаться теми радостными моментами, которые в жизни, несмотря ни на что, бывают. Ханс-Оке, по сути, был простым человеком и радовался простым вещам: веселой попойке, клевому кино, отличному сексу, хорошо сделанной работе. Томми никогда не слышал, чтобы Ханса-Оке одолевали сомнения. Что будет, то будет. А теперь он лежит в черной воде, уплывая навсегда.

Томми следовало бы уйти, не рискуя оказаться еще больше втянутым в происходящее. Но он не мог себя заставить. Ради Ханса-Оке он должен хотя бы попытаться нащупать контуры того, что затянуло его в такое отчаяние. Томми вытащил один из ящиков письменного стола, перевернул его и с помощью ручки отковырял фальшивое дно.

В ящике лежал блокнот в клетку, исписанный значками и сокращениями, прочесть которые, не имея ключа, можно было только с помощью дешифратора. Но у Томми ключ был. Одним дождливым вечером Ханс-Оке рассказал о своей «системе». Наутро он, мучаясь похмельем, спросил:

– Томми, та система, о которой я вчера рассказал. Помнишь ее?

– Да.

Ханс-Оке с горечью покачал головой:

– Как думаешь, сможешь ее забыть?

– Могу попытаться.

– Да уж попытайся. Иначе придется тебя убить, сам понимаешь.

Несмотря на искренние угрозы Ханса-Оке, Томми ничего не забыл и теперь держал в руках отчет обо всех важных делах Ханса-Оке за последние три года. Даты и места похищения фур и контейнеров, их содержимое, кому его надо продать и по какой цене. Принятые поставки наркотиков, а также как их надо разбодяжить и расфасовать. Кому и о чем надо напомнить и каким образом. Томми пролистал блокнот до записей последних шести месяцев.

Самым поразительным оказалось то, что Ханс-Оке оказался причастен к ограблению инкассаторской машины несколько недель назад, которое освещалось в СМИ. Томми водил пальцем по столбцам. Он не знал точно, кто стоит за всеми сокращениями, но одно из них встречалось с определенной регулярностью – «Х», и при его посредничестве… Томми поднес блокнот ближе к глазам. Да. Он не ошибся.

Двадцать девять дней назад в порту Вэртахамнен Ханс-Оке купил восемьдесят кило девяностопроцентного кокаина за десять миллионов крон. За ничего не говорящими значками скрывались три удивительных факта:

1. Восемьдесят килограммов кокаина – это очень и очень много. Подобные объемы редко продаются оптом.

2. Наркотик такого качества можно было достать, только если иметь связи рядом с источником.

3. Десять миллионов – ничтожная сумма для такой партии. Цена в пять раз выше была бы больше похожа на правду.

То, что Ханс-Оке проворачивал дела такого масштаба, Томми даже не знал. Он взглянул на тело на кровати. Может, Ханс-Оке заплыл на такую глубину, где уже не доставал ногами до дна? И кто же такой этот Икс, раз оперирует такими объемами?

Возможно, эти десять миллионов лишь задаток, а остальное надо выплатить позже, когда Ханс-Оке продаст партию своим подрядчикам. Томми скользил взглядом по строчкам, чтобы найти подтверждение этому, более разумному, сценарию. У него перехватило дыхание.

– Вот дурак, – сказал Томми телу в постели. – Какой же ты жадный дурак.

Несмотря на то что Ханс-Оке, судя по всему, имел дело с игроком высшей лиги, он разбодяжил девяностопроцентный кокс, превратив его в сорокапятипроцентный, а потом продал дальше. Даже сорок пять процентов – это очень много, такое качество стоит дорого, но что подумал этот Икс, когда Ханс-Оке прикарманил несколько миллионов сверху? Возможно, ответ лежал на кровати перед Томми.

Но он же покончил с собой?

Прежде чем положить блокнот обратно в ящик, Томми сделал копию нужной страницы на ксероксе Ханса-Оке. Засунул лист бумаги во внутренний карман и немного постоял перед изуродованным телом.

– Прощай, мой друг.

6

Томми запустил Хагге в машину и отъехал от усадьбы на километр. Свернул на лесную дорогу, остановился, выключил двигатель и открыл окно. Осенние запахи проникли в салон машины, ветер шумел в кронах деревьев, сбивая с них листву, и гонял уже опавшие листья по земле.

Из бардачка Томми достал диск со шведскими шлягерами и вставил его в проигрыватель. Включил «Посмотри на меня» Яна Юхансена и откинул кресло назад. Три минуты, пока длилась песня, Томми вспоминал Ханса-Оке, проигрывал в памяти кинохронику тех лет, что они провели вместе. Он делал это вместо того, чтобы плакать, а когда песня закончилась, дышать стало легче, хотя увиденное в спальне все еще не отпускало.

– Кто-то ведь это сделал, – сказал Томми, глядя в темные сочувствующие глаза Хагге. – Кто-то смог забрать у нас Ханса-Оке. Мы же не можем так это оставить, правда? Давай-ка позвоним Хенри.

Хагге вздохнул и улегся на сиденье, положив голову на лапы. Томми почесал его за ухом, Хагге задрожал от наслаждения, и Томми это немного утешило. Он достал телефон и нашел номер «Дон Жуана Юханссона». Нацепил вымученную саркастическую улыбку, чтобы войти в образ Томми Т., и позвонил.

 

В 2004 году полиция перешла на использование новой системы радиосвязи, и, поскольку после этого прослушивать полицейскую волну стало невозможно, Томми решил отказаться от услуг временных информаторов и найти постоянный источник. Он искал того, кто снабжал бы его новостями с места событий, прежде чем их приукрасят и подадут на пресс-конференции в изящной упаковке.

Томми прозондировал почву, и его выбор пал на Хенри Юханссона. Во-первых, он работал в тогдашней криминальной полиции, во-вторых, у него были дети от четырех разных женщин, и он содержал трех из них. Он был осведомлен, тщеславен и находился на мели, что хорошо отвечало целям Томми.

Томми недолюбливал Хенри, но вместе с тем испытывал к нему сочувствие: в свои пятьдесят четыре года он красил седеющие волосы, сделал пересадку с затылка на челку, ходил в тренажерный зал, играл в сквош и занимался экстремальными видами спорта, чтобы приударять за женщинами на тридцать лет моложе себя.

Но свою работу он выполнял. За прошедшие годы Хенри продал Томми столько ценной информации, что оставалось непонятным, как его еще не поперли из подразделения, которое теперь называлось «Национальный оперативный отдел», НОО.

Пошли гудки, и Томми откашлялся, чтобы голос зазвучал так вальяжно и самоуверенно, как того требовал его образ. Уже через несколько секунд послышался голос Хенри, который показался Томми наигранно суровым. Так встретились две роли.

– Томми, это ты?

– А кто же еще, с моего-то номера?

– Говорят, ты умер.

– Кто говорит?

– Люди.

Томми посмотрел на Хагге и покачал головой. Надо бы при случае выяснить, откуда пошли слухи о его смерти, – уж очень неприятно постоянно доказывать всем, что ты еще жив.

– Это я, и я не умер. Нужно кое-что проверить. С наличностью сейчас хреново, но могу предложить взамен важную инфу.

Сохранить работу Хенри отчасти помогли лакомые кусочки, которые ему иногда подбрасывал Томми. Их можно было предъявить начальству в качестве результата тяжелого полицейского труда.

– Насколько важную?

– Предположим, один из главных хулиганов Стокгольма лежит мертвый в собственном доме, и его еще никто не обнаружил.

– Слушаю.

Было неприятно говорить о Хансе-Оке таким образом, но именно так выражался Томми Т., а с людьми вроде Хенри лучше не выходить из образа.

– Сначала я, – сказал Томми. – Это пустяк. Мне только надо знать, не появлялся ли в последнее время на рынке дешевый и качественный кокс.

– Пустяк? То есть ты спрашиваешь, могу ли я подтвердить, что Стокгольмское подразделение по борьбе с наркотиками полностью облажалось, поскольку пригороды переполнены дешевым кокаином запредельно высокого качества?

– Известно, откуда он взялся?

– Ты что-то говорил о мертвом хулигане.

Томми вкратце рассказал о том, что произошло с Хансом-Оке, и поклялся, что ничего в доме не трогал.

– Ладно, – сказал Хенри. – Это всё?

– Кокс. Кто его привез?

– То есть ты спрашиваешь…

– Хенри, прекрати. Просто ответь.

Хенри фыркнул. Томми не знал, откуда взялась эта манера излагать факты в форме гипотетических вопросов. Из какого-нибудь кино, не иначе. Это жутко раздражало. Голос Хенри прозвучал обиженно, когда он произнес:

– Не надо спрашивать о том, что и так знаешь.

– Значит, они?

– Ну а кто еще? Объемы-то какие.

Томми завершил разговор и уставился вперед, все еще держа телефон в руке. Усыпанная листвой лесная дорога простиралась перед ним подобно то ли иллюзорному обещанию, то ли завуалированной угрозе.

Если бы не «Х» в записях Ханса-Оке, Томми бы тут же решил, что все именно так, как частично подтвердил Хенри. Что за этим стоят колумбийцы. Только у них есть достаточно надежные контакты с производителями в джунглях, чтобы обеспечить поставки такого масштаба. Но из тех, кого знал Томми, никто не обладал необходимыми экономическими ресурсами. Может ли Икс быть совершенно новой фигурой на этом рынке?

Есть только одна ниточка, за которую имеет смысл потянуть, одно место, куда надо съездить. Томми мог сразу убить двух зайцев и заодно навестить свою сестру Бетти и ее сына Линуса, раз он все равно направлялся туда. В Сарай.

Сарай

Как в горнило кладут вместе серебро, и медь, и железо, и свинец, и олово, чтобы раздуть на них огонь и расплавить; так Я во гневе Моем и в ярости Моей соберу, и положу, и расплавлю вас.

Иезекииль 22:20

Согласно современному мифу, Великая Китайская стена – единственное рукотворное сооружение, видимое с Луны. Это неправда, ведь она слишком узкая и неровная. Было бы логичнее, если бы с Луны был виден Сарай, так что давайте пофантазируем. Допустим, астронавт, стоя на ближайшем к нам небесном теле, достанет очень мощный бинокль и направит его на Швецию, а точнее, на северные районы Стокгольма. Что же он увидит?

В условиях хорошей видимости он, возможно, с трудом различит контуры буквы «Х», со всех сторон окруженные зеленью. Словно какой-нибудь межгалактический пират пометил место, где зарыл сокровища. Но предположим, астронавт имеет в своем распоряжении высокотехнологичный бинокль со штативом. И может еще больше увеличить рассматриваемый объект. Тогда он увидит, что ошибся. То, что он принял за букву «Х», состоит не из двух пересекающихся линий, а из четырех, которые стремятся друг к другу, но не пересекаются. В середине есть пустое пространство.

Астронавт еще немного увеличивает масштаб и видит, что четыре линии – на самом деле четыре здания, вероятно, гигантского размера. Зум достиг предела. Астронавт отрывает взгляд от окуляра и думает, что многого не знает о Швеции.

 

Разногласия вокруг перестройки «Слюссена»[4] – ничто по сравнению с волной протестов, которая поднялась в конце пятидесятых годов, когда обнародовали планы застройки южной части парка Хага. За время, пока проект находился на рассмотрении, образовывались инициативные группы, проходили демонстрации, архитекторы писали статьи в газеты, собирались тысячи подписей. Необходимость строительства жилья никто не отрицал, но не там и не так.

Правда, речь шла о незастроенном участке леса. План не затрагивал шатры Густава III, «Храм „Эхо“» и дворец Хага, но тогда, выходит, эти культурно-исторические памятники будут соседствовать с чудовищем? Доступные для просмотра чертежи и макеты демонстрировали четыре суперсовременных здания, расположенных под углом друг к другу, двенадцать этажей, возвышающихся над вершинами деревьев.

Протесты становились все громче, архитектору Суне Гранстрёму неоднократно угрожали убийством. Тем не менее проект прошел, и в окончательных планах обнаружилось уже совершенно исполинское здание – еще больше и еще выше макетов, которые вызвали такой взрыв всеобщего негодования. Затем началось строительство.

Говоря сухим языком цифр: четыре корпуса, двадцать подъездов в каждом. Двенадцать этажей превратились в пятнадцать. Две тысячи четыреста квартир. Однокомнатные, двухкомнатные, трехкомнатные и несколько четырехкомнатных на самом верху. В общей сложности около шести тысяч жителей. Как город Филипстад, только в высоту.

Когда начали заливать бетонный фундамент и крепить временные опоры, протесты стихли. Позднее соцопрос показал, что те полпроцента, которые социал-демократы потеряли на выборах 1964 года, в первую очередь стали следствием строительства Сарая. На этом все закончилось.

 

Возможно, название «Сарай» звучит неуместно. Ведь он напоминает дом не больше чем холодильник лебедя. Но, во-первых, творцы-инженеры испытывали слабость к такого рода названиям, будто пытались воззвать к мифическому «дому для народа» при помощи магии букв, а во-вторых, на месте, где сейчас восемнадцатый подъезд секции В, когда-то действительно стоял сарай. Он находился на территории усадьбы и служил жильем дворнику и его семье.

Сарай был готов к заселению весной 1963 года, и, хотя он стал символом программы строительства миллиона квадратных метров жилья, вернее ее безудержной мании величия, чисто технически он не является частью этого проекта, ведь его примут только тремя годами позже. Безумие Сарая принадлежит только и исключительно ему самому, хотя он и делит диагноз с жилыми комплексами в соседних районах.

 

Большинство первых обитателей дома мы сегодня называем этническими шведами, но и финнов было немало. Хагалундское депо нуждалось в рабочей силе, а финны прекрасно справлялись с ремонтом и обслуживанием пострадавших от мороза поездов. Жильцы устраивались также в типографии и мастерские в промзоне неподалеку. Добавим к этому студентов Каролинского мединститута, снимавших однокомнатные квартиры на нижних этажах, и санитарок из Каролинской больницы. Плюс несколько семей врачей, которые селились исключительно в престижных четырехкомнатных квартирах на верхних этажах.

Со временем финны и финляндские шведы составили самое многочисленное меньшинство в корпусах на южной стороне комплекса, которые проходят под обозначениями «В» и «Г». Когда во дворе, где еще не успели укорениться деревья, устраивали вечеринки в складчину, в меню неизменно присутствовали пироги, а в музыкальном репертуаре – танго.

Заселение северной части комплекса, корпусов А и Б, шло медленнее. Из-за ошибки на стадии планирования затянулась прокладка канализации. С южной стороны люди уже вовсю въезжали, а здесь все еще работали экскаваторы. Когда жители южного квартала поедали пироги и кружились в танце среди невысоких сосен и берез, двор северного квартала все еще стоял в грязи, из которой торчали тощие саженцы.

Сроки строительства спорткомплекса и футбольного поля тоже сдвинули на несколько лет, и, вопреки надеждам архитекторов и строителей, Сарай в целом не стал привлекательным местом жительства. Можно даже сказать, он снискал дурную славу. Многочисленный хор критиков, действовавший несколько лет назад, воспрял духом и задудел в трубы.

Вышла серия статей, в которой описывались задержки и связанные с ними дополнительные расходы, а в качестве иллюстраций прилагались фотографии ям с грязью в северной части комплекса. Название «Сарай» теперь ассоциировалось с провалом и модернистской нищетой.

Постепенно достроили и северный квартал, и, чтобы компенсировать задержки, а может, ради пиара, там построили самую большую в Швеции детскую площадку во дворе жилого дома – Полянку. Все, что только могли пожелать дети, здесь было в двойном, а то и тройном количестве. На площадку специально наняли двух постоянных смотрителей. Газеты не могли обойти вниманием такое событие, и лицезреть это чудо явились жители со всего Стокгольма.

Несмотря на все усилия, в начале семидесятых многие квартиры еще пустовали, и следующая важная перемена произошла в связи с государственным переворотом в Чили. Ту же роль, которую финны играли в южной части Сарая, в северной сыграли чилийцы. Когда они здесь освоились, район стал более популярным среди жителей из других латиноамериканских стран.

Выходцы из Финляндии и Чили все еще составляли меньшинство, так что не будем преувеличивать их влияние. Однако и игнорировать его не стоит. Во все времена и на любой территории люди склонны к размежеванию, ухватиться за свои особенности и противопоставить «нас» «им». Два квартала отличались манерами, сленговыми выражениями и видами бизнеса.

В середине девяностых разобщение зашло так далеко, что родители из южного квартала опасались пройти триста метров до уже пришедшей в упадок, но все еще симпатичной Полянки. И довольствовались обычной площадкой в собственном дворе. Иногда случались стычки между молодежными компаниями из обоих кварталов.

Возможно, все сложилось бы иначе, найдись какой-нибудь внешний враг, скажем, банда маргиналов из соседних районов, которая бы не поленилась являться сюда и затевать разборки. Тогда, вероятно, жители смогли бы сплотиться, чтобы защитить честь Сарая от сброда, но этого не случилось. Сарай жил своей жизнью, и за неимением внешней угрозы люди создали собственную изнутри.

В 2016 году, когда началась эта история, ситуация была относительно тихой: Сарай смирился со своей участью. Баталии восьмидесятых и девяностых превратились в мифы, и лишь редкие стычки нарушали покой среди ветшающих зданий. Государство выделяло деньги на обширные ремонты, но Сараю они не пошли на пользу. Съемные квартиры превратились в кооперативные, но цены на них, по сравнению с другими похожими районами, оставались самыми низкими.

Фасады, конечно, перекрасили, в подъездах поменяли замки, но от запаха это ведь не спасает. Даже если закрыть глаза на плесень и сырость, квартирный спекулянт не сможет не уловить запах усталости материала, пропитавший все помещения, словно они вот-вот рухнут и потому вызывают примерно те же эмоции, что и прокисшее молоко. И даже если забыть о запахе, останется ощущение: «Ну уж нет, здесь счастья точно не наживешь».

 

В заключение скажем несколько слов о пустом пространстве в центре четырех зданий, которое, кажется, разглядел наш астронавт. Это площадь. В народе ее прозвали Убогой, и в данном случае надо отдать должное людской мудрости.

Урбанисты и архитекторы обожают понятие «естественное место встречи» – именно так и задумывалась площадь. На эскизах пятидесятых годов довольные люди прогуливаются там с покупками в руках, беседуют, сидя на скамейках, или наслаждаются солнцем в открытом летнем кафе. Задумка не удалась, а началось все с ветра.

При планировании и проектировании Сарая учитывали множество факторов. Растительность, траектории движения людей, вид из окон разных корпусов, все, связанное с движением солнца по небу, как будет падать свет – тогда это было важно. Единственное, с чем не считались, – ветер, а если и считались, то ошиблись.

Уже когда каркасы четырех огромных жилых домов были готовы и началось проектирование площади, стало очевидно, что есть проблема. Ветер вырывал из рук чертежи и сбивал временные леса. Каким-то и сегодня не до конца понятным образом топография местности взаимодействует с прямыми углами, которые образуют дома, так что площадь превращается в устье четырех гигантских воздушных воронок. Даже в полный штиль на Убогой площади уж точно будет ветрено.

Из-за постоянного ветра первым делом отказались от идеи летних кафе. Многочисленные скамейки, которые на площади все же расставили, пустуют. Площадь – просто пространство, которое торопятся миновать, ни у кого нет желания там находиться, поэтому она досталась тем, кому некуда пойти.

Фасады усеяны граффити, торговые помещения пустуют, окна в них разбиты и наспех заделаны. Гордый фонтан с эльвой[5] верхом на единороге в центре площади давным-давно высох и теперь полон мусора, который со дна поднимает ветер. Фонари по большей части разбиты, и обычно на их починку уходит много времени.

Конечно, люди здесь встречаются, но не так и не в то время, как планировали архитекторы. В закусочной «Габис-Гриль», которая мужественно работает до десяти вечера, окна покрыты толстыми решетками, а в продуктовом магазине «Ика», открытом до девяти, уже несколько лет есть охранник, заступающий на смену с наступлением темноты. В это время покупателей все равно почти нет.

Линус

1

Линус Аксельссон стоял на балконе в квартире, где жил вместе с родителями, на тринадцатом этаже в четырнадцатом подъезде корпуса В. Он взялся за алюминиевые балконные перила, наклонился вперед и плюнул вниз, после чего снова выпрямился.

Вечер, легкий туман, вдали, словно символизируя сказочные возможности, блестят огни Стокгольма. В голову Линусу пришла мысль: «Я здесь король, все, что я вижу, принадлежит мне», и с его позиции на балконе это действительно звучало убедительно. Подобная мысль посетила его не впервые, а скорее в сотый или тысячный раз. Разница лишь в том, что, если все пойдет по плану, именно в этот вечер у него будут все основания для таких фантазий.

Из гостиной послышался скрежет: мама вывезла папу на место перед телевизором. Линус посмотрел через плечо и увидел, как она блокирует колеса инвалидной коляски, а затем опускается на потертый кожаный диван, который скрипит под ее тяжестью. Линус попытался испытать к ней нежность. Безуспешно. Она – лишь вещь, хоть и более подвижная, чем отец.

 

Когда Линусу было четыре года, семья переехала в Сарай, поближе к папиной работе. Папа был жокеем и выступал на разных ипподромах, но «Тэбю-Галопп», до которого теперь можно было доехать на машине за пятнадцать минут, был одним из крупнейших.

Отец пытался привить Линусу интерес к лошадям, но у того они вызывали отвращение. Линус никак не мог увидеть у них во взгляде умственные способности, о которых твердил отец. Видел он лишь вялую и тупую агрессию, которая только и ждала выхода наружу. И еще от них плохо пахло.

Тем не менее Линус иногда приходил на скачки, в которых участвовал отец. Ему было интересно наблюдать, выиграет ли папа, и иногда тому это удавалось. Независимо от результата Линус всегда испытывал облегчение, когда скачки заканчивались. Он любил отца, и ему страшно было видеть папу во власти галопирующих по ипподрому лошадей – какую они, должно быть, испытывают ненависть, когда их, подстегивая, гонят вперед!

Это произошло на ипподроме «Тэбю-Галопп», когда Линусу было одиннадцать. Папина лошадь, Glorious Game,[6] оступилась, упала и придавила папу. Он получил перелом позвоночника в районе третьего позвонка. Лошадь не пострадала.

Когда два месяца спустя папа вернулся домой из больницы, от него почти ничего не осталось, он превратился в развалину в инвалидной коляске и мог двигать только глазами и ртом. Его речь стала неразборчивой, а изо рта вместо слов непроизвольно вытекала слюна. Взгляд, раньше такой живой и веселый, угас и – это было ужаснее всего – теперь напоминал взгляд лошади.

Линус предпочел бы, чтобы отец получил тяжелую травму мозга. Тогда к нему можно было бы относиться как к комнатному растению в инвалидной коляске. Предмету в углу комнаты, который требует ухода. Но папин мозг остался невредим, а все остальное было уничтожено. Самостоятельно он мог только дышать, глотать и издавать звуки. Иногда эти звуки, к сожалению, напоминали слова. Первое, что смог расшифровать Линус: «Убей меня». Однажды разобрав эти слова, невозможно было их не слышать, когда отец снова и снова повторял эту фразу. Убей меня.

Однажды, когда папа в семь тысяч одиннадцатый раз прошипел свою мольбу, мама пришла в ярость. Он что, не понимает, что просит нарушить закон, да ее же посадят за убийство, как можно быть таким эгоистом? После этого папа перестал обращаться к ней и полностью переключился на Линуса, возможно, потому, что тот еще не достиг возраста уголовной ответственности. В результате Линус все реже сидел с отцом, когда мамы не было дома.

Линус перегнулся через балконные перила и, щурясь, посмотрел на тропинку в кустах под балконом. Алекс сказал, что три раза подаст мобильником сигнал, означающий, что Линусу пора спускаться. В гостиной слышался смех из телевизора. Тупые люди смеются над тупыми шутками, а другие тупые люди за этим наблюдают. Линусу вдруг захотелось перелезть через перила и спрыгнуть, забить на все. Вместо этого он сел на корточки, закрыл глаза и представил себе льва, который лежит на траве в саванне и с холодным достоинством озирает окрестности.

Стегавшее изнутри беспокойство улеглось, но он все равно не мог перестать барабанить пальцами по искусственному газону, покрывающему пол балкона. Как раз в такие минуты Линус вспоминал о лекарстве и обдумывал, не стоит ли начать его принимать.

2

В школе Линусу приходилось тяжело с самого начала, буквально с первого дня. Во время переклички в группе шестилеток Линус прыгал на подушке, представляя себя огнедышащей лягушкой, пока случайно не ударил девочку, да так, что она заплакала. Подушку у него отобрали, и тогда Линус вообразил себя мячом, укатился и перевернул ширму с приколотыми к ней рисунками. Так прошел его первый день в школе.

Потом стало немного лучше. Опытная учительница не пыталась бороться с гиперактивностью Линуса, а, напротив, давала ему задания, не требующие терпения и концентрации. Он строил, резал, клеил, бегал вокруг школы, а конфликты с другими детьми случались нечасто.

Алфавит давался Линусу с большим трудом. Каждая буква в отдельности не вызывала сложностей, Линус выучил, как они выглядят и называются. Хуже стало, когда пришло время складывать буквы в слова. Когда отдельные значки ставились рядом друг с другом, они начинали расплываться. Линус мог подолгу всматриваться в слово «СОБАКА», но видел лишь бессмысленные линии, которые к тому же постоянно двигались, словно обладали той же внутренней энергией, что и он сам. Бывало, он бил по книге кулаком, словно желая убить слова и заставить их смирно лежать на бумаге.

По мере того как чтение приобретало все большее значение в учебном процессе, Линус все сильнее раздражался. Буквы расползались по бумаге, в ушах гудело, ноги чесались. Он начинал пинать ногой стену и мешать остальным, из-за чего ему часто приходилось выходить из класса.

Как только Линус получал задание, предполагающее свободный полет мысли и работу руками, он становился звездой. В одиннадцать лет он занял второе место в конкурсе газеты «Свенска дагбладет» для учеников средней школы. Требовалось создать какую-нибудь поделку, которая бы символизировала ООН. Целую неделю Линус с помощью старого телефонного каталога и обойного клея лепил земной шар, на котором были видны континенты, а на континентах люди. При этом Линус не использовал папье-маше, а взял телефонный каталог, тонкие страницы которого были усыпаны именами. Которые он сам не мог прочитать.

Родители радовались, что творение Линуса оценили, сам же он был недоволен, что не выиграл. А неделю спустя произошло несчастье с отцом.

 

Через несколько дней после того, как отца, словно какой-то чемодан, привезли домой, мама решила, что он не может просто сидеть в квартире. Линус помог маме дотащить отца до лифта под его жалобные протесты, в которых можно было разобрать только слово «тошнит». Линусу хотелось, чтобы уши можно было чем-то закрыть, так же как глаза – веками.

Во дворе папа замолчал, и у него изо рта потекла слюна. Линус шел, засунув руки в карманы и уставившись в землю, а в голове крутилось: Беги отсюда и никогда не возвращайся. Беги отсюда. Никогда не возвращайся. Беги отсюда.

От этих мыслей Линуса отвлек смех. Два парня из его класса, Мелвин и Тобиас, сидели на детской площадке и наблюдали за папой, который начал резко качать головой взад-вперед. Линус засунул руки еще глубже в карманы и стиснул зубы. Беги отсюда. Никогда не возвращайся.

Назавтра в школе был день здоровья. Линус часто пользовался большей свободой, чем одноклассники: ему разрешалось не участвовать в мероприятиях по расписанию, но присутствие во время обеда было обязательным. Поскольку день выдался прохладный и моросил дождь, разожгли костер, вокруг которого собрался весь класс. Линус достал термос с горячим шоколадом и бутерброд с яйцом. После пары часов в полиэтиленовом пакете яйца почему-то казались вкуснее – чудеса, да и только.

Линус пил шоколад и жевал бутерброд, внимательно рассматривая мокрую палку на краю костра. Она шипела и дымилась, и он хотел увидеть, в какой именно момент палка загорится. Вдруг послышались хлюпающие звуки.

Их издавал Тобиас, закатывая глаза и судорожно тряся руками, а из угла его рта тек шоколад.

– Батя Линуса! Полный дебил! Да, Линус? Наверное, поэтому и ты тоже дебил.

Учителя разговаривали в стороне и не видели, что происходит. Мелвин тоже пустил шоколадную слюну и захныкал, передразнивая отца Линуса. Все заржали. Все, кроме Кассандры.

Даже в нормальном состоянии внутри Линуса жил беспокойный зверек, который носился по организму, щекотал внутренности и топтал нервы. Сейчас зверек присмирел, отполз в норку и затихарился. Линус закрутил поплотнее крышку на термосе, встал и подошел к Мелвину – тот все еще сидел, закатив глаза, и поэтому не успел среагировать, прежде чем Линус съездил ему термосом по роже.

Тобиас вскочил и неслышно что-то сказал, после чего у него изо рта потекло еще больше шоколада. Не успел он поднять руки, чтобы защититься, как Линус ударил его термосом в висок. Тобиас рухнул на мох. Линус обернулся к остальным, проверяя, нет ли еще желающих пошутить. Желающих не нашлось. Издалека бежали учителя.

3

В последующие недели Линус посещал двух психологов, у которых проходил тесты, отвечал на вопросы и делал упражнения на ассоциации. У него взяли анализы, сделали рентген головы. За это время Линусу исполнилось двенадцать. Врачи пришли к выводу, что с умственными способностями у него все в порядке, но налицо девяносто процентов симптомов, необходимых для постановки диагноза СДВГ.

Многие испытывают облегчение, услышав, что у их расплывчатых проблем есть название, а затем превращают диагноз в часть своей личности. Линус был не из таких. Возможно, причиной тому состояние отца, но Линус совершенно не хотел становиться жертвой какой-то болезни или синдрома. Аккуратная аббревиатура была сравнима с приговором постоянно ходить с бумажным колпаком на голове. Ага, так вот ты какой.

Символом этого стало лекарство, которое вложили ему в руки после постановки диагноза. Пластиковая баночка с таблетками и надписью: «Концерта 27 мг».

– Начнем с этого, а дальше будет видно, – сказал психолог.

– Что будет видно?

– Как ты отреагируешь на лекарство, какая подойдет дозировка.

Линус потряс банку.

– Оно сильное?

– Одно из самых слабых, но начнем с него.

Еще одно поражение. Если без таблеток не обойтись, Линус хотел, чтобы они были самыми сильными, самыми забористыми, чтобы сразу было ясно – у него совсем крышу снесло, а ему подсовывают вариант для трусов, соглашаться на который в его планы не входит.

 

В Сарай Линус вернулся очень подавленным. Сел на скамейку и достал пластиковую банку. Есть два варианта: или выбросить это дерьмо к чертовой матери, или проглотить все разом. Скорее всего, подросткам не дают таких таблеток, с помощью которых можно покончить с собой, но уверен он не был. И так ли ему хочется умереть? Может, да, а может, и нет. А что, если сыграть с таблетками в русскую рулетку, чтобы самому не пришлось принимать решение?

За спиной послышались шаги, и Линус поспешил убрать банку в карман куртки.

– Что это у тебя?

Линус одновременно и вздохнул с облегчением, и напрягся. Голос принадлежал Алексу, восемнадцатилетнему парню из соседнего подъезда. Он уже пару раз побывал в исправительном центре и был замешан почти во всем, что творилось на районе. Рассказывали, что он чуть не забил до смерти какого-то юношу. Облегчение Линус почувствовал оттого, что подошел не кто-то из взрослых, а напряжение – потому, что это был именно Алекс.

– Ничего особенного, – ответил Линус и засунул руки в карманы куртки, когда Алекс попал в его поле зрения. Свободно сидящее худи и ботинки «Адидас» не могли скрыть упругие мускулы – результат многих часов, проведенных в тренажерном зале. Татуировка на шее, бритая голова и шрам, тянущийся от глаза до щеки. Он просто идеален. Если бы Линус не был с ним знаком, то от страха наложил бы в штаны, но сейчас ощущал лишь волнение.

– Дай заценить, – сказал Алекс и протянул руку, на которой под кожей виднелись вены.

Если Алекс говорил «Дай заценить», ему давали заценить. Алекс прочел надпись на этикетке.

– У тебя СДВГ, что ли?

– Да.

– И?

Линус пожал плечами и вдруг почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Реветь перед Алексом – исключено, поэтому он уставился в землю и начал что-то рисовать носком ботинка. Алекс грохнулся на скамейку рядом с ним.

– Слышь, Линус. Возьми себя в руки.

Линус покосился на Алекса и сказал:

– Не хочу быть больным.

Алекс вздохнул и огляделся вокруг:

– Это не болезнь, тупица. Это диагноз. Просто слова.

Он так резко толкнул Линуса в плечо, что тот чуть не упал на бок, и показал на себя указательными пальцами обеих рук.

– Вот я, например. У меня, блин, есть все психодиагнозы, которые только существуют, кроме Альцгеймера. По-твоему, я похож на гребаного лузера?

Линус посмотрел на увесистую золотую цепь у Алекса на шее и покачал головой. Алекс отдал ему баночку, подвинулся на несколько сантиметров ближе и сказал:

– А сейчас ты выслушаешь меня очень внимательно. Вот, положим, что-то случается. Да что угодно. Кто-то оскорбляет твоего отца или тебе ставят какой-то долбаный диагноз. Тогда ты не будешь спрашивать себя: «Что это значит?» Или: «Что я чувствую?» Это дребедень для лохов. Ты задашь себе вот какой вопрос: «Как я могу это использовать?» Догоняешь?

Линус вертел банку в руках. Нет, он не догонял, что хорошего в том, что тебя заклеймили диагнозом, как это можно использовать, и поэтому спросил:

– Это как?

Алекс закатил глаза и постучал ему по виску указательным пальцем:

– Подумай.

Когда Линус ничего не сказал, Алекс переместил палец на банку.

– Таблетки. В них есть амфетамин. Конкретно эти слабые, за них получишь… двадцать-тридцать крон за штуку. Пятьсот за банку, если повезет.

– А действуют они как амфетамин?

– На таких, как мы с тобой, – нет, а вообще да. Типа на студентов, которым надо жопу рвать перед экзаменами и все такое. И которые боятся брать товар посерьезнее.

– Пятьсот? – Линус взвесил банку на ладони.

Алекс пожал плечами:

– Если найдешь правильного покупателя.

– Как же мне его найти?

Лицо Алекса разрезала широкая ухмылка.

– А это, малыш, тебе придется выяснить без меня. Эту дрянь я больше не толкаю.

Он встал со скамейки, наклонился к Линусу и сказал, на октаву понизив голос:

– Надеюсь, ты все понял?

Он посмотрел на Линуса, как будто сказал что-то смешное, и до Линуса дошло. Он взглянул на Алекса, кивнул и произнес:

– О да. Спасибо, Балу!

4

С тех пор прошло пять лет, и теперь Линус ждал знака от Алекса. Года два он не появлялся на районе, но несколько месяцев назад вернулся и начал проворачивать дела. Сказать, что совет Алекса изменил жизнь Линуса, было бы преувеличением, но он точно пришелся кстати. С того дня Линус везде высматривал возможности.

 

Для примера достаточно привести первый случай, когда Линусу улыбнулась удача. На следующий день после разговора с Алексом у двадцать шестого подъезда он увидел роллатор старухи Гуммерус. Линус остановился, рассматривая его и прикидывая: как он может мне пригодиться?

Идея не заставила себя долго ждать, и он отвез роллатор в кусты, после чего поднялся в квартиру старухи, позвонил в дверь и сказал, что видел, как роллатор утащили парни из северного квартала. Бабуля вышла на балкон, посмотрела вниз и запричитала так, что Линусу стало стыдно, и он был близок к тому, чтобы бросить эту затею, но вдруг услышал именно тот вопрос, на который надеялся: есть ли хоть малейший шанс, что Линус вернет ей роллатор?

Он почесал в затылке и объяснил: эти парни из северного квартала очень опасны, сами понимаете. С ними не забалуешь. Дождался, пока бабуля начнет умолять, а затем сказал, что готов попытаться. И чуть было не добавил что-то вроде: «Если я не вернусь, будьте добры, сообщите маме», но решил, что это уже перебор.

Затем Линус сделал круг вокруг дома, заглянул на площадь, стащил в ближайшем мини-маркете вафлю в шоколаде и вернулся к подъезду. Вытаскивая роллатор из кустов, поднял с земли немного глины и измазал ею щеку и шею. Он не поехал на лифте, а пробежал по лестнице до десятого этажа и, запыхавшись, позвонил в дверь.

Линус рассказал историю о том, как с риском для жизни выкрал у парней роллатор, одновременно корча гримасы, словно от боли. Бабуля вышла на балкон и, вернувшись, держала в руках две купюры в сто крон, которые протянула Линусу.

Всё в таком духе. Вот что значит видеть возможности.

5

Три сигнала шли не с дорожки, а из просвета в кустах, где стояли перекладины для выбивания ковров. Линус поморщился. Ну конечно. Алекс хочет напомнить, что Линус у него в долгу. И он действительно был ему должен, нечего и говорить. Линус ушел с балкона и пересек гостиную, где сидели родители, завороженные голубым светом из телевизора, словно их вот-вот заберут на космический корабль.

В прихожей он натянул на себя темно-серое худи «Адидас» и надел кроссовки «Найки». У него была еще пара «Асикс», но они предназначались для бега и только для бега, и он никогда бы не стал их пачкать, используя в качестве обычной обуви. Это была не просто обувь, а обувь.

Линус зашел в лифт и посмотрел на свое отражение в треснувшем разрисованном зеркале. Он с готовностью заплатил бы солидную сумму, чтобы изменить в своей внешности почти все. Два новых жирных прыща вскочили на лбу прямо посреди шрамов, оставшихся от предыдущих прыщей. Волосы бесцветные и безжизненные, к тому же уже начали редеть. Ему всего семнадцать. А он уже лысеет. Во всей его внешности было что-то изголодавшееся, и в грязно-желтом свете лампочки над щеками проступали тени от глазниц. Единственное, о чем можно сказать что-то хорошее, – глаза. Большие голубые глаза блестели, как два красивых лесных озера в разоренном пожаром лесу.

Лифт со скрежетом остановился на первом этаже. Линус вышел, распахнул дверь в подъезд и засунул руки в карманы, одновременно привычно сканируя местность. Ни в коем случае не мотать головой, словно боязливая птичка, а лишь быстро искать глазами отличия. Все спокойно. Он пошел дальше. Нельзя было отрицать: он нервничал, и это было заметно, когда он задумывался над походкой. Правильно ли он идет?

Когда Линус свернул на дорожку и увидел огонек от сигареты Алекса, походка сделалась неуклюжей, и он мысленно ударил себя в живот, чтобы скорчиться и идти более расслабленно, покачиваясь.

– Че как? – спросил Алекс, сделал последнюю затяжку и затушил сигарету подошвой ботинка.

– Путем. Сам как?

Алекс не ответил, и Линус испытал благодарность за то, что в кустах темно. После возвращения Алекса они несколько раз виделись при свете дня, и Линус заметил, что за время отсутствия Алекса что-то в его глазах изменилось. Несмотря на жесткость, в его взгляде всегда мелькал юмор или насмешка. Теперь он смотрел серьезно и мрачно, как бы изучая, и от этого у собеседника подкашивались ноги. Словно точно знал. Линус заметил этот взгляд в свете сигареты, и этого хватило, чтобы он тут же размяк.

– Вот, – Алекс протянул Линусу что-то, и тот не глядя убрал полученное в карман.

Perkele![7]

Линус думал, что речь идет о пяти, максимум десяти граммах, но в кармане худи рука сжимала туго завернутую в полиэтилен упаковку, которая весила минимум…

– Сто грамм, – сказал Алекс. – Девяносто процентов.

У Линуса пересохло во рту, слюну как будто высушило феном. Его пульс в состоянии покоя составлял двадцать три удара в минуту, но сейчас сердце понеслось галопом. Он настроился на то, чтобы наконец начать толкать реальный товар, но это было круто. Голос Линуса дрогнул:

– Но какого хрена?

– Какие-то проблемы?

– Ну, вообще-то, откуда у тебя… – Линус оборвал начатую фразу. Он чуть было не задал вопрос, который не задавали, если хотели и дальше самостоятельно зашнуровывать ботинки по утрам.

– Что ты сказал? – спросил Алекс.

– Ничего.

– О’кей. Всё в порядке?

Линус знал, что голос выдаст его и станет ясно, что он струхнул, поэтому ограничился кивком. Алекс провел указательным пальцем по шраму:

– Тысяча за грамм. Дешевле некуда. Сам взвешиваешь и расфасовываешь. И еще, Линус… – Алекс сделал шаг к нему. – Ты же не кидала, правда?

 

Линус не знал, что это слово значит, но покачал головой. Неважно, кто это, нет, конечно, он не такой, если только Алекс не захочет, чтобы он таким стал.

– Соблазн бывает велик, – продолжал Алекс. – Когда товар настолько чистый.

О’кей, теперь Линус понял. У него и в мыслях не было разбавлять товар, чтобы получилось еще больше. Линусу и так казалось, что в кармане лежит уже как минимум килограмм. Он сглотнул и спросил:

– Сколько ты должен получить?

Словно это было само собой разумеющимся, Алекс ответил:

– Сто штук.

– А я?

– Что ты?

– Что получу я? Если здесь сто грамм, и я толкну их за…

– Линус-Линус. – Алекс положил руку ему на плечо. – Ты не получишь ничего. В этот раз. Это тест. И расплата. Сечешь? Справишься с этим, и ты в деле. Тогда и поговорим, что получишь ты.

– Но то есть…

Алекс придвинул руку к шее Линуса, сжал ее и притянул его к себе, дыша в лицо.

– Линус, если ты не врубаешься в понятие, если не понимаешь, что долги надо гасить, тебе конец. Тогда ты труп. Ясно?

Линус с трудом кивнул. Алекс ослабил хватку, и его голос зазвучал миролюбивее:

– Ты понимаешь, что тут происходит? К какому источнику у нас есть доступ? Понимаешь? Что из этого может выйти?

Возможно, со временем Линус понял бы. Объемы. Качество. Но в данный момент его парализовала мысль о невозможности сбыть товар, который лежал у него в кармане. Знакомые торчки, возможно, возьмут десять, максимум пятнадцать грамм. А что потом?

– Сколько у меня времени?

Алекс развел руками:

– Сколько потребуется.

Линус почувствовал облегчение в груди, но Алекс тут же добавил:

– Но не больше двух недель. Ты знаешь, где меня найти.

Алекс сделал шаг назад и развернулся. Прежде чем уйти, похлопал перекладину для выбивания ковров, чтобы напомнить Линусу, почему тот сделает это бесплатно.

Потому, что настал час расплаты.

6

В тот раз у Линуса ушло две недели на то, чтобы наладить продажу своего лекарства. У его друга Эркки был старший брат-студент, он изучал экономику, и родители им ужасно гордились. Через неделю после разговора с Алексом этот Риисто пожаловался на приближающийся важный экзамен и показал Линусу килограммовые кирпичи книг, содержанием которых ему надо было успеть забить башку. Линус не понимал, как это возможно, уж лучше попытаться собрать компьютер из тостера.

Когда Эркки вышел в туалет, Линус проскользнул в комнату Риисто, где тот сидел за письменным столом и, поддерживая голову руками, пялился в книгу – она напоминала телефонные каталоги, которые Линус использовал для проекта, посвященного ООН.

– Чего тебе? – спросил Риисто и жестом указал на книгу. – Я же только что сказал, что…

– Устал, да?

Риисто почесал глаз, под которым виднелся коричневатый полукруг:

– Блин, а сам как думаешь?

– А в бодром состоянии было бы легче?

– Естественно. Ты вообще о чем?

В туалете Эркки спустил воду, и Линус поторопился перейти к сути:

– У меня есть лекарство, которое ты можешь купить.

Риисто скептически посмотрел на Линуса:

– Слушай, таблетки кофеина…

Дверь в туалет открылась. Линус покачал головой и прошептал: «Амфетамин», а затем вышел из комнаты, плюхнулся на диван и схватил пульт от приставки «Иксбокс». Матч в «Call of Duty» продолжился, но краем глаза Линус видел, что Риисто смотрит на него с порога своей комнаты. Линус потерял концентрацию и получил снайперскую пулю в голову.

Через полчаса Риисто пришел понаблюдать за игрой, а во время перерыва сказал:

– Эркки, сгоняй купи пару банок «Рэд булла».

Эркки запротестовал, но выторговал в награду двадцать крон и ушел. Линус предпочел расслабиться перед следующей игрой.

– О’кей, – сказал Риисто. – Так что у тебя есть?

Линус показал ему банку. Риисто повертел ее, как будто так было понятнее, что находится внутри.

– Что это?

– Это содержит амфетамин.

– О’кей, но что это?

– Попробуй. Тридцатка за таблетку.

Риисто усмехнулся и подтолкнул Линуса в бок.

– Посмотрите на этого дилера. – Он высыпал две таблетки на ладонь. – Две за полтинник, идет?

– Идет.

Эффект превзошел все ожидания. Через два дня Риисто купил еще две таблетки, и за оставшиеся до экзамена три дня спал в общей сложности десять часов, но все равно был полон энергии и прилично сдал экзамен. На следующий день после получения результатов он подошел к Линусу во дворе:

– Слушай. У меня тут друзья…

 

И пошло-поехало. У друзей тоже были друзья, и вскоре Линус наладил регулярный сбыт всех таблеток, которые ему выписывали. Учеба в школе шла лесом, он снова ходил в отделение детской и подростковой психиатрии, где познакомился с Ульрикой, ровесницей с похожими проблемами; она согласилась продавать ему свои лекарства по двести крон за банку.

Спустя год состояние Линуса не улучшилось, ему выписали таблетки в два раза сильнее, и цена выросла до сорока крон за штуку. Он надеялся, что и Ульрике выпишут лекарство посильнее, которое он у нее купит, но она перерезала себе маникюрными ножницами сонную артерию, и этот источник иссяк.

Спрос существенно превышал предложение. Десяток студентов, прежде всего из Каролинского мединститута, которые жили на нижних этажах Сарая, выстраивались в очередь, как только прибывала «поставка», то есть как только Линус забирал лекарство в аптеке. Линусу не давала покоя мысль, что он мог бы зарабатывать в три-четыре раза больше, будь у него доступ.

 

В это же время Линус впервые услышал о парне, который лет двенадцать-пятнадцать назад организовал похожий бизнес в прачечной – ныне солярии – в подвале тридцать шестого подъезда. Чувак был, видимо, вылитое чудовище Франкенштейна, но имел надежный контакт в Каролинской больнице: лекарства вывозились в больничных полотенцах, которые стирали в той самой прачечной. По слухам, этот парень убил несколько человек, что-то не поделил с латиносами из северного квартала, и с тех пор о нем никто ничего не слышал.

Подобная схема была Линусу не по силам, к тому же, если достать лекарства в Каролинской так легко, зачем студентам обращаться к нему?

Он старался не думать о том, что его выгодный бизнес незаконен, а на рынке, вероятно, есть и другие участники. Пока однажды они не появились во дворе. Линус только что совершил воскресный обход и продал пять таблеток студентке психфака, которая, казалось, сама нуждается в психологической помощи. Выходя из подъезда, он увидел двоих парней лет двадцати и почти сразу понял, что влип.

Почти. Пойми он это сразу, возможно, успел бы скрыться. Чутье Линуса обманул внешний вид этих парней. В нем не было ничего подозрительного: ни спортивных костюмов, ни кед, ни стрижек ежиком. Разве что у одного из них на внешней стороне ладони был наколот маленький кролик. В целом парни выглядели по-пижонски. Прически, свитеры, мокасины. Но как только Линус вышел на улицу, они схватили его за руки и потащили в чулан, где хранились велосипеды.

Там ему объяснили, что «потребности в веществах» студентов-медиков удовлетворяют они. От кого-то из студентов Линус слышал, что в универе продают таблетки в два раза дороже, чем он, но больше об этом не задумывался. Это же Сарай, тут отдельный мир.

Парни засучили рукава. Один из них держал Линуса, а второй хлестал его по лицу так, что рот у Линуса наполнился кровью, затем они менялись. Закончив, парни заявили, что обошлись с ним мягко, потому что он молод и многого не понимает, но в следующий раз в ход пойдут кулаки или что похуже. И оставили Линуса лежать на бетонном полу в крови и соплях. На прощание один из парней поднял горный велосипед и швырнул его на Линуса, так что цепь поранила висок.

Тем же вечером Алекс увидел его на той же скамейке, где они встретились чуть больше года назад. Линус был подавлен. Алекс поинтересовался, что случилось, а Линуса настолько переполняла жажда мести, что он все рассказал.

– Понятно, – заключил Алекс. – Два взрослых чувака нападают на тринадцатилетку. Некрасиво. Можешь их описать?

Каждое произнесенное слово причиняло Линусу боль, поэтому он выговорил лишь:

– Пижоны. Выглядели как пижоны.

– Ах, эти. Ясно. Блин, это начинает меня бесить. Что еще?

Линус покопался в памяти. Стиль и внешний вид этих парней был для Линуса таким чужим, что ничего толком не вспоминалось, с тем же успехом они могли быть китайцами. Потом в памяти всплыла картинка.

– Кролик. У одного татуировка была. Здесь.

Алекс медленно кивнул:

– Это уже другой разговор. Проверю. У тебя есть телефон?

Линус дал Алексу свой номер и спросил, что тот собирается делать. Алекс улыбнулся, радостно потрепал Линуса за волосы и сказал:

– Я позвоню.

 

Следующие два дня продавать было нечего. Пижоны отобрали все таблетки, и Линус решил, что никогда не будет носить с собой весь запас. Если вообще будет что носить. Даже если бы товар у него был, он бы не осмелился отправиться на обход. Маме соврал, что упал с велосипеда, она сообщила в школу, что он заболел, после чего Линус провел большую часть времени, закрывшись у себя в комнате.

Он боялся, и признаваться себе в этом было противно. Побои в чулане продолжались минут десять, но его словно катапультировали в параллельную вселенную. Перед ним стоял другой человек с твердым намерением нанести ему увечья. Не просто один раз ударить, а избить с единственной целью – оскорбить и сломить. Эта ситуация изменила взгляд Линуса на мир, и внутри словно засела большая заноза. Поэтому он оставался в комнате, свернувшись на кровати и уставившись на плакат с Гарри Поттером, который давно уже пора было снять.

В двенадцатом часу вечера во вторник позвонил Алекс и попросил его спуститься на улицу, поскольку у него для Линуса сюрприз.

– Какой? – спросил Линус.

– Если скажу, это уже не будет сюрпризом. Спускайся.

Когда Линус вышел во двор, где в ряд стояли три перекладины для выбивания ковров, Алекс сидел на корточках рядом с одной из них и курил. Перед ним стояла спортивная сумка, и Линус решил, что сюрприз лежит внутри. Алекс жестом показал, чтобы он немного отошел и встал в тень. Линус ничего не понимал и чувствовал себя идиотом, словно его в наказание поставили в угол. Он всерьез начал обдумывать, не прекратить ли все и не заняться ли в жизни чем-то другим.

Например, чем?

Он стал перебирать варианты, все одинаково нереальные, но тут послышался звук приближающихся шагов. Алекс что-то сказал, ему ответили. Линусу показалось, что голос ему знаком, и он подкрался на шаг ближе, не выходя из тени.

– …может вырасти во что-то большое, – сказал Алекс.

– С чего мне тебе доверять? – спросил второй. – Я тебя не знаю.

– Нет. Но знаешь моего товарища. Линус, иди сюда.

Линусу оставалось только послушаться, и он сделал несколько шагов вперед. Тогда он увидел, с кем разговаривает Алекс. Парень с татуировкой. По выражению его лица стало ясно, что и он узнал Линуса.

– Что за… – начал он, поворачиваясь к Алексу, и наткнулся на ствол пистолета.

– А сейчас спокойно, – сказал Алекс и прижал дуло к правому глазу парня, так что тому пришлось зажмуриться. – Линус. Открой сумку. Достань мяч и тряпку.

– Да ты хоть знаешь, кто я такой? – парень пытался звучать уверенно.

– Я очень хорошо знаю, кто ты такой. Тот, у кого ноль связей, кроме какого-то торчка в психушке. Ты все нашел, Линус?

Линус поцарапался обо что-то, копаясь в сумке, и достал резиновый мячик размером с мандарин и длинную тряпку. Согласно инструкциям Алекса, засунул мячик парню в рот и закрепил, натянув на него тряпку и завязав ее на затылке. Протесты были задушены.

Алекс вытолкнул парня к перекладине для выбивания ковров, дал Линусу кабельную стяжку и сказал привязать руки парня к раме. Пока Линус это выполнял, парень издавал гортанные звуки, а из глаз у него полились слезы. Алекс засунул пистолет в карман, расстегнул парню ремень и спустил с него штаны и трусы. Задница белела, как у убегающей косули, и содрогалась в спазмах.

– Так, теперь можно и потрепаться, да? – Парень кивнул, и ниточка соплей просочилась мимо тряпки и разжала ему губы. – На днях ты с приятелем довольно сильно отметелил моего братана. Ему всего тринадцать. В этом возрасте человек еще ребенок, не правда ли? Считаешь, так надо поступать с ребенком?

Парень мотал головой, по лицу текли слезы и сопли. Если бы Алекс спросил разрешения убить его бабушку, он, видимо, согласился бы.

– Нет. Вот именно. Теперь ты понимаешь, что был неправ. Тогда я могу рассчитывать на то, что это больше не повторится? Ты оставишь Линуса в покое, чем бы он ни торговал?

Кивок, кивок, кивок и стон, которые, похоже, можно было истолковать как «да, да, да».

– Вот слышишь, Линус, – сказал Алекс. – Неплохо, да?

Линус сглотнул и тоже кивнул. Несмотря на прежние мечты о мести, такой расклад ему не нравился. А больше всего ему не понравилось то, обо что он поцарапался в сумке.

– Ладно, – сказал Алекс и похлопал парня по обнаженной ягодице. – Тогда остается только… Вы довольно сильно избили моего кореша. Это мне совсем не нравится. Такое не может остаться безнаказанным.

Алекс наклонился над сумкой и надел перчатку. Парень в панике посмотрел через плечо. Его глаза расширились, и, когда он увидел, как Алекс достает полуметровый кусок ржавой колючей проволоки, он обделался. Испражнения потекли по ногам, воняя на всю поляну. Он попытался закричать, но резиновый мячик отлично заглушал все звуки, кроме животного поскуливания.

Линус ощутил ком в горле, губы задрожали.

– Алекс, – прошептал он.

– Что? – Алекс наклонился к нему.

– Он все понял, – прошептал Линус ему на ухо. – Хватит.

– Ты думаешь? – спросил Алекс, и Линус закивал еще сильнее.

– А мне так не кажется, – сказал Алекс. И взялся за дело.

 

Пять минут спустя парень на четвереньках уполз с поляны. Его брюки были в дерьме и крови, хоть выжимай. Алекс выкинул колючую проволоку в кусты и бросил перчатку в сумку. Линус едва сдерживал тошноту. Он видел только первый удар, а потом закрыл глаза и зажмуривался так долго, как только мог. Но звуки! Казалось, их не забыть никогда.

Только когда Алекс положил руку Линусу на плечо, он открыл глаза. Краем глаза увидел, как парень уползает. Алекс кивнул ему и сказал:

– Вот теперь он понял. Однозначно.

Челюсти у Линуса все еще тряслись, он не мог выговорить и нескольких слов. Алекс закурил и облокотился на перекладину.

– Отпускать нельзя, – сказал он. – Если будешь продолжать этим заниматься, ты должен это уяснить. Если отпустишь… рано или поздно это прилетит обратно тебе в лоб. Догоняешь?

Линус сглотнул комок слюны и кивнул. Алекс сжал губы и покачал головой.

– Не догоняешь. Пока. Но обещаю тебе… – Алекс махнул рукой на край поляны, где только что исчезли из поля зрения ноги парня с татуировкой. – Этот мудила. Сначала он бы испугался, на несколько недель залег бы на дно. Но потом его бы мучило, что такой малец, как ты, резвится на его территории. Он бы все забыл, чувствуя, что пора с этим что-то делать. А теперь… – Алекс отряхнул ладони друг о друга. – Теперь он не забудет. На ближайший месяц, даже месяцы. Чтобы вспомнить, ему достаточно просто сесть. И тогда это зафиксируется.

Алекс затушил сигарету, смяв ее между большим и указательным пальцами.

– Я не говорю, что это обязательно было бы так, не думаю, что этот хрен достаточно крут, но, возможно, я спас тебе жизнь. Может быть.

Судороги, которыми свело Линусу челюсти, прошли настолько, что он смог произнести:

– Спасибо.

Алекс кивнул.

– Спасибо – это хорошо, но ты должен уяснить еще кое-что. Я для тебя кое-что сделал. Может настать момент… через месяц, через год, когда я попрошу тебя сделать что-то для меня. И ты сделаешь. Потому что это расплата. Так это работает, о’кей?

Алекс протянул Линусу руку, и тот ее пожал.

7

Прошло четыре года, и теперь Линус стоял на том же месте, а в кармане у него лежали сто грамм ядреного порошка. Предсказания Алекса сбылись. Линус спокойно занимался своими делами и со временем расширил сферу деятельности, которая теперь включала в себя русскую контрабандную водку и краденое из отгрузочных доков. Он собрал команду из Хенрика и Матти, и, за исключением времени, проведенного в исправительном центре в Катринехольме, все шло гладко.

Как и все живое, Линус жаждал роста, хотел сделать шаг наверх, выйти на уровень, где проворачивают настоящие дела и гребут бабло лопатой, но сейчас, сжимая в кармане пакет, он задумался, не слишком ли он разинул рот и не задушит ли его кусок, который ему в рот запихали.

Вопрос номер один: нужно ли было втягивать Хенрика и Матти?

Они его команда, но далеко не такие решительные. Особенно Хенрик может смалодушничать, если обстановка накалится, пока, правда, таких ситуаций не возникало. К тому же неизвестно, понравится ли это Алексу.

Вопрос номер два: что же, блин, делать?

Среди клиентов у него нет тяжелых торчков, а только те, кто на вечеринках занюхивает полграмма и потом спокойно дожидается следующих выходных. Конечно, не считая таблеток, которыми располагает Линус.

Если то, что Алекс сказал о качестве, правда, они наверняка захотят попробовать товар Линуса, но тем самым он зайдет на территорию Чиво, а Линус всякое слышал о том, на что способен Козел – так называли этого Чиво в южном квартале. Фишка Алекса с колючей проволокой напоминала номер из репертуара Козла. Линус полчаса просидел у перекладины для выбивания ковров, но так и не нашел решения.

Видеть возможности.

С одной стороны, он находится в прекрасной ситуации. Сто грамм кристально чистого вещества в кармане, можно ли было об этом мечтать? С другой стороны, он как будто носит с собой тикающую бомбу. «Две недели», – выплюнул из себя Алекс, а это значит «ровно две недели, и ни дня больше».

Линус, конечно, не думал, что Алекс его убьет или изобьет до полусмерти, если ничего не выйдет, но стопроцентной уверенности не было. Алекс изменился, и Линус даже знать не хотел, какое выражение теперь может принять его недовольство. А если Линус потеряет товар? Страшно даже представить, что в таком случае может произойти. Соцслужба уже несколько раз без предупреждения приходила домой и что-то вынюхивала.

Итак. Пункт первый: спрятать товар в месте, где его не найдет даже натасканная на наркотики собака с мозгами Лейфа Перссона[8]. Пункт второй: придумать способ толкнуть товар. Разложенная на составляющие, задача теперь казалась выполнимой. Линус встал и пошел домой.

 

Переступив порог квартиры, он услышал доносящийся из кухни голос и замер. Твою мать. Дядя Томми приехал в гости. Линус ничего не имел против дяди, наоборот, но, учитывая содержимое его карманов, ситуация была не очень. К тому же Томми наверняка взял с собой Хагге, а в этом псе было что-то жуткое, он как будто все понимал.

Линус схватил с полки вязаную шапку, засунул в нее пакет и положил на прежнее место. Из кухни послышалось цоканье, и в следующую секунду в проеме двери появился Хагге. Собака остановилась, подтянув за собой протез, и уставилась на Линуса так, что его пробрала дрожь.

Если он сейчас посмотрит на полку, я закричу.

Но Хагге только помахал обрубком хвоста, покачиваясь подошел к Линусу и позволил себя погладить. От облегчения на глаза у Линуса навернулись слезы, он сидел рядом с Хагге, гладил его и шептал:

– Да-а-а, Хагге… ты же хороший пес?

Взгляд Хагге будто бы говорил: я-то да, а вот ты – хороший мальчик? Хотя он, конечно, ничего такого не говорил. Да нет, говорил. Линус зациклился, а тут еще и дядя вышел из кухни, подошел к нему и сказал:

– И кто это у нас тут?

Голова Томми находилась сантиметрах в сорока от полки, и Линусу вдруг захотелось кинуться ему в ноги, признаться во всем и тем самым решить проблему. Да, привет. Вместо этого он пополз по полу, словно играя с Хагге, который не проявлял к игре ни малейшего интереса. Зато Томми был вынужден отойти от полки и пойти за ним. Когда Линус дополз до гостиной, он поднялся и обнял дядю.

 

С самого детства у Линуса были хорошие отношения с Томми. После несчастья с отцом Томми был одним из немногих, с кем Линус мог поговорить, даже притом, что встречались они нечасто, ведь в то время Томми был занятым человеком. Когда в пятнадцать лет Линус по уши влип и к делу подключилась соцслужба, Томми был единственным взрослым из его ближайшего окружения, кто не считал его случай безнадежным. После исправительного центра он даже пару недель жил дома у Томми, но потом им стало слишком тесно.

К тому же Линус гордился дядей. Хотя Томми уже не находился на вершине, быть племянником Томми Т. означало обладать определенным авторитетом.

Естественно, Томми не был в курсе масштабов бизнеса Линуса. Он знал только о том, что всплыло, когда Линуса повязали. В первую очередь, он ничего не знал о торговле таблетками, и Линуса это более чем устраивало. Он не был уверен в безграничности дядиной доброты. А кокс? Даже не обсуждается.

 

Когда Томми их навещал, мама брала себя в руки, и Линусу это нравилось. Обычно она ходила по квартире, словно окутанная серым облаком, словно мученик, который тащит мешок, набитый камнями, но с появлением Томми показывалась старая Бетти. Линус знал, что они были довольно близки в детстве, несмотря на то что Томми на пять лет старше Бетти. Когда Томми принимался рассказывать какую-нибудь из своих историй, случалось даже, что папа Линуса издавал звук, похожий на смех. Так что, несмотря на свое непростое положение, Линус не мог не обрадоваться, когда все вчетвером собрались за столом в гостиной и завели разговор, как в нормальной семье – за исключением папиного хлюпанья.

– Так-так, – сказал Томми через некоторое время и обернулся к Линусу. – Что нового в школе?

– Всё как обычно. – Линус пожал плечами.

– Откуда ты знаешь? – встряла Бетти. – Тебя же там не бывает.

Папа пробулькал что-то в знак согласия. Линус появлялся в школе ровно столько, сколько требовалось для поддержания впечатления, что он учится на программе для будущих автомехаников в школе «Тиббле» и собирается работать по специальности. Иногда у него даже получалось чему-нибудь научиться.

– Позавчера меняли ремень ГРМ на «Вольво V70», – сказал Линус. – Мешал мультиприводной ремень. Просто ад, еле-еле убрали.

Бетти взглянула на Томми, чтобы понять, насколько это похоже на правду, и Томми кивнул:

– Да уж, это непросто.

Через некоторое время Линус и Томми вышли на балкон подышать свежим воздухом, пока мама убирала поднос с кофе. Томми облокотился о перила и, глядя в сторону центра Стокгольма, сказал:

– Понятия не имел, что есть такая штука, как мультиприводной ремень. Ты вообще бываешь в школе?

– Иногда.

Томми повернул голову к Линусу и спросил:

– Толкаешь наркоту?

– Нет, – ответил Линус, глядя Томми прямо в глаза. Дядя еще несколько секунд не отводил от него взгляд, а затем снова обратил внимание на город.

– Тогда, может, барыжит кто-то из твоих приятелей, – сказал Томми. – В таком случае передай ему, что сейчас самое время залечь на дно. На рынке появилась новая фигура. И она смертельно опасна.

Томми снова посмотрел на Линуса, и теперь увидел в его взгляде что-то похожее на мольбу.

– Я серьезно. Множество людей уже мертвы. Он или они пытаются подмять под себя все.

– Это как-то связано с теми самоубийствами?

Лицо Томми исказилось мукой, и он ответил:

– Да. В том числе.

Теперь и Линус облокотился о перила, чтобы не смотреть Томми в глаза. Мысли в его голове мчались с бешеной скоростью. Новая фигура. Может, этим и объясняется то, что теперь Алекс достает кокс почти сказочной чистоты. И, может, именно на эту новую фигуру в конечном счете работает Линус.

Хорошо это или плохо? Смертельно опасна. Если не справляешься – плохо, если нужна поддержка – хорошо. Плохо, если ты против него, хорошо – если за. Линус сам не знал, какую позицию он занимает.

– Эта новая фигура… Он или они продают… очень чистый товар?

Линус почувствовал, как дядя обжег ему щеку взглядом, но не обернулся. Хреново, что даже это пришлось рассказать, но ему надо знать.

– Да, – ответил Томми. – Что ты об этом знаешь?

– Да просто слышал кое-что.

Томми схватил Линуса за плечо и повернул к себе. Линус не успел скрыть улыбку, которая расплылась у него на лице: он получил подтверждение того, что находится на стороне победителя. Смертельно опасной стороне. Томми заметил следы улыбки и схватил Линуса и за второе плечо.

– Линус. Сегодня я был дома у одного из лучших друзей. Он съел упаковку снотворного и засунул голову в полиэтиленовый пакет. Он пытался обмануть этих людей.

– Соболезную.

– Так вот, что бы ты ни делал…

Линус вырвался из рук Томми.

– Прекрати. Я таким не занимаюсь.

Томми опустил руки и внезапно будто состарился на несколько лет.

– Я люблю тебя, Линус. Ты это знаешь.

– Да. И что?

Томми жевал ртом воздух, словно подыскивая формулировку, другой способ выразить то, что хотел сказать. Не нашел – и, кажется, сдался. Плечи опустились, он тяжело облокотился о перила. Они стояли совсем рядом, не говоря ни слова. Наконец Томми спросил:

– Колумбийцы. Это все еще Чиво?

– Откуда я знаю?

Томми вздохнул:

– Линус. Не делай из меня еще большего идиота. Ты бы знал в любом случае.

– Да.

– Что да?

– Да, это Козел.

 

Когда Томми ушел, бросив на племянника еще один долгий молящий взгляд, Линус остался на балконе и задумался. Похоже, по мнению дяди, колумбийцы из северного квартала имеют отношение к делу. Вряд ли. С чего бы им заходить на территорию, которую они и так контролируют, да еще и продавать гораздо более качественный продукт за примерно ту же цену?

Но откуда тогда товар? Линус знал слишком мало, чтобы строить предположения. Ему казалось, что большинство циркулирующего на рынке кокса завозят из Колумбии, но он совсем не был в этом уверен. В других местах тоже могут быть крупные производители, о которых он никогда не слышал. Новая фигура.

Со временем он, вероятно, все узнает, но в данный момент есть более неотложная проблема. Найти метод или придумать систему, чтобы продать те сто грамм. Он оглядел двор, и взгляд задержался на завешенном кухонном окне на третьем этаже восьмого подъезда.

Надо с кем-то поговорить. С кем-то, кто знает, чем он занимается, на кого можно положиться. Кто смог бы дать ему совет и, возможно, подать идею. Вот только спрячет товар и сразу пойдет к ней. К Кассандре.

8

В детстве Линус и Кассандра держали свое общение в тайне. Было в нем что-то стыдное, не выносившее дневного света и внимания ровесников. Если бы стало известно, что гиперактивный Линус и Ка-ка-кассандра дружат, их бы, само собой, подняли на смех, но дело было не только в этом. Они друг другу даже не нравились. Кассандра считала сверхэнергичного Линуса ужасно надоедливым и тяжелым в общении, а ему Кассандра казалась вялой как корова, и часто у него не хватало терпения дослушать, пока она закончит предложение.

Им было стыдно за свое общение, ведь оба понимали, что проводят время вместе потому, что больше его проводить не с кем. Они скрывали свои отношения даже от себя самих и играли в темных подвальных кладовках, в пустынных промзонах, в лесу. Часто играл один Линус, а Кассандра просто наблюдала.

Когда Кассандре было тринадцать, а Линус только начал фармацевтический бизнес, она со своей жуткой мамашей и еще более жутким папашей переехала из Сарая. Несколько раз они созванивались, но Линус не мог спокойно слушать заикания Кассандры и с трубкой у уха прыгал от нетерпения. Он перестал ей звонить, а вскоре перестала и она.

Незадолго до семнадцатилетия Линуса Кассандра вернулась. Отец убил ее мать. Не исключено, что в течение многих лет он еще и приставал к Кассандре. Во всяком случае, она на это намекала. Отцу дали пожизненное, а соцслужба подыскала Кассандре какое-никакое жилье.

За время своего отсутствия она превратилась в стопроцентную эмо. Черные взъерошенные волосы с розовыми прядями, широкая подводка вокруг глаз, а одевалась она так, будто собиралась то ли на похороны, то ли на свадьбу. Большие куски тюля и бархата, в основном черного и белого цветов. Иногда образ дополняла высокая шляпа. Столкнувшись с Кассандрой во дворе, Линус сначала ее не узнал. А через некоторое время сказал:

– Блин, выглядишь хреново.

– Ты тоже, – ответила Кассандра. – Хуже прыщей в жизни не видала.

В их репликах не было ни намека на добродушие – лишь холодная констатация факта. И все же они торопливо обнялись, в основном потому, что теперь у них хватало на это смелости.

– Ты что, перестала заикаться?

– Ти-типа того.

Кассандра посещала логопеда, но существенное улучшение наступило, когда посадили ее отца. Сама она утверждала, что смерть матери, организованная с помощью бутылки финской водки «Koskenkorva» и кухонного ножа, ее нисколько не травмировала. Типичное шведское убийство, говорила Кассандра. В тот момент дома ее не было.

Они снова начали общаться, и изменившиеся обстоятельства складывались в их пользу. Теперь, когда у Линуса были команда и бизнес, он стал терпимее и увереннее в себе, а заторможенность Кассандры отступила, когда она нашла себе подходящую маску и роль, которую могла бы играть. Они не то чтобы стали парой, но Кассандра была первой девушкой, с которой Линус переспал. Он не находил ее привлекательной – лишний вес, сотни шрамов на руках и ногах, оставшиеся после попыток себя порезать, рыхлая белая грудь, – но в процессе это было уже не важно. Приятно было в любом случае.

Кассандра жила в однушке с микроскопической кухней, которая задумывалась как студенческая квартира. Вытяжка над плитой не работала, все кухонные поверхности покрывал слой жира. Стоило взять в руку любую вещь, которая не лежала в ящике, как на ладони оставался липкий след. Поскольку Кассандра не любила дневной свет, единственное в комнате окно было завешено куском плотной ткани, а комнату освещал десяток маленьких ламп.

Мебель Кассандра купила в секонд-хенде или притащила с помойки. Квартира пропиталась влагой и запахом плесени, с которым Кассандра боролась, зажигая благовония. Если сидеть тихо, можно было услышать, как в кухонных шкафах шуршат тараканы.

Затем Линус раздобыл ключ от двери на крышу в доме Кассандры. Он вынес туда два шезлонга, и в основном они проводили время там, если только не трахались, что случалось не так часто.

Было приятно представлять себя королем всего, стоя на балконе, но крыша не шла с этим ни в какое сравнение. Огромная плоская поверхность с панорамным видом размером с два футбольных поля, над которыми властен только ты. Плюс ощущение опасности, ведь от края крыши отделяла лишь доходящая до колена стена, и, если нагнуться над ней, сводило живот.

Однажды, сидя в шезлонгах, распивая водку и наблюдая за закатом, они пообещали друг другу, что вместе спрыгнут с крыши, если к двадцати годам не выберутся из Сарая. Это был напряженный момент, оба смутились и устыдились данного обещания. Но назад свое слово не взяли.

9

Линус достал шезлонги, которые обычно прятал за вентиляционной трубой, и поставил их у южного края крыши с видом на Норртулль и небоскреб центра Веннер-Грен. Температура была чуть выше нуля, и они завернулись в пропитавшиеся запахом благовоний пледы, которые Кассандра принесла из квартиры. Из тайника под распределительным щитом Линус вытащил бутылку водки «Мэджик кристал».

Дядя Матти, дальнобойщик, покупал русскую водку в Эстонии по тридцать крон за бутылку и продавал Матти по восемьдесят, после чего тот вместе с Линусом и Хенриком перепродавал ее, преимущественно подросткам, по сто пятьдесят. Среди постоянных покупателей была и пара алкашей, им обычно делали скидку, поскольку покупали они много.

Под распределительным щитом Линус хранил личный запас бутылок. Из-за болезни у него был риск развития алкоголизма, поскольку алкоголь приглушал навязчивые мысли. Поэтому Линус развивал самодисциплину. Иногда он позволял себе основательно напиться, чтобы расслабиться и перезагрузиться, но не более того. И не чаще раза в неделю. В остальное время заглушать мысли приходилось с помощью бега.

Линус опустился на шезлонг, завернулся в плед, сделал большой глоток маслянистой обжигающей жидкости и протянул бутылку Кассандре, но она в ответ помотала головой:

– Мне вставать через пять часов.

Кассандра обычно вставала в три утра, ехала в промзону Хагалунд, спускалась там в подвал, освещенный люминесцентными лампами, и готовила бутерброды, которые затем продавались в киосках «Прессбюрон». За столом, заставленным контейнерами с помидорами, огурцами, моцареллой, ломтиками ветчины и другими ингредиентами, она надевала наушники с шумоподавлением, слушала группу «Black Veil Brides» и старалась не думать. Закончив в девять утра, она в идеале не должна была заметить, что уже отработала очередной день. Несколько раз это ей удавалось настолько, что на полпути домой она просыпалась и не понимала, где находится, что там делает и кто она такая.

Goodbye agony.[9]

Кассандра закурила «Кэмел», откинулась на шезлонг и посмотрела на звездное небо со спокойным выражением грустной злобы на лице, будто постоянно обвиняла что-то неопределимое.

– У меня тут намечается кое-что, – сказал Линус.

– О’кей, – ответила Кассандра, не поворачивая головы. – Полагаю, что-то незаконное.

– На тысячу процентов.

– Не стоит.

– Сначала послушай.

Линус рассказал ей все. Кассандра уже знала про перекладину для выбивания ковров и парня с татуировкой, поэтому предысторию можно было опустить. Он рассказал о кокаине, его количествах и качестве, о том, что сказал Алекс, и о проблемах, которые перед ним возникли. Когда закончил, Кассандра долго молчала. Затем вытянула руку.

– Дай глотнуть.

Выпив, вытерла губы, закурила следующую сигарету и сказала:

– Я могу помочь.

– В смысле?

– Ну, с продажами тебе придется разбираться самому, но я могу взвешивать и фасовать.

– Что ты об этом знаешь?

– Блин, телевизор-то я смотрю.

Кассандра глубоко затянулась сигаретой, и ее накрашенные черной помадой губы задвигались, когда она стала мысленно прикидывать:

– Типа двести таких маленьких пакетиков на молнии, аптекарские весы и опасная бритва. Фасовать по полграмма и по грамму. Может, и по два, как ты думаешь?

– Ты же знаешь, что денег нет?

– Сейчас нет, знаю. Но потом же будут?

– В таком случае придется хранить товар у тебя дома, – сказал Линус.

Кассандра пожала плечами.

– Ну и что? Соцслужба за мной не гоняется, в отличие от некоторых.

– А потом? Когда все заработает. Сколько ты хочешь?

Кассандра ответила сразу, как будто уже обдумала этот вопрос:

– Двадцать процентов. Десять за расфасовку и десять за хранение.

– Но больше всех рискую все равно я.

– Поэтому я и беру всего двадцать.

Кассандра сделала еще один большой глоток из бутылки. Линус наклонил голову и посмотрел на нее. Ее бледные щеки немного порозовели.

– Тебе же завтра на работу.

– Может, и нет. Пойдем ко мне и по-по-потрахаемся?

– Не, я что-то задолбался. А вообще да.

– Что да?

Линус протянул руку.

– Да, пойдем.

Взяв его за руку, Кассандра улыбнулась. Фигура у нее была так себе, и из этого «так себе» Линусу больше всего нравились руки. Маленькие, изящные и теплые, Линуса не раздражал даже темно-синий лак для ногтей. Теперь, держа ее руку в своей, видя блеск в ее глазах и румянец на щеках, Линус почти возбудился. Эмоций добавляло и предчувствие головокружительного будущего. Но он не мог заставить себя спуститься в запущенную квартиру и кувыркаться на прокуренных простынях.

Сейчас, когда он, слегка захмелев, сидел рядом с Кассандрой под бескрайним звездным небом, все казалось таким естественным и многообещающим. Однако не все так просто. Есть работа, которую надо выполнить, и Козел, которого надо избегать. Чиво. Даже имя похоже на рваную рану.

– Остается только главная проблема, – сказал Линус. – Как, блин, продать сто грамм и не закончить свою жизнь на дне озера Бруннсвикен?

– Это он контролирует рынок, да? Бык?

Линус невольно обернулся, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. Одно дело – беззаботно, словно лесные пташки, щебетать о важных наркоделах. Но назвать Козла Быком – нечто иное. Это смертный приговор.

– Твою мать, – сказал Линус. – Его зовут Козел. Чиво.

– Как скажешь. Дело вот в чем. Классическая экономика или типа того. Тебе надо или найти новый рынок, или расширить су-у-у-су… Сука! Существующий. У Козла свои клиенты. Тебе надо найти новых.

Томми

1

Казалось, Хагге тоже загрустил и трусил, повесив голову, как и хозяин. Они направлялись на площадь в центре Сарая. Томми никак не мог сосредоточиться на задаче, с которой предстояло разобраться. Ситуация с Линусом его беспокоила. Нет, она его мучила. Он всегда думал, что у Линуса все так или иначе будет в порядке. Он умен и энергичен, с чувством юмора тоже все нормально.

Томми не доверял диагнозам, синдромам и психологам. Есть очевидные заболевания и неврологические нарушения, а все остальное относительно. Того, на кого сегодня навешивают ярлыки с буквенными комбинациями, раньше называли «бестолковым», или «психически неуравновешенным», или как-то еще, но смысл всегда был один: человек не похож на других. А это совсем не то же самое, что однозначное клеймо.

Томми даже не считал Линуса «непохожим на других». Просто он активнее и нетерпеливее многих, но Томми и сам был таким в молодости. Единственное, что Томми соглашался признавать настоящей проблемой, – сложности Линуса с восприятием текстов. У него самого с этим никогда не возникало проблем, да и способность получать информацию через буквы, несомненно, важный навык в современном обществе. Но не жизненно необходимый. Есть множество самых разных занятий, которые бы больше подошли такому смышленому и креативному человеку, как Линус, чем копаться в карбюраторах и катализаторах или как там их.

Томми пытался подтолкнуть Линуса к чему-нибудь, связанному с дизайном, предложил устроить ему практику на телевидении, поскольку предполагал, что учеба на автомеханика его не вдохновляет, а это означает риск скатиться в ту, другую жизнь, примеров которой в Сарае хоть отбавляй.

Когда Линуса взяли за кражу со взломом на складе, это лишь подтвердило подозрения Томми: он попался, он увяз. Томми только не знал, насколько глубоко. В те недели, когда Линус жил у него после исправительного центра, Томми пытался вытянуть из него сведения, заставить его открыться, но Линус отшучивался, называл историю со складом глупостью и говорил, что больше такое не повторится.

Как он тогда объяснит то подвальное помещение, заваленное краденым имуществом и алкоголем, ключ от которого носил в кармане? Да вот, просто хранил его для приятеля, которого, естественно, не может назвать, поскольку Линус не какой-нибудь стукач. Возможно, после этого случая они и начали отдаляться друг от друга, как бы Томми ни старался этому помешать.

И что теперь? В худшем случае Линус начал барыжить всерьез, а в самом худшем случае впутался в ту же историю, в которой предстояло разобраться Томми. Теперь Томми боялся не только за себя самого, но еще и за Линуса. Томми не питал иллюзий. Даже если ему, вопреки предположениям, удастся докопаться до чего-то важного и он напишет несколько статей, на которые обратят внимание, то торговля в лучшем случае пойдет на спад, но не прекратится. Оставалось только надеяться, что спад случится на территории Линуса. Шансы минимальны, но это все, что у него есть.

На пике собственных возможностей, когда сеть его контактов была шире и могущественнее всего, Томми, вероятно, смог бы защитить Линуса. Позвонить нужным людям, и канал Линуса перекрыли бы или он получил бы неформальную «крышу». Тогда это еще было возможно. Сейчас же от большинства этих людей нет никакого толку, ведь они мертвы.

Как только Томми вышел на площадь, ветер ударил ему в лицо и взъерошил волосы. Полдевятого вечера – в это время открыты только пиццерии, местная забегаловка и супермаркет. Томми пересек площадь и остановился у скульптуры эльвы верхом на единороге, стоящей на постаменте в осушенном фонтане.

Большинство освещавших площадь фонарей были сломаны, в подъездах и закоулках стояли тенеподобные личности. Мужчина с восточноевропейской внешностью вышел на свет и сделал вопросительный жест рукой. Томми помотал головой, мужчина помрачнел. Что ты тогда, мать твою, тут забыл?

Томми обошел фонтан и пересек границу с северным кварталом. И здесь стояли люди, поодиночке и группами, съежившись у стен и защищаясь от ветра. В основном латиноамериканцы. Молодой парень с длинными черными волосами, подвязанными банданой с черепом, поигрывал ножом-бабочкой. Томми оглядел те лица, которые мог различить.

Он никого не узнавал. Прошло несколько лет с тех пор, как он бывал в этом районе по работе, и за это время, похоже, произошла смена поколений. Сплошь восемнадцати-двадцатилетние. Парень с ножом-бабочкой перестал играть и поднял глаза. Хагге остановился. Томми тоже. Просто так подойти и начать задавать вопросы было равносильно самоубийству. Хагге потянул поводок, чтобы уйти тем же путем, которым они пришли, и Томми последовал за ним. Он вернется, но при свете дня, и тогда он будет не один.

2

Приехав домой в Транеберг, Томми накормил Хагге, смешал коктейль «Виски сауэр» и позвонил Томáсу.

Они познакомились, когда Томми работал над репортажем об анаболических стероидах. Томас управлял тренажерным залом в районе Риссне и не просто обходил анаболики стороной, а откровенно их ненавидел. Два его друга детства из Гватемалы нарвались на партию фальсификата из России, которая их погубила. И сломила Томаса. Если он замечал в своем зале хотя бы намек на иглу или таблетку, то лично выпроваживал владельца на улицу или ставил его на место.

Томас был невысок, всего метр семьдесят пять, но недостаток роста компенсировал шириной плеч и силой удара. Когда-то он был блестящим многообещающим боксером, и бокс спас ему жизнь. В пятнадцать лет он с двумя друзьями поехал из родной деревни на районные соревнования и занял там первое место. Когда Томас вернулся домой, деревню сожгли, а всю его семью по подозрению в связи с партизанами убили правительственные войска. Вместе с двумя друзьями, чьи семьи тоже уничтожили, он бежал в Швецию.

С тех пор прошло больше двадцати лет, Томас закрыл тренажерный зал, открыл молодежный боксерский клуб, но все это время поддерживал хорошую физическую форму. Что-то внутри него всегда было настороже, ожидало атаки, и, когда придет время, он будет готов ее отразить. Поскольку у Томми с Томасом сложились хорошие отношения, Томми несколько раз пользовался его услугами сопровождающего.

– Diga[10]?

– Hola, Tomás.[11] Это Томми.

– А, Томми! Qué pasa?[12]

 

Томми улыбнулся. Хоть кто-то не считает его мертвым.

– Порядок. А у тебя как дела?

– Как сажа бела.

Томас питал слабость к выражениям, которые считал типично шведскими, и уделял им особое внимание, когда, будучи подростком, учил язык. К сожалению, многие из них устарели уже тогда.

– Слушай, мне нужна твоя помощь в одном деле.

Не вдаваясь в детали, Томми объяснил, что ему необходимо изучить северный квартал Сарая. Томас засмеялся:

– Так тебе нужен крепкий латинос для подстраховки?

– Примерно так. С наличкой сейчас не очень, но…

– Не проблема. Вот разживешься деньгами, тогда и поговорим.

– Отлично. Завтра ты свободен?

– Во сколько?

Они договорились встретиться на площади Сарая в час дня. Затем попрощались, и Томми уже опустил телефон, но вдруг услышал голос Томаса.

– Эй, Томми!

Он снова поднес трубку к уху:

– Да?

– Мне тут сказали, ты дуба дал, но я ответил: nunca![13], только не Томми!

– Ладно, Томас. До завтра!

3

Томми как раз удалось заснуть с Хагге в ногах, когда зазвонил телефон и на дисплее высветился «Дон Жуан Юханссон». Томми ответил и поговорил с Хенри, который отмечал сегодняшний триумф.

Наводка Томми оказалась на вес золота. В багажнике одной из машин Ханса-Оке нашли восемьдесят килограммов сорокапятипроцентного кокаина – одна из самых крупных партий за долгое время. Но и это еще не все. Товар лежал в коробке с парома «Финнклиппер», ходящего из финского Наантали в шведский Капельшер, так что теперь стало ясно, за каким портом надо установить наблюдение. Разумеется, писать об этом Томми было нельзя, он этого даже не слышал.

Хенри был сентиментален и пьян. К собственному удивлению, по звучавшей фоном музыке Томми понял, что празднование проходит в клубе «Голден Хитс», так что возраст, похоже, его все же догнал. Они попрощались и пожелали друг другу спокойной ночи под звуки хита семидесятых «Moviestar» в исполнении Харпо. Томми положил телефон на тумбочку, а потом какое-то время лежал, уставившись в потолок. Время от времени комнату озарял свет фар от машин, проезжающих по улице Маргретелундсвеген.

Он раздумывал, не позвонить ли Аните, но решил, что уже слишком поздно. Покончив с бурным периодом в жизни, в какой-то момент она полностью пересмотрела режим дня и начала придерживаться жесткого распорядка, который включал в себя и ранний отход ко сну. Томми остался наедине со своими мыслями.

Очевидно одно. Томми больше доверял записям Ханса-Оке, чем какой-то коробке. Товар прибыл через порт Вэртахамнен. Удивительно, но факт: кто-то пожертвовал коксом розничной стоимостью под сто миллионов ради спектакля, да еще и такого примитивного. Но в полиции все же есть светлые головы, которые должны были понять, что история с коробкой слишком проста. Конечно, пришлось установить наблюдение за Капельшером, но только идиоты вроде Хенри считали это единственно правильным решением.

Прискорбно то, что обстоятельства смерти Ханса-Оке и находка, которую впоследствии обнаружили в его машине, тоже часть спектакля. Лучший друг Томми умер, чтобы отправить полицию по ложному следу.

Но он же покончил с собой.

Мертвое тело Ханса-Оке витало над Томми в темноте, нависая над ним, словно немая угроза. Это случилось со мной. Может случиться и с тобой. Трупный запах наполнил ноздри Томми, и он перестал дышать, воспарил и поплыл вместе с Хансом-Оке, стал Хансом-Оке, опустился на кровать и остался лежать там мертвый, в ожидании собак, которые придут и вопьются в него своими клыками.

Икс?

Томми почти уснул, но теперь открыл глаза и вздрогнул, на что Хагге ответил недовольным ворчаньем.

В начале карьеры Томми его более опытные коллеги рассказывали, что слышали о так называемом «мистере Икс», который свирепствовал в Стокгольме в шестидесятых-семидесятых годах. Тогда речь, вероятно, шла о мелком барыге по имени Лейф Стенберг, в котором не было ничего загадочного, и Томми казалось, что использовать в качестве прозвища неизвестную переменную в его случае неуместно. Теперь же, учитывая произошедшее с Хансом-Оке, это выглядело как откровенная провокация. Как детская выдумка. Полоумный ученый Доктор Икс. Кто, черт возьми, мог себя так назвать и надеяться, что его воспримут всерьез?

Тот, кто может заставить два десятка людей покончить с собой и спустить сто миллионов просто так.

Силы в темноте, дрейф материков в тиши.

Линус

1

Кассандра высказала разумную мысль: найти новый рынок или расширить существующий. О первом варианте и думать нечего. Стоит ли соваться, скажем, в Сундбюберг и толкать там товар, не имея представления о расстановке сил в районе и тех, кому он тем самым перейдет дорогу? Вряд ли.

В идеале хорошо бы найти новых покупателей, чтобы не пришлось доить клиентов Чиво. То есть надо оценить рынок, прозондировать почву. Придется поработать ногами. Побегать. Не вопрос. Бег помогал Линусу держаться без помощи лекарств.

 

Все началось, когда ему было четырнадцать, и, как часто бывает с событиями, которые впоследствии определят вашу жизнь, это произошло случайно.

Состояние Линуса оставляло желать лучшего. Ему было трудно усидеть на месте дольше двух минут подряд, и, несмотря на то что мозг был изможден мыслями, которые постоянно играли в голове в кошки-мышки, у Линуса были проблемы со сном, и он ночи напролет играл онлайн в «Call of Duty» или «Battlefield» на Xbox.

Однажды во дворе к нему подошел какой-то торчок. Он знал о бизнесе Линуса и умудрился убедить себя, что тот здесь и сейчас сможет достать ему «Субутекс». Когда Линус объяснил, что он ошибся, торчок выхватил нож.

Линус сделал несколько шагов назад. Торчок приближался, размахивая ножом. Линус обернулся и перешел на бег. Он бежал через двор, а торчок хоть и был в плохой форме, но под воздействием чего-то бодрящего не отставал. Однако Линус оказался быстрее. Уже через несколько сотен метров нарик натолкнулся на урну и свалился на землю.

Линус не останавливался. Обогнул дом и продолжил бежать на север, по направлению к парку Хага. Стояло лето, кругом было зелено. Ноги пружинили, отталкиваясь от асфальта, и, ступив на парковую дорожку, Линус прибавил скорость. Джинсы и футболка с длинным рукавом, в которые он был одет, не подходили для бега. Мокрая от пота одежда прилипала к телу, но это было неважно. Впервые за черт знает сколько времени он чувствовал себя свободным.

С того дня Линус начал бегать. Раздобыл трекинговые ботинки «Адидас», покупка которых давно входила в его планы, поскольку они выглядели по-пацански. Изучил отзывы на беговые кроссовки в Интернете и остановился на «Asics Gel Nimbus 15». Стоили они недешево, но он мог себе их позволить. Кроссовки оказались отличными, и Линус стал регулярно их покупать.

В качестве напоминания о прошедших годах и доказательства преодоленной дистанции в его гардеробе было две пары AGN 15, две пары AGN 16 и пара AGN 17 – все изношенные. Нынешней пары AGN 17 хватит еще на несколько месяцев, и Линус надеялся, что, когда придет время покупать новые, появится следующее поколение кроссовок.

Четыре-пять раз в неделю он пробегал десять километров, часто еще больше. Только в эти моменты мысли в голове успокаивались. Он фантазировал о том, что никогда не бросит бежать, ноги будут отталкиваться от земли, он устремит взгляд вперед и будет размахивать руками, пока рядом с ним не побежит Смерть. В кроссовках «Найки-Эйр», вот ведь лошара.

Линус стал более усидчивым, научился контролировать мысли и, что радовало больше всего, начал спать по ночам. Время от времени он появлялся в Сети, и тогда старые знакомые интересовались, что с ним стало. Он рассказывал, что начал бегать длинные дистанции, и в ответ слышал в наушниках «ЛОЛ» на разные лады. «Ну-ну, – говорили ему. – А я теперь занимаюсь: тягаю штангу».

 

Поработать ногами – как раз то, что надо, так что теперь Линус позвонит в каждую дверь, поговорит со всеми, с кем только сможет, из трех тысяч жильцов южного квартала и прозондирует почву. Северный квартал? При всей своей бесшабашности камикадзе Линус все же не был.

Контроль Чиво и над южным кварталом, где его люди могли приходить и уходить, когда заблагорассудится, по сути, нарушал заведенный порядок. До Чиво там заправляла пара шведов, но стоило им бесследно исчезнуть, как галопом прискакал Козел. Поговаривали, что найденная у берега Бруннсвикена рука со следами жестоких пыток принадлежала одному из этих шведов, и после этого Козел стал пастись там, где пожелает.

О северном квартале нечего было и думать. Там у Чиво повсюду свои люди, и с Линуса ни на секунду не спустили бы глаз с того момента, как он пройдет мимо супермаркета. В южный квартал латиносы приходили только затем, чтобы делать бизнес, поэтому здесь был шанс прощупать почву незаметно.

Но как именно? Нельзя же просто звонить в дверь и спрашивать: «Извините, возможно, вас заинтересует немного наркоты?» Нужно какое-то прикрытие. Немного поразмыслив, Линус нашел решение. Не очень красивое и, пожалуй, даже ниже его достоинства, но, возможно, именно поэтому оно могло сработать. Он достал пятьсот крон из тайника в старом ботинке и отправился покупать печенье.

2

– Здравствуйте, меня зовут Линус, я играю в юношеской футбольной команде «Хага». Мы готовимся к соревнованиям в Германии и продаем печенье, чтобы собрать деньги на поездку. Может, захотите купить?

Открывшей дверь женщине было около пятидесяти, и она едва ли была похожа на наркоманку, но что-то же Линус должен был сказать, чтобы потренироваться. Глаза у женщины сузились, и она перевела взгляд на пакет у ног Линуса.

– Какое печенье?

– Разное. Шоколадное, ванильное, лимонное.

– Какое из них с шоколадом?

– Вот это.

Линус покопался в пакете и достал упаковку печенья с шоколадной начинкой. Женщина подозрительно посмотрела на упаковку.

– Это же просто?..

– Да. Мы их получаем по… – Линус подался вперед и понизил голос: – Очень выгодной цене.

– Сколько же оно стоит?

– Пятнадцать крон за пачку.

– Хм. Давай две.

Линус протянул печенье и получил двадцатку и десятку, став на восемь крон беднее, ведь ему печенье обошлось по девятнадцать крон за упаковку. Поправка номер один: подними цену до двадцати. Он ненавидел невыгодный бизнес, независимо от товара.

Женщина уже почти закрыла дверь, прижимая печенье к груди, но вдруг Линус спросил:

– Больше ничего не хотите?

Женщина остановилась и нахмурила брови.

– То есть?

– Ну, если вам еще что-то нужно. Может, я смогу это устроить.

– Что, например?

– Это вы скажите. А я отвечу.

Линус ни на секунду не сбросил с лица маску бойкого футболиста, оле-оле, вот это все. Женщина задумалась и закатила глаза, и Линус понял, что будущим клиентом она не станет.

– Мороженое есть?

– К сожалению, нет.

– Собачий корм?

– Тоже нет. Желаю вам хорошего дня.

Дверь закрылась слишком резко. Поправка номер два: меньше болтай. Если тебе ничего не светит, будь краток. И двадцать крон за пачку. Одна крона прибыли. Крэкс. Фэкс. Пэкс.

 

Обойдя двадцать четыре квартиры, Линус нашел того, кого искал. Пухлый парень лет тридцати выглядел так, как будто только что оторвался от двухдневной игры в «World of Warcraft». Бледный, небритый, под глазами темные круги. Он устало слушал заготовленный рассказ про печенье, покачивая головой, и дверь стала закрываться, едва только Линус дошел до «соревнований в Германии», поэтому Линус сразу перешел к последней части: «Что-нибудь еще?»

– Что, например?

– Что хотите.

Парень обвел взглядом лестничную площадку. Затем просунул один указательный палец в дырку, сделанную большим и указательным пальцами другой руки, вынул, просунул опять.

– Не это же?

– Нет. Не это. Другое.

Парень наклонился к Линусу и прошептал:

– Что у тебя есть?

– Пожалуй, мне стоит войти.

Оказалось, парня зовут Йоран, он разрабатывает инди-игры и довольно состоятелен. В гостиной стояли два больших экрана, подключенных к мощным компьютерам – от их гудения воздух в квартире будто насыщался электричеством. Линус рассказал, что продает и по какой цене. Йоран не поверил:

– Если все так, как ты говоришь, в чем я сильно сомневаюсь, я готов взять пять грамм. Но сначала тебе придется дать что-нибудь на пробу.

– Разумеется, – ответил Линус и натянул на лицо улыбку. Вот блин. Это надо было предвидеть. На начальной стадии остается лишь смириться с потерями, оплатить пробную дозу из собственного кармана. Линус пообещал вернуться на следующий день в то же время.

– Еще кое-что, – сказал Линус перед уходом. – Ты покупаешь у Чиво?

Йоран фыркнул и помотал головой, так что затрясся жировой мешок под подбородком.

– Его дерьмо я бы и в жопу не засунул, если бы я… – Йоран осекся, на его лице промелькнул ужас, он шагнул к Линусу и схватил его за руку. – Ты же не на него работаешь?

– Нет-нет. Не волнуйся.

– Клянешься?

Линус убрал руку Йорана со своей.

– Клянусь. И, Йоран… – Казалось, Йоран все еще не совсем ему поверил, когда он кивнул, нижняя губа задрожала. – Сейчас начинается что-то новое, – сказал Линус. – Это я тоже обещаю.

 

Когда Линус решил, что для первого раза достаточно, он обошел четыре подъезда и обзавелся тремя новыми клиентами, плюс один из старых покупателей лекарств захотел попробовать что-то новое. К соотношению цены и качества товара все отнеслись так же скептично, как Йоран, а в конце концов усомнился и Линус. Когда Алекс сказал о тысяче крон за грамм и девяностопроцентной чистоте, это был лишь голый факт, но, когда все потенциальные клиенты отреагировали на это так, словно Линус предложил подписать договор на съем дешевой квартиры в центре, он засомневался.

А что, если Алекс пытается впарить ему какой-то фуфел? Сам Линус никогда не употреблял и не мог оценить качество товара. И все же что-то подсказывало, что Алекс не соврал. Придется исходить из этого. Вернувшись домой, Линус отправил сообщение Кассандре: чтонибуть гатово? Он как раз отправил эсэмэс, когда в дверь постучали.

Линус впустил маму, а затем лег на кровать. Как и всегда, когда Бетти входила в его комнату, ее взгляд шнырял вокруг, словно крылатая ракета в поисках цели для нанесения удара. Взгляд остановился на пакете.

– Что у тебя там?

– Печенье.

Бетти наклонилась над пакетом, изучая его содержимое. Осталось четырнадцать пачек, тринадцать удалось продать. После неудачной сделки с женщиной в первой квартире Линус поднял цену до двадцати крон, а продав еще несколько упаковок, до двадцати пяти. Пять часов, проведенных за работой, принесли ему прибыль в тридцать восемь крон.

Губы Бетти сжались и стали похожи на знак равенства, а затем из них вырвалось:

– Естественно, краденое.

Линус предъявил ей чек, который специально на такой случай оставил на прикроватном столике. Бетти изучила его, и ее взгляд стал пустым, непонимающим.

– Я покупаю печенье, – сказал Линус. – И потом продаю его. Немного дороже.

– Зачем… ты это делаешь?

Линус улыбнулся дружелюбной и лишь чуть-чуть снисходительной улыбкой.

– Чтобы немного подзаработать. Зачем же еще.

Бетти смотрела на чек, на Линуса, на оставшееся печенье, словно на составные части ребуса, который она была не в состоянии разгадать.

– Звонили из школы. Тебя там не было два дня.

– Знаю. Завтра пойду.

– Почему тебя там не было?

Линус сел на кровати, изобразил в меру грустное и беспомощное выражение лица и развел руками.

– Потому что продавал печенье. Потому что у меня нет денег. Потому что мне не отдают стипендию.

Челюсти Бетти сжались, она заморгала. Линус знал: ей стыдно за их настолько плачевное материальное положение, что им приходится тратить стипендию Линуса и отдавать ему лишь несколько сотен крон в месяц. Мама сделала полшага к нему с таким видом, будто собиралась сказать что-то нежное, но, поскольку эту стадию они уже миновали, она лишь спросила:

– Но завтра пойдешь, да?

– Обязательно, мама. Обещаю.

От Линуса нечасто можно было услышать слово «мама», и Бетти на несколько секунд замерла, словно впитывала в себя этот момент, чтобы потом вспоминать и лелеять его, сидя на балконе и потягивая «Бейлис». Она кивнула и вышла из комнаты. Звякнул телефон. Кассандра.

Все готово. Начинаю прямо сейчас.

О’кей. Все идет своим чередом. Завтра придется зайти в школу, посмотреть, не найдутся ли там клиенты. Он знал нескольких чуваков, которые употребляли, но в основном они сидели на амфетамине низкого качества или препаратах, его содержащих. Неизвестно, есть ли у них бабло на товар Линуса. Надо выяснить.

В целом хороший день. Нестандартный эксперимент Линуса по расширению радиуса продаж прошел более или менее удачно, и, если все сложится, у него купят десять грамм. Не хотелось бы и дальше действовать по этой схеме, и он надеялся на то, что новые клиенты настолько оценят товар, что скоро приползут обратно к источнику.

Линус. Источник. Неплохо.

Линус переоделся в спортивный костюм и бережно достал из шкафа беговые кроссовки, зашнуровал их с ритуальной точностью, одна петля за другой. Затем встал, попружинил на ногах, наслаждаясь почти невесомой податливостью кроссовок. Сначала долгая пробежка, а потом спать, набираться сил перед завтрашним днем. Так действует серьезный игрок.

Томми

1

Томас уже сидел на краю фонтана и ждал, когда в начале второго на площади Сарая появился Томми. Ветер поднимал в воздух пыль и мелкий щебень, но Томас сидел и невозмутимо смотрел перед собой, положив руки на ноги. Увидев Томми, он просиял и поднялся:

– А, Томми Т. Прибыла наша легенда.

Даже если Томми и Томас были почти друзьями, их дружба строилась на предпосылке, что Томми придерживается своего крутого и пресыщенного образа, известного под именем Томми Т. С более трусливым и слабым человеком, который на самом деле был его истинным «я», Томас, похоже, даже не желал иметь дело.

Они пожали друг другу руки.

– Сорри за опоздание, – извинился Томми.

– Все нормально. Я изучал обстановку. А где Хагге?

– Он сегодня на больничном.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Нет, просто он немного не в форме.

Хагге обладал меланхоличным темпераментом, который иногда переходил в депрессию. Тогда он просто лежал в своей корзине, уперевшись подбородком в дно, а глаза его были черны от горя. Он отказывался что-либо делать, а если Томми пытался его подбодрить, в ответ доносились только глубокие вздохи. Сегодня был как раз такой день.

С годами Томми выявил закономерность. Статистически она не подкреплялась ничем, но, даже будучи просто тенденцией, заставляла волноваться. Существовала корреляция между депрессивным состоянием Хагге и днями, когда все летело к чертям у Томми. Если Хагге и обладал ограниченной способностью заглядывать в будущее, Томми надеялся, что именно сегодня она не сработает. Слишком многое стояло на кону.

– Пообедаем? – спросил Томми и махнул рукой в сторону пиццерии на северной стороне площади.

– Конечно.

 

Пиццерия «Примавера» была оформлена в мексиканском стиле. Сомбреро на стенах, кактусы в горшках, черно-белые фотографии Панчо Вильи[14]. Заведение имело разрешение на подачу спиртных напитков, и за барной стойкой красовалось несколько бутылок мескаля с небольшой гремучей змеей внутри. Пиццы назывались «Ацтека», «Ла Бамба», «Оахака» и убойная «Субкоманданте Маркос», с перцем халапеньо.

Мексиканскую атмосферу нарушали стоящая у входа пинбол-машина «Семейка Аддамс» и диско-шар перед местом диджея в углу. Вечером по выходным это место превращалось в бюджетный ночной клуб «Прима!».

Томми и Томас взяли по пицце «Акапулько» и еще одну навынос и сели друг напротив друга. В ожидании заказа они набросали планы действий в зависимости от разных сценариев, которые могли их ждать в северном квартале. Все планы требовали присутствия Томми Т., и в такие дни, как сегодня, Томми иногда не хватало кокаина.

За годы нахождения в гуще событий наркотик помогал ему не упускать из виду трофей, создавать шоры, которые требовались, чтобы нахраписто нестись вперед, не глядя по сторонам, как и ожидалось от крутого Томми Т. Теперь же он все чаще ощущал себя старым актером музыкального театра, который, спотыкаясь, взбирался на сцену, чтобы сыграть свою главную роль перед все редеющей публикой.

Принесли пиццы. Официант кивнул Томасу и с любопытством покосился на Томми, а затем произнес:

– Buen provecho.[15]

– Что скажешь о здешней обстановке? – спросил Томми, когда Томас за пару минут умял половину пиццы.

– Любопытно, – ответил Томас. – Словно, как бы это сказать, разброд и шатание.

– В каком смысле?

– Как будто масло продали, а деньги потеряли. Не чувствуется стиля.

– Почему так, как думаешь?

– Без понятия. Надо поспрашивать. Я прихватил скотч.

Томас похлопал по карману куртки и вернулся к пицце. Он был убежден, что большинство вопросов можно решить с помощью скотча, и, понаблюдав за ним в действии, Томми согласился.

Если наблюдение Томаса верно и в северной части района царит апатия, это должно быть связано с Чиво. Обычно он держал всех в узде, но разброд и шатание свидетельствуют о том, что он теряет хватку. В таком случае это тянет на небольшую революцию.

Пять минут спустя Томас доел свою пиццу и половину пиццы Томми. Они расплатились, взяли коробку с третьей пиццей и ушли. Выйдя на площадь, Томас кивнул в сторону двоих парней, которые мерзли на скамейке перед супермаркетом.

– Посмотри, например, на них, – сказал он. – Ни тебе наблюдения, ни правильного поведения. Просто сидят там, как будто…

– Плачут над пролитым молоком?

Томас усмехнулся:

– Я бы сказал по-другому, но, раз ты это произнес, пусть будет так.

Они продолжили путь через площадь и прошли в северный квартал. Парни на скамейке проводили их взглядом, но делать ничего не стали.

2

От того, что когда-то было самой большой в стране детской площадкой, расположенной во дворе жилого дома, осталась лишь тень ее обломков, привлекательная как нарушенное обещание. Уже через год после открытия из двух смотрителей остался один, а спустя еще семь лет убрали и эту ставку. Предоставленная сама себе, Полянка постепенно приходила в упадок. Все, что могло ржаветь, проржавело, все, что могло гнить, сгнило, а об остальном позаботились вандалы.

Несмотря на недостаток ресурсов, Полянка была частью шведской системы, а значит, должна быть абсолютно безопасной для детей. Как только эта достопримечательность начала разрушаться, когда из досок выскочили шляпки гвоздей, а рейки начали разваливаться, площадку демонтировали, но новой не заменили. Все самое хорошее разрушилось первым. Пенсионеры еще помнили веселые игры и катание на каруселях, теперь уже давно разобранных. Осталось только скучное, одинаковое. Бессмысленная ржавая металлическая конструкция, несколько горок и простых лазалок да пара песочниц.

На краю одной из песочниц сидел мальчик лет четырнадцати, безразлично пялился на экран мобильника и время от времени оглядывался. Когда он заметил Томми и Томаса, его большой палец перестал двигаться по экрану, а взгляд стал бдительным.

– Здорово, пацан, – поздоровался Томас по-испански. – Ты разве не должен быть в школе?

Мальчик состроил гримасу и ответил по-шведски:

– Говорите на понятном языке.

– Нам бы поболтать с Чиво, – сказал Томми. – Знаешь, где его найти?

Мальчик помотал головой, и его взгляд порхнул в сторону мобильника.

– Не знаю такого.

– Тебе не холодно тут сидеть? – поинтересовался Томми. – Когда можно было бы сидеть в тепле. У нас тут пицца с собой. Теплая.

Мальчик покосился на коробку. Ему недоставало закалки, чтобы изобразить полное безразличие перед видом или запахом, но он лишь произнес:

– И что?

Томас наклонился к мальчику.

– Поскольку ты тут наблюдаешь… – Мягким движением Томас забрал телефон из руки у мальчика, выпрямился и только потом закончил: – Может, тебе надо чем-то наполнить желудок?

– Что вы, блин, делаете? – сказал мальчик и встал.

– Спокойно, спокойно, – сказал Томас и присвистнул, увидев телефон – «Айфон 6-эс» в золотом цвете. – Это всего лишь временный обмен. Томми, дай ему пиццу.

Томми протянул мальчику коробку, но тот отказывался брать. В голосе проявилась по-детски просящая интонация:

– Отдайте мой телефон!

– Послушай меня, – сказал Томас. – Телефон я на время заберу, чтобы тебе не пришло в голову кому-нибудь позвонить. Если ты только покажешь или кивнешь в нужном направлении…

Рука мальчика потянулась к заднему карману.

– И что тогда?

– Тогда сначала тебе дадут пиццу. Затем ты сядешь и спокойно ее съешь. И доесть не успеешь, как я отдам тебе телефон. – Томас показал на руку мальчика, которая дотронулась до заднего кармана. – Слушай… Нет, не надо.

Мальчик внимательно посмотрел Томасу в лицо и увидел в нем авторитет, как у индейского вождя. Он опустил руку и кивнул в сторону зала «Диабло Негро Джим», который располагался в цокольном этаже метрах в пятидесяти от них. Томас посмотрел туда и произнес:

– Можно было догадаться.

Мальчик снова сел на край песочницы, и Томми отдал ему пиццу. На этот раз он ее взял. Открыл коробку и наморщил нос:

– Вот дерьмо, это же «Акапулько»! Ну почему именно она? Ананасы и прочая хрень.

Томми пожал плечами и сказал:

– Buen provecho.

3

Около входа стоял «лексус», на заднем стекле наклейка с названием зала. Томас открутил радиоантенну с крыши и воткнул ее в клапан заднего колеса – воздух начал медленно выходить. Затем они вошли.

Внутри зала «Диабло Негро Джим» не было ни тренажеров, ни элементов декора. Только гири и гантели на подставках. Скамьи, поглощающие шум ковры и гигантское зеркало. Голые бетонные стены пропитаны неприятным запахом пота. Два парня в беспроводных наушниках стояли рядом перед зеркалом и раскачивали тяжелые гантели вверх-вниз в гомоэротическом парном танце. Томас кивнул мужику с толстой шеей, который листал журнал о бодибилдинге «Флекс» за стойкой администратора, а затем двинулся в сторону задней двери, которую не было видно от входа.

Мужчина был вылитый герой боевика – так обычно изображают какого-нибудь свирепого майора. Квадратное лицо, короткая стрижка ежиком, напряженные губы. Томми подошел ближе, и он оторвался от журнала и недоверчиво заморгал.

– Сколько стоит годовой абонемент? – поинтересовался Томми.

– Шутишь, да?

– Ага. Это твоя машина снаружи?

– А что? Ты из налоговой, что ли?

Томми так и подмывало сказать «да» и придумать себе новую историю, но он выбрал более простой путь и сказал:

– Да какие-то пацаны рядом трутся.

Губы у мужчины напряглись еще больше. Со словами «Чтоб их!» он швырнул журнал на стойку, после чего прогромыхал на улицу. Парни в беспроводных наушниках были так заняты своим отражением в зеркале, что не замечали ничего вокруг, и Томми поспешил к задней двери, которая теперь была приоткрыта. Изнутри доносились звуки пыток, и Томми нахмурил брови. Непохоже на Томаса, да и он сам не хотел бы прибегать к таким методам.

За дверью находился небольшой тренажерный зал площадью пятнадцать квадратных метров. Лишь две скамьи, тренажер со штангой и диски для нее. На скамье лежал какой-то парень, или, скорее, туша, покрытая татуировками. У него за головой стоял Томас.

Рядом с Томми была еще одна дверь, прочная стальная дверь с тяжелым замком. Звуки пыток доносились оттуда, но по их силе и качеству Томми смог определить, что пытают не живьем, а в кино.

– Закроешь дверь? – спросил Томас.

Парень на скамье лежал тихо, держа штангу на вытянутых руках. Подойдя ближе, Томми понял, почему. Парень оказался привязан: Томас скотчем примотал его за шею к скамье. Он не мог положить штангу на стойку, потому что Томас отвернул крючки назад и выдвинул скамью сантиметров на двадцать вперед. Если парень отпустит штангу, она приземлится ему на шею. Томми насчитал четыре двадцатикилограммовых «блина» и два десятикилограммовых. Руки парня дрожали, он прошипел сдавленным голосом:

– Hijo de puta, voy a matarte…[16]

Из-за стальной двери доносились вопли, плач и бравурная музыка, голоса кричали на языке, похожем на арабский. Возможно, по ту сторону смотрели очередное видео исламистских террористов с записью казни.

– Как дела у Чиво? – спросил Томми парня на скамье. Его лоб оставался одним из немногих мест на теле, где не было татуировок. Обливаясь потом, парень ответил:

– Voy a coger tu madre en el culo.[17]

– Что он сказал? – спросил Томми.

Томас взял пару десятикилограммовых «блинов» с подставки у стены и ответил, нанизывая один из дисков на штангу:

– Шлет наилучшие пожелания твоей маме.

Глаза парня излучали панику и ненависть, когда он переводил взгляд с Томаса на Томми и обратно. Когда Томас навесил еще десять килограммов, ненависть из взгляда почти исчезла. Штанга опустилась ему на шею. Томас схватил ее и помог парню снова расправить руки.

– С Чиво что-то не так, – сказал Томми. – Что?

По бритой голове парня струился пот. Он стиснул зубы. Томас отпустил штангу и пошел за еще одним десятикилограммовым «блином».

– Vale, vale![18] – зашипел парень. – Coño[19].

Томас снова помог ему занять правильное положение. Парень закашлялся так, что из уголка рта потекла слизь, и сказал:

– Чиво не говорит. Ни с кем. Незнакомым.

– Почему? – спросил Томми.

– Кто-то разговаривает с людьми. А потом – самоубийства.

– Кто?

Крики за дверью усилились: кто-то по-английски молил о пощаде. Послышались смешки: видимо, веселились зрители. До сих пор звуки из внутренней комнаты заглушали проклятия парня. Если видео выключат, все будет иначе.

– Кто заставляет людей совершать самоубийства? – повторил Томми, а Томас снова убрал руку. Парень так напрягся, что мышцы под кожей запрыгали, а татуировки задвигались, как в мультфильме.

– Никто. Не знает, – ответил парень сквозь зубы. – Все говорят. Про разные лица. Все, кто видел. Мертвы.

– Ладно. У него есть имя?

– Экис.

Указательным пальцем Томас провел в воздухе две диагональные пересекающиеся линии. «Х». Значит, этот неуловимый Икс разговаривал с людьми, а потом они кончали с собой. И еще у него разные лица. Что же это за человек?

Томми кивнул Томасу, и тот несколько раз обернул скотч вокруг запястий парня и потом вокруг штанги. Глаза у парня расширились от страха, он пыхтел, а штанга весом сто тридцать килограммов опускалась ему на горло. Он набрал воздуха, чтобы закричать, но, прежде чем он успел издать хоть звук, Томас скотчем залепил ему рот. Затем помог поднять штангу и убрал скотч, державший крюки, так что парень наконец смог отдохнуть.

– Вот это тренировка, а? – сказал Томас парню. – Отлично справляешься.

Он наклонился вперед и что-то прошептал. Усилия парня освободить привязанные скотчем руки прекратились, и Томас ему улыбнулся. Затем они ушли.

Владелец зала снова стоял у стойки администратора. Когда Томми и Томас приблизились к выходу, он посмотрел на них с подозрением:

– Вы кто такие?

– Мы из муниципалитета, – ответил Томми. – Проводим оценку доступных молодежи вариантов проведения досуга. Мы с вами свяжемся.

4

Парень у песочницы доедал последний кусок пиццы. Томми и Томас сели по обе стороны от него, и Томас вернул ему телефон. Томми достал из бумажника пятьсот крон, сложил купюру и вытянул руку, пряча деньги в ладони.

– Что мне за это будет?

– Не понимаю, о чем вы.

– Что у тебя есть?

– Легавые, да?

– Мы что, похожи на полицию?

– Типа того.

Томми вздохнул:

– Слушай, посмотри на моего друга. Он может поднять тебя вверх ногами и трясти до тех пор, пока то, что у тебя есть, не высыпется…

Парень посмотрел на Томаса, который кивал, подтверждая, что примерно так все и будет.

– …или ты просто мне продашь. Кокс. Полграмма.

Парень осмотрелся по сторонам, понизил голос и сказал:

– Треть.

– Дороговато.

– Времена такие.

Томми протянул парню купюру, и он привычным движением спрятал ее в нагрудный карман, после чего протянул Томми небольшую упаковку из фольги.

– И последнее, – сказал Томми. – Эрнесто. Как он?

– Никак. Он не жилец.

– Почему?

– Что почему?

– Почему он не жилец?

– Откуда мне знать. Может, из-за курева?

– Не понимаю.

– Cangro.[20]

 

Покинув детскую площадку, они зашли в подъезд, и Томми достал фольгу. Лизнул указательный палец, надавил на порошок и втер его в десну.

– Дерьмо, – сказал он. – Никакого эффекта. Чиво ушел в тень.

– А этот Эрнесто, кто он?

Томми свалял из фольги шарик и засунул его за батарею.

– Эрнесто здесь барыжил лет пятнадцать-двадцать назад. До приезда в Швецию был большой шишкой в ФАРК[21]. У него были лучшие связи. Потом что-то произошло, и он сел на восемь лет. Вышел через шесть, но этот район уже занял Чиво. Тогда я и познакомился с Эрнесто. Очень приятный и абсолютно хладнокровный. Ему было непросто приспособиться к новым обстоятельствам.

– Привычка – вторая натура. Что будем делать теперь?

– Если кто-то и владеет какой-то информацией, то это Эрнесто. И я его знаю. Так что теперь мы купим цветы.

Как и во всех магазинах на площади, окна цветочного магазина были забраны мощными решетками. Когда хозяйка услышала, что букет предназначается Эрнесто, она воскликнула: «Ay, pobrecito»[22], добавила еще несколько цветков и попросила передать привет.

 

– Ты и так помог больше, чем я ожидал, – сказал Томми Томасу, когда они снова оказались на площади. – Особенно сейчас, когда я не могу тебе заплатить. А Эрнесто… он или заговорит, или нет.

Томас покосился на большой букет у Томми в руках, из-за которого тот выглядел как излишне восторженный жених.

– Разве ты не собирался в Вэртахамнен? К Семтекс-Янне?

– Да, но…

– Это опасно.

Томас обвел взглядом площадь, ветер усилился. Двое молодых парней шли, согнувшись почти вдвое и натянув шапки так, что невозможно было разглядеть их лица.

– Я вот о чем думаю, – сказал Томас. – Сейчас много пишут о нынешней молодежи, их проблемах и о том, как в двенадцать лет становятся преступниками. И почти ничего не пишут об альтернативах. Тех, кто предлагает что-то другое.

– Как твой боксерский клуб.

– Ты сам это сказал. Вот написал бы о нем что-то стоящее тот, кто умеет писать, и туда бы пришло больше подростков, и у них был бы шанс, verdad[23]?

– Не могу ничего гарантировать, решать будет шеф новостей. Но обещаю сделать все, что от меня зависит.

– Тогда пойдем.

Они молча шли плечом к плечу к северной части площади, а ветер терзал бумагу, в которую были завернуты цветы. Когда они вернулись в северный квартал, Томми спросил:

– Ты и правда считаешь, что я хорошо пишу?

Томас недовольно причмокнул.

– Не напрашивайся на похвалу, Томми. Это некрасиво.

– Плевать я хотел, красиво это или нет. Я стар, мне нужно ободрение.

– Ты лучший, Томми. И сам это знаешь.

– Gracias.[24]

– De nada.[25]

 

Уже на выходе из лифта на двенадцатом этаже слышался запах болезни и смерти. С прошлого посещения Томми помнил, что все квартиры от одиннадцатого этажа и выше населяют родственники и друзья Эрнесто, а сам он восседает в четырехкомнатной квартире на пятнадцатом этаже. Каким-то образом Эрнесто устроил так, что лифт доходил только до двенадцатого этажа. Очевидно, эта система все еще работала, так что дальше Томми и Томас пошли по лестнице.

На следующем этаже открылась дверь, и мощный мужик с такими же мощными усами вышел и преградил им путь, взявшись за перила по обе стороны лестницы. Томас посмотрел на Томми, тот покачал головой. Во-первых, он хотел избежать стычки, а во-вторых, знал, что, хоть мужик и походит на неторопливого кофейного плантатора, эта внешность обманчива. Это был один из телохранителей Эрнесто по имени Мигель, но все называли его Muerte[26]. Томми вспомнил, что у Мигеля были проблемы с зубами и он собирался удалить несколько штук, чтобы поставить коронки.

– Здорóво, Мигель, – сказал Томми и показал на собственные передние зубы. – Отлично вышло.

Мигель насупился, отвел голову назад, внимательно рассматривая Томми. Затем глаза его сузились, и он кивнул. Вспомнил.

– А я не очень доволен, – ответил он. – Чешутся иногда.

– Можно увидеть Эрнесто?

Мигель помотал головой.

– Сегодня плохой день, – сказал он. – Очень плохой.

– Тогда в другой раз?

– Почти все дни такие. Плохие.

– Жаль это слышать. Передай… – Томми покопался в собственной почти безупречной памяти на имена и обнаружил жену Эрнесто за одним столом с женой Хичкока Альмой Ревиль. – Альме, что я ей сочувствую. И еще, – он протянул букет, – им обоим. Там есть карточка с моим номером. На случай, если он захочет позвонить.

5

– Думаешь, он действительно болен? – спросил Томас по дороге к машине.

Томми кивнул:

– Даже не знаю, сколько покушений пережил Эрнесто. Его ранили ножом, в него стреляли, подкладывали бомбу под машину, пытались взорвать на почте. И это только в Швеции. В ФАРК не стать важной фигурой, перекладывая бумажки, и я знаю, что и в Колумбии ему несколько раз удавалось избежать смерти. А в итоге его убьет мерзкий рак.

– Вода камень точит…

– Томас, ты один из самых умных людей, которых я знаю. Но эти поговорки…

– Ты неудачно шутишь. Это твоя фишка. А поговорки – моя. У каждого из нас своя роль.

Впервые Томас намекнул, что, как и Томми, придерживается определенного образа, и Томми не знал, удручает его это или радует. Они сели в машину.

 

– Как же надо разговаривать с людьми, чтобы они кончали с собой? – спросил Томми, когда они выехали на шоссе Эссингеледен.

– Моя первая девушка в Швеции, Карин…

– Я серьезно.

– И я. У нее была невероятная способность: я все время чувствовал себя никчемным. – Томас провел указательным пальцем по шее. – И до этого было недалеко.

– Но у нее было время тебя обработать?

– Шесть недель. Потом я сбежал во все лопатки.

Томми напрочь забыл, что есть такое выражение. После смерти Томаса его мозг следовало бы завещать государственному архиву, чтобы в будущем оттуда смогли извлечь собрание разговорных выражений начала XX века.

– Да уж, – сказал Томми. – Но этот человек, если мы предполагаем, что речь идет об одном человеке. Экис. Похоже, ему удается управиться за одну встречу. А что за фигня с разными лицами? Это скорее указывает на несколько человек. С одним я еще готов смириться. Но целая группа, о которой я даже не слышал? Не могу этого понять.

– В профессии ты старожил, Томми. Придется сделать над собой усилие.

– Что еще за усилие?

– Мехди. Придется тебе поговорить с Мехди.

Эта мысль уже приходила Томми в голову. В разумных пределах Мехди, пожалуй, согласился бы поделиться свежей информацией. И все же Томми был бы рад, если бы можно было к нему не обращаться. Ничто не заставляло его чувствовать себя таким старым и отсталым, как общение с Мехди.

– Не хочу, – сказал Томми. – У него наверняка есть нужная инфа, но меня от этой мысли коробит.

– Волков бояться – в лес не ходить.

Томми вздохнул:

– Они у тебя никогда не заканчиваются, да?

6

Семтекс-Янне был медвежатником, сделал карьеру на взломах сейфов и больше не имел дело со взрывчаткой, давшей ему прозвище, разве что время от времени абсолютно легально импортировал ее для строительных работ. Кроме того, он был чистокровным психом, скороваркой с блестящей поверхностью, которая в любой момент могла взорваться. Он был одним из немногих в криминальной среде, кого Томми, по правде говоря, побаивался.

Возможно, представления Томми о расстановке сил в спальных районах устарели, но, приехав в порт Вэртахамнен, он почувствовал себя как рыба в воде. Если с Янне все в порядке, он и его подчиненные по-прежнему заправляют здесь всем, а значит, без его ведома и муха не пролетит.

Томми припарковался около высокого складского здания, рядом с которым блестел в предвечернем солнце «феррари» цвета металлик, словно подтверждая, что Янне еще в игре. Вместе с Томасом Томми поднялся по решетчатой лестнице и постучал в дверь.

– Кто там? – послышалось изнутри.

– Дед Мороз, – ответил Томми. – Здесь ведь никто хорошо себя не вел?

– Еще как вел. Заходи.

На территории порта Янне имел в своем распоряжении несколько складов, и все они были заполнены легальной продукцией, которую импортировал Янне. Для более интересных товаров склады служили лишь перевалочным пунктом.

Помещение, в котором оказался Томми, было завалено хламом, который Янне по какой-то причине решил оставить себе. Небольшой экскаватор с ковшами разного размера, три гигантских плоских телевизора в коробках, резиновая лодка, несколько электромопедов. Груды совершенно новой зимней резины, пара гидрокостюмов с трубками. С потолка свисали четыре зажженные люстры, в углу стояло чучело лося. И так далее.

Янне вышел из кабинета, одетый в джинсы, футболку и пиджак, который выглядел дорого и плохо на нем сидел. Томми всегда считал, что он похож на Бертиля Бертильсона[27], называвшего себя «худшим шоуменом Швеции». Несмотря на то что Янне покупал дорогие машины и дизайнерскую одежду, ему не удалось избавиться от обаяния провинциального рынка.

– Томми! Давненько! Еще и охранника с собой привел, как я погляжу. Ты же не боишься дядю Янне?

Томми представил Томаса как своего аудитора, на что Янне рассмеялся.

– А ты забавный, как и всегда. Знаешь что? Я ведь собирался тебе звонить.

– Почему же не позвонил?

– Слышал, ты помер. Проходи в кабинет. И аудитора бери с собой, у меня есть счета, которыми можно его занять.

Томми хвалил себя за умение считывать людей, но Янне был редким экземпляром, который Томми был не в силах разгадать. За улыбкой Янне мог скрываться план по применению электрошока, чтобы довести человека до потери сознания, а затем порубить на куски, но с тем же успехом улыбка могла выражать искреннее добродушие. Краем глаза Томми заметил, что Томас осматривает помещение в поисках вероятных угроз. Когда Томми встретился с ним взглядом, тот лишь пожал плечами.

Они устроились в кабинете Янне, обшарпанной комнате с бетонным полом, куда Янне затащил роскошный белый кожаный диван, такие же кресла и стеклянный стол. Янне сел в кресло, а Томми и Томас устроились рядом на диване.

– Так почему ты собирался мне звонить?

Янне подался вперед, потирая ладони.

– Дело вот в чем. Я решил взяться за автобиографию, но, поскольку со словами я не в ладах, мне нужен кто-то… да вот как ты. Как у Златана[28] и того, другого.

Если бы Томми составлял список ста причин, почему Янне пожелал ему позвонить, до такого пункта он бы не додумался.

– Как… тебе такое на ум пришло?

Янне почесал затылок и, казалось, смутился.

– Да вот дочь, ну, ты знаешь…

– Жанетт.

– Точно. Жанетт. Весной она выходит замуж. За врача. Все должно быть красиво. А у него в роду народ афар и все такое. И я подумал, что ее старик, то есть нижеподписавшийся, если бы был, как бы это назвать…

– Панегирик?

Янне щелкнул пальцами и просиял.

– Вот и я о чем! Сразу видно – пишущий человек! Панегирик! С ним было бы… ну, ты понимаешь.

– Я понял идею, но, если бы я написал обо всех твоих делах, это не…

Янне замахал руками.

– Нет-нет! Не об этом. О другом. Я ведь чем только не занимался.

– Пойми правильно, я тебя не критикую, – сказал Томми. – Но это как писать о Златане и не упоминать футбол.

Тон разговора был настолько шутливым, что Томми неверно оценил ситуацию. По лицу Янне пробежала тень, и появился другой Янне, который, как слышал Томми, неоднократно голыми руками калечил людей.

– Что ты такое говоришь? Обо мне даже написать нечего?

Прежде чем Томми успел сформулировать что-то, чтобы разрядить обстановку, на помощь пришел Томас.

– Как по мне, отличная идея, – сказал он. – Ты же сам об этом говорил по дороге сюда, Томми. Что о жизни Янне можно книгу написать. Надо уметь выделять в человеке положительные черты.

Томми кивнул, словно задумавшись, но Янне – уже совсем недобрым тоном – спросил:

– Что ты хотел? Зачем приехал?

– Была поставка, – ответил Томми. – Огромная поставка. Практически чистый кокаин. Который оказался здесь. Ты что-нибудь слышал об этом?

Янне пристально посмотрел Томми в глаза и наклонился вперед, сократив расстояние между ними до минимума.

– Я ничего не знаю, – сказал он. – Совсем ничего.

7

– Прошло так себе, – сказал Томас, когда они снова сели в машину. – Зачем было говорить о Златане? Я думал, ты можешь лучше.

– Издержки профессии, – сказал Томми. – Не могу устоять перед шикарной формулировкой. Да и не так это важно.

– Сейчас я потерял нить.

– Во-первых: нет ни единого шанса, чтобы такое событие здесь прошло мимо Янне.

– Но это ты и так знал.

– Да. Но я не знал, что он замешан. Янне тщеславен. Он не стал бы говорить «ничего не знаю», как будто события происходят без его ведома. А намекнул бы, мол, а как же, пожалуй, он кое-что знает, но не может со мной это обсуждать. Так что он – первое – замешан и – второе – боится.

– Небезупречная версия.

– Пожалуй. Но, вероятно, так и есть.

– И что теперь?

– Поеду домой и покормлю Хагге. Тебя подвезти?

– Не, просто высади меня у «Слюссена».

 

Томми остановился у автобусной остановки и попрощался с Томасом, пообещав перевести ему несколько тысяч, когда получит гонорар за статьи. Некоторое время он сидел в машине и раздумывал. Когда позади загудел автобус, он развернулся в неположенном месте и поехал обратно в порт.

Проехал мимо складов Янне и продолжил путь в сторону портового офиса. Если повезет, на ресепшене будет сидеть Сюзанна. Из всех сотрудников с ней у него были самые хорошие отношения, поскольку о ней он знал больше всего. Или наоборот. Только открыв входную дверь, он заметил в окошке копну ее осветленных волос и систематизировал в голове всю известную информацию. Дача, проблемы с водоснабжением, муж работает в социологической службе, дочь в Штатах.

Томми постучал по стойке, и Сюзанна просияла, увидев его.

– Привет, Томми.

– Здравствуй, Сюзанна. – Он замолчал на три секунды, и Сюзанна наклонила голову и вопросительно подняла брови. Томми улыбнулся, как бы извиняясь, и продолжил: – Ты же ничего не слышала о моей смерти, да?

Сюзанна удивленно отвела голову назад, так что на шее образовался второй подбородок.

– Нет, о чем это ты?

– Да так… Как дела у Миллы в Вашингтоне?

– Отлично. Ее взяли в окружную команду.

Случалось, что люди удивлялись способности Томми помнить подробности их жизни, но большинство реагировало как дети. То, что было очевидно и известно им, было очевидно и известно всем.

Окружная команда по…

Осветленные волосы Сюзанны лежали словно вуаль на Капитолии, и из вуали вдруг выпала девочка с каштановыми косичками, а в руках она держала…

– Обходится без травм? – спросил Томми. – Баскетбол бывает жестким.

– Пока все в порядке, – ответила Сюзанна и постучала по письменному столу. Томми в ответ постучал по стойке ресепшена.

– Рад слышать. Слушай, хочу кое о чем тебя спросить.

– Еще бы.

– Не приходило ли за последний месяц большое судно из… скажем, северной части Южной Америки?

Сюзанна застучала по клавиатуре и спросила:

– Наркота?

– Возможно.

– Сейчас жесточайший контроль.

– Знаю. И тем не менее.

Сюзанна нашла список и пролистала его.

– М-м-м… Мексика?

– Вряд ли.

– Два из Бразилии. Кофе, сахар и подушки безопасности.

– Как поэтично. Даты и пароходства указаны?

Томми достал блокнот и записал данные, которые продиктовала Сюзанна.

– Что-нибудь еще?

– Нефтяной танкер из Венесуэлы, но он вряд ли…

– Сюда может зайти танкер?

– Нет, они встают на якорь на рейде, а потом выходят суда поменьше. Не самый практичный способ что-то ввезти.

– Все равно запишу.

Когда Томми записал данные танкера, Сюзанна развела руками, словно говоря, что рассказ окончен.

– Вот и все.

– О’кей. Спасибо, Сюзанна. Кстати, проблема с водоснабжением на даче решилась?

8

По дороге домой в Транеберг Томми пытался разложить по полочкам те разрозненные факты, которые обнаружились за день. Кто-то, кого называют Экис, за последние месяцы довел до самоубийства многих шишек, больших и не очень. Просто поговорив с ними. Тот же Экис организовал огромную поставку кокаина, которую разгружали люди Янне. Самоубийства обезглавили преступные группировки, а кокаин опустил рынок. Экис близок к тому, чтобы подмять его под себя, все вокруг охвачены страхом. Как ему удалось ввезти столько кокаина, чтобы полностью уничтожить конкурентов?

С точки зрения географии наиболее вероятный вариант – Венесуэла. После смерти Чавеса в госаппарате воцарился хаос, уровень коррупции взлетел до небес. Существует известный маршрут из Колумбии, пролегающий через джунгли на юге в порты на севере.

Но нефтяной танкер? Если речь шла о таких объемах, которые предполагал Томми, хуже танкера варианта не придумать. Ни контейнеров с фальшивой регистрацией, ни хотя бы прямого контакта с портом. Переместить такой груз на судно поменьше на глазах портовых инспекторов едва ли возможно.

Бразилия? Вряд ли. Там больше порядка и слишком далеко везти товар с севера Колумбии. С такой партией едва ли пошли бы на такой риск.

Что в остатке? Конечно, вероятность того, что Томми идет по ложному следу. Его цепь улик складывалась в основном из предположений. Он вспомнил о Хагге и надавил на газ.

 

Когда Томми пришел домой, Хагге поднял было голову, но потом снова опустил ее на дно корзины. Томми лег рядом на ковер и почесал его за ухом.

– Хочешь гулять, дружок? Или уже в лоток сходил? Хочешь есть?

Томми не знал, насколько Хагге понимает то, что он говорит, но базовые слова вроде «гулять» и «есть» улавливают собаки и с более простым характером. Вопросы не вызвали никакой реакции. Хагге продолжал смотреть на Томми тем же угрюмым взглядом.

– Ничего, дружок. Все прошло хорошо. Теперь я дома. Я скучал.

Только когда Томми лег, он понял, насколько устал. Целый день изображать Томми Т. и не выходить из роли стоило немалых сил. Он хотел бы походить на кого-нибудь из почти одинаковых героев Рэймонда Чандлера[29], быть твердым как кремень. Хотя откуда ему знать, Филип Марлоу[30], возможно, бился в нервных конвульсиях, как только автор отводил от него взгляд.

Томми стянул с дивана подушку и подмял ее под голову. После чего уснул, положив руку на теплую спину Хагге.

 

Когда он проснулся, в квартире было темно. Хагге лежал на том же месте, в его глазах двумя пылающими точками отражался фонарь за окном. Светящиеся стрелки на наручных часах Томми показывали, что он проспал два часа.

Что-то его разбудило. Какой-то звук. Дзынь. Мобильный телефон. Пришло сообщение. Томми продолжал лежать не поднимая головы с подушки. Наверное, Уве хочет знать, когда он получит первый текст и какие фотографии и иллюстрации надо запланировать. Хотя Уве обычно звонит. Может, Янне хочет обсудить славные подробности выдуманной жизни. Томми застонал от одной только мысли. Затем вздрогнул и сел в постели.

Эрнесто!

Эрнесто – его лучший шанс найти нормальную зацепку, от которой можно будет оттолкнуться. Томми полез в карман и достал телефон, экран которого уже успел погаснуть. Он снова включил его и, затаив дыхание, прочитал сообщение со скрытого номера, хотя оно состояло лишь из трех слов и подписи:

«Заведи себе Snapchat. Х.»

Линус

1

Операция началась, первые граммы доставлены. Прежде недоверчиво настроенный Йоран, получив от Линуса товар на пробу, преисполнился энтузиазма. Сказал, что в жизни не нюхал ничего подобного, и протянул десять купюр по пятьсот крон. В дальнейшем вполне может стать постоянным клиентом.

Один чувак из школы был готов взять грамм и сказал, что у него есть друг, который тоже не прочь попробовать. Линус завел в телефоне новую папку с номерами и назвал ее «Печенье». Пока там было пять номеров, и вечером он собирался сделать еще один заход.

Сейчас он сидел на кухне у Кассандры. Тут стало уютнее с тех пор, как она отчистила все от жира. Начать с чистого листа, сказала она. Подготовить пространство для новой работы. И если не считать самой кухни, Линус был вынужден отдать ей должное: она обустроила все как настоящий профи.

Окно на кухне завешено еще более тщательно, чем прежде. Кассандра и раньше избегала дневного света, так что возможность подсмотреть в окно исключалась. Она учла и освещение, и теперь предметы на столе заливала холодным белым светом новая лампочка в сто ватт.

Маленькие электронные весы показывали вес вплоть до сотых долей грамма. Рядом с весами лежала груда пакетиков с замком-молнией и лезвие ножа для резки напольных покрытий. Пакет Алекса был аккуратно вскрыт, и из порошка торчала единственная вещь из запасов самой Кассандры. Позолоченная кофейная ложечка из комплекта на шесть персон, которую ей на крещение подарила ее жуткая бабка.

– У тебя в семье есть хоть кто-то нормальный? – как-то раз поинтересовался Линус.

– Бабушка по папиной линии. Но она умерла от инфаркта, когда мне было восемь. Думаю, дед ее довел.

Лишь один предмет на столе не имел отношения к их новой деятельности – банка с тараканом. Кассандра поймала его несколько дней назад и посадила в герметичную банку, чтобы посмотреть, как долго тот проживет. Теперь он стоял на столе, выполняя роль начальника службы безопасности. Двигались на насекомом лишь его антенны. Они шарили в воздухе, словно и правда контролировали потенциальные угрозы.

Пока Кассандра ведерком насыпала гору порошка на стеклянное покрытие весов, Линус поднял банку, изучая таракана. Его угольно-черное сегментированное тельце было похоже на идеально откалиброванный часовой механизм, на мгновение остановившийся в ожидании завода.

– Почему он еще жив? – спросил Линус.

– Они жили и будут жить всегда, – ответила Кассандра, не отрывая взгляда от порошка. Она говорила почти не дыша, чтобы не сдуть порошок, затем соскребла чуть-чуть лезвием ножа и стряхнула остаток в пакет.

– Но все равно, почему? – не унимался Линус, тряся банку; таракан не двигался. – Он не получает ни еды, ни воздуха, ни веселья, ни секса. Пространства тоже нет, ничего нет. И все равно он жив. Почему?

Кассандра пожала плечами.

– Может, потому, что должен. Вариантов нет. Вот твой отец. Он же тоже продолжает жить.

– Хотя хочет умереть.

– Он так говорит, да. Вот интересно, если бы ты к нему пришел типа с ножом. Захотел бы он тогда?

Линус погрузился в фантазии. Лезвие ножа, острое как бритва, морщинистая шея отца, кровь, которая хлынет, когда будет перерезана сонная артерия. Не. Он снова подумал о старой доброй подушке на лицо, хотя знал, что никогда этого не сделает.

– А вообще какая разница, – сказала Кассандра, готовя следующий пакет. – Мы отвлекаемся. Смотрим кино, трахаемся, бегаем, едим лапшу. Зачем? Чего мы хотим добиться? По какой причине мы делаем то, что делаем? Не. В общем и целом, мы – как этот таракан. Разница в том, что ему не надо отвлекаться. Он самодостаточен. Он есть Бог.

– Такие глубокие мысли не вгоняют тебя в депрессию?

– Я и так в депрессии. У меня, блин, даже документ есть, который это подтверждает.

Линус кивнул в сторону предметов на столе.

– Ты сама когда-нибудь пробовала?

– Ага. А ты?

– Не. Боюсь. Я бы сразу подсел. Не хочешь занюхать?

Кассандра выпрямилась и смахнула с лица розовую прядь волос.

– А можно?

– Только немного. Мне просто интересно. Этот Йоран болтал без умолку, но у него не такие, как это называется, вербальные способности, как у тебя.

Кассандра взглянула сначала на Линуса, затем на таракана. На таракане она задержала взгляд надолго. Потом состроила гримасу, словно говоря: «Какого хрена?», лезвием ножа подцепила щепотку порошка, поднесла ее к носу, сказала «Будем!» и вдохнула порошок правой ноздрей.

Прошло несколько секунд. И еще несколько. Линус уже начал подозревать, что у Йорана кукуха поехала, а товар не настолько первоклассный, но тут Кассандра начала выдыхать долго и прерывисто, словно испытывала колоссальный ужас или колоссальное наслаждение. Глаза распахнулись, затем почти закрылись, губы жевали воздух, а тело опало и расслабилось, словно все напряжение, обычно поддерживавшее его, отпустило.

– Вот блин, – прошептала она.

– Плохой товар?

Кассандра подвигала головой из стороны в сторону и потрогала пальцем пирсинг в виде черепа в правой ноздре.

– Плохой? Да это… – Она закатила глаза, так что стали видны только белки.

– Ну, давай же. Не будь как Йоран.

– О’кей, о’кей. – Кассандра провела ладонями по лицу. – Это абсолютно… это как… ну, блин, типа самый прекрасный зимний день, голубое небо, снег, березки, дети катаются на санках и все такое. А солнце – оно просто светит на снег, как будто все это одновременно, просто бдыщь во всем теле, в голове…

– Можешь объяснить понятнее?

– Это как… мощнейший оргазм, только лучше.

– Спасибо.

 

Кассандра вернулась из космоса и более или менее пришла в себя, не считая расширенных зрачков, которые в сочетании с толстой подводкой для глаз превращали ее в жизнерадостное привидение.

– Просто потрясающе, – сказала она. – Офигенно.

– Ты же не подсядешь теперь?

– Ни за что. Скажу, как ты: слишком опасно. Но, черт возьми, это вещь.

Как бы подчеркивая рецензию Кассандры, у Линуса звякнул телефон. Сообщение от чувака, который хотел, чтобы его называли Рокста, и который взял полграмма на пробу.

Охренительные шоколадки! Как насчет еще двух?

Было решено, что коммуникация насчет товара будет происходить в кондитерских терминах. Так что Рокста попробовал, отреагировал, как Кассандра, и теперь хотел еще два грамма. Линус отправил «Ок» и взял со стола два пакетика по грамму. Вот пойдет продавать печенье, заодно и доставит. Он махнул в сторону стола и сказал:

– Отлично ты тут все устроила. Можно все взвешивать. Думаю, товар будет хорошо расходиться.

Кассандра задержала взгляд на Линусе и взяла его за руку:

– Давай пойдем в спальню? Я так… или просто поболтаем, порассказываем анекдоты? Вот очень смешной: встретились француз, русский и Ульф Лундель[31]

– Сорян, мне пора. Но у нас тут все на мази, да?

– И решили соревноваться, кто быстрее водит машину…

Когда Линус вышел в прихожую, Кассандра продолжала рассказывать анекдот, который Линус уже слышал. В конце Ульф Лундель жевал подушку безопасности.

2

Линус пошел домой, взял пакет с печеньем, чтобы продолжить с того места, где закончил вчера.

Спустились сумерки, зажглись те фонари, которые еще не разбили. Он почти прошел тропинку через кусты и вдруг увидел нечто такое, что заставило его остановиться и присесть.

Вдоль подъездов шел, прогуливаясь, Сердито, один из самых новых и молодых в команде Чиво. Поросенок – это прозвище он вряд ли выбрал сам, но оно ему очень подходило. Он был ровесником Линуса и производил впечатление перекормленного маменькина сынка. Круглое лицо, пухлые щеки и глубоко посаженные, похожие именно на свинячьи, глаза. Добавьте курносый нос, и станет очевидно, что такое прозвище было неизбежно.

Линус боялся не самого Сердито, хотя его внешность откормленного бутуза была обманчива, ведь Линус знал, на что приходится идти, чтобы быть в команде Чиво. Нет, Линус боялся того, что он означает. Сердце у Линуса забилось сильнее, когда Сердито зашел в подъезд, где вчера Линус толкнул Роксте товар.

Рокста клялся и божился, что никогда ничего не покупал у Чиво, но как, черт возьми, верить словам наркомана? В северном квартале уже знают о деятельности Линуса? И что ему, блин, тогда делать?

Он понял, что не сможет вечно держать свой бизнес в тайне, но рассчитывал, что успеет создать такую клиентскую базу, что станет ценным кадром и тем самым заслужит защиту Алекса и тех, кто стоит над ним. В нынешней ситуации никто палец о палец не ударит, чтобы ему помочь.

Грудь Линуса сдавил страх, стало трудно дышать. Он слышал о методах Чиво. Любимым был старый добрый способ: связать руки за спиной и подвесить на крюк. Затем человек либо висел, пока не лопнут мышцы плечевого пояса, либо прибегали к помощи автогена.

Одно дело, когда Чиво была нужна информация, в таком случае он обычно успокаивался, когда получал желаемое, иначе никто бы и рта не открыл. Но больше всего он радовался, когда дело было не в информации, а просто в наказании. Тогда оставалось лишь продолжать до бесконечности, и не было необходимости щадить определенные части тела. Зачем нужен язык, если рассказывать нечего?

Если они напали на его след, Линусу оставалось только надеяться, что их очень интересует, откуда у него товар. С другой стороны, сдать Алекса – тоже не самый хороший вариант. Пришлось бы многое вытерпеть, а потом можно было бы сослаться на мучения и таким образом доказать, что он пытался молчать, но этого бы едва хватило.

Господи, пусть это окажется случайностью, Господи, пусть они не…

– Какого хрена ты тут сидишь?

За Сердито только что закрылась дверь, но Линус все же вздрогнул, услышав голос Матти. Линус поднялся и провел рукой по лбу:

– Да вот, у меня тут… типа сахар в крови резко упал.

– Или принял что-то?

– Может, и так.

Матти усмехнулся и кивнул. Потом увидел пакет, указал на него, и его взгляд потемнел:

– Пытаешься выступать соло?

– Нет-нет, что ты. Один за всех и все такое.

– Тогда что это?

У Линуса отключился мозг, и он не нашел другого выхода, кроме как прогнать ту же телегу, что рассказал Бетти, зная, что Матти ни за что на нее не поведется. Их бизнес с водкой был раз в десять выгоднее. Матти терпеливо слушал и, когда Линус договорил, сказал:

– Допустим. А на самом деле? Что это за товар?

– Тот, о котором я сказал.

– Думаешь, у меня совсем кукуха поехала? Чтобы ты ходил по квартирам и продавал печенье, как какой-то десятилетний пацан? Да здесь и десятилеток таких не найдется, которые бы на это пошли.

– Думай что хочешь.

Не успел Линус помешать Матти, как тот выхватил из пакета упаковку и разорвал ее. На землю высыпалось печенье с начинкой из нуги. Матти покачал головой, вид у него теперь был скорее удрученный, чем сердитый:

– Да что с тобой такое? Как это все понимать?

– Может, я хочу выйти из игры.

– Ну да. А у меня свидание с Рианной. Кто тебя прикрывает? Блин, да поговори со мной.

Страх того, что́ может означать появление Сердито в этой части района, затуманил Линусу разум. Теперь он пришел в себя достаточно, чтобы найти выход. Изобразил пристыженное выражение лица и, глядя в землю, сказал:

– Да-да, я лажанулся. Спер четыре ящика этого дерьма, а теперь…

Тревожные морщинки на лице у Матти разгладились.

– Ай-ай, как же ты скатился до этого! И сколько на этом рубишь?

– Типа пару косарей.

– И один косарь пойдет в ящик, да? Ой-ой-ой, как низко.

Ящиком называлась общая касса Линуса, Матти и Хенрика. Если получалось заработать что-то самостоятельно, половину надо было отложить в ящик. Линус сохранил пристыженное выражение лица, поковырял ногой землю и сказал:

– Не говори Хенрику, ладно?

Когда он поднял глаза, выражение лица Матти снова изменилось. Его глаза сузились, он ткнул пальцем Линусу в грудь и сказал:

– Даже не знаю, верить тебе или нет. Шныряешь тут, как… нет, я тебе не верю.

– Это правда, Матти. Бабла нет вообще, а тут подвернулось это дело, так что…

– Клянешься?

– Да.

– Клянешься братством и дружбой?

– Клянусь.

Врать в лицо Матти ничуть не лучше, чем врать Томми, даже еще хуже. Они были как братья, они прикрывали друг друга. Но выбора не было. Алекс ничего не сказал о распространении, и так хреново, что он вовлек в это Кассандру. Плюс…

Плюс!

…нельзя ведь ему все время вертеться на одном месте, как таракан Кассандры, пока не сдохнет от скуки и нехватки кислорода? Контрабандная водка, товар из погрузочно-разгрузочных терминалов, единичные кражи со взломом. Работа для мелких сошек. Матти протянул правую руку ладонью вверх, загнул пальцы внутрь и сказал:

– Дай лапу!

Линус положил правую руку ладонью вниз, так же скрючив пальцы, на ладонь Матти, зацепился и надавил.

Взять хотя бы этот жест. Они придумали его в десять лет. Что будут здороваться a la karhu, «по-медвежьи». Медведи вряд ли так здороваются, но это стало шуткой, пародией на сложные жесты латиносов и сохранилось с ними на долгие годы. В чистом виде ребячество. Теперь Линус серьезный игрок и не может позволить себе детские шалости.

Звук открывающейся входной двери заставил его оглянуться. Сердито снова вышел. Линус быстро прикинул в уме возможные варианты, а затем сделал шаг к нему, туда, где было больше света. Сердито заметил движение и посмотрел на него. Линус кивнул в знак приветствия. Сердито нахмурился, став еще больше похожим на свинью, показал Линусу средний палец и ушел той же дорогой, что и пришел.

– Что это ты делаешь? – спросил Матти.

Линус пытался справиться с тревогой. Легкие расширялись, сердце замедлялось. Сердито не отреагировал в стиле «ага, вот этот урод». Не округлил свинячьи глаза, не улыбнулся насмешливо. Нет, обычная грубость от представителя северного квартала к представителю южного. Видимо, они его не пасут.

– Даю понять, – ответил Линус. – Что мы здесь.

– Ну конечно, Чиво прямо обосрется от страха. И такой: блин, медведи захватили южный квартал, надо держаться подальше.

– Мне пора.

– Продавать печенье?

– Ага.

Матти долго не сводил с Линуса глаз. Затем кивнул и спросил:

– Какая у тебя легенда?

– Футбольная команда. Соревнования в Германии.

Матти усмехнулся. Быстрый ответ Линуса, похоже, убедил его в том, что невероятное может быть правдой, и его голос смягчился:

– Доброй охоты.

3

– Ты поговорил с Сердито?

– С кем?

Линус пытался найти в выражении лица Роксты признаки лжи или нервозности, но обнаружил лишь следы той же растерянности, которую демонстрировала Кассандра. У него в крови все еще циркулировал отличный кокс.

– Забей. Два грамма, да?

– М-м-м.

Когда Линус достал пакетики, глаза Роксты загорелись голодным огнем. Судя по его дрожащим пальцам и нервному поведению, вполне вероятно, что он планировал как следует нюхнуть, чтобы хорошенько расслабиться. Рокста выудил из кармана четыре мятые купюры в пятьсот крон и протянул их Линусу, который показал на потный бумажный шарик и сказал:

– Слушай. В будущем…

– М-м-м, м-м-м…

– Давай поаккуратнее. Сверни их. Резинкой, что ли, перевяжи.

– Точно, обязательно, обязательно. Сорри, сорри. Линус!

В отличие от продажи лекарств, в сбыте наркоты был один приятный момент. Власть. Конечно, потребители жаждали своих таблеток, но, если приходилось ждать, в этом не было катастрофы. Другое дело с нариками. Линус держал в руках ключи от рая, и от его благосклонности зависело, откроет он эту дверь или нет. Нарики это знали и доверяли ему как апостолу Петру. Приятно.

– Что? – ответил Линус и разгладил смятые купюры, насколько это было возможно.

Рокста сжал пакетики в руке, словно он висел над пропастью и они были его спасательным тросом. В приступе паранойи он огляделся, понизил голос и прошептал:

– У меня есть два кореша, сечешь?

– Ты в них уверен?

– Сто процентов. А что?

– Да так. Они живут здесь?

Рокста энергично замотал головой.

– Нет-нет-нет. В городе. В городе. Оба. Они маклеры. Оба.

– Типа риелторы, что ли?

По лицу Роксты пробежала судорожная улыбка.

– Не, не. Биржа. Брокеры.

– Вроде пижонов, которые тусуются на Стуреплан-?[32]

Рокста закивал так же энергично, как только что мотал головой.

– Такие. Они такие.

– Откуда ты таких знаешь?

На лице Роксты промелькнуло оскорбленное выражение, и он выпятил нижнюю губу. Потом вспомнил, с кем говорит, и сказал:

– Учился в Стокгольмской школе экономики.

– А сейчас?

Казалось, вопрос сбил Роксту с толку. Взгляд его блуждал, и он неуверенно ответил:

– Сейчас… я там больше не учусь?

– Да нет, что ты сейчас делаешь?

– Мне обязательно… мне обязательно отвечать?

– Хочу быть в курсе, чем занимаются клиенты.

Рокста бросил взгляд на шкаф в гостиной:

– Средства для потенции. Подделки. По дешевке закупаю в Таиланде. Продаю за наличку. В Инете.

– Тебе что, присылают наличные?

Рокста кивнул в сторону свернутых денег в руке у Линуса и сказал:

– Угу. У меня есть абонентский ящик.

– Так мы коллеги. А сам ты не можешь доставать товар?

– Наверное, могу, – сказал Рокста и показал сжатый кулак с пакетиками Линуса. – Но не такой. Это не мой уровень. Совсем.

– О’кей. Посмотрим.

– Что посмотрим?

– Как обстоят дела. С твоими корешами.

Выйдя из квартиры Роксты, Линус отправил сообщение Алексу: Пересечемся? Ответ пришел, когда лифт остановился на первом этаже: 20 мин. Линус пошел в рощу с перекладинами для ковров и стал ждать.

4

Линус отодвинул печенье к краю пакета, расстелил его на земле и сел на него по-турецки, прислонившись к опоре, к которой четыре года назад привязали парня с татуировкой в виде кролика. Он задумался о разных веществах.

Выходит, и Рокста по-своему барыжит. Таблетки для стояка. Невероятно, сколько в обороте веществ и препаратов. Бетти принимает три таблетки: от сердца, от давления и еще какую-то. Отцу делают уколы и дают микстуры, чтобы поддерживать в нем жизнь против его воли. И все это легальная шняга.

Добавить к этому все остальное, что не попадает под радары и продается из-под полы. Есть средства на все случаи жизни: словить кайф, расслабиться, обеспечить стояк, нарастить мышцы или просто отключиться. В системе циркулирует хренова туча бабла – все для того, чтобы желающие могли заполучить вещества, которые их изменят. Вот и вся бизнес-идея, если задуматься.

Линус испытал приступ гордости и мысленно похлопал себя по плечу. Кроме водки, у него не было потребности в веществах, которые могли бы вынудить его склонить голову перед продавцом. И это несмотря на то, что в глазах социума он не в себе и нуждается в лекарствах. Он уделал этих уродов. Обломал их.

Его ненависть к обществу была сильной и расплывчатой. Кроме Юханны, учительницы в младших классах, он никогда не встречал взрослого в авторитетной позиции, который ему нравился или на которого можно было положиться. Некоторые пытались ему помочь, но делали это неправильно, другие хотели лишь принизить и указать на его место. Полиция относилась ко второй группе. После СИЗО и исправительного центра Линус испытывал отвращение к легашам, и оно сидело в нем настолько глубоко, что походило на аллергию. Стоило только увидеть униформу или полицейскую машину, как тело начинало чесаться и сводило живот.

– Че как?

Линус не слышал, как в роще появился Алекс. Он вскочил на ноги, поскольку продолжать сидеть казалось неуважительным, и сказал:

– Норм. Есть вопрос.

– Как дела?

– Путем.

– О’кей.

Алекс произносил свои реплики механически, словно на автопилоте и без настоящего интереса. Его занимало что-то другое.

– Так вот, – начал Линус. – Можно толкать товар за пределами Сарая?

– Можешь толкать где тебе вздумается. Но сделаешь неверный шаг, и это твоя проблема. За пределами Сарая у нас нет глаз.

Линус с благодарностью принял возможность задать следующий вопрос:

– А вообще они есть?

– Всегда. Следят они за тобой или нет, зависит от того, как ты себя ведешь.

– То есть у меня есть крыша?

– В чем дело? У тебя паранойя или что?

Да, Линус параноил насчет Сердито, но решил, что лучше в этом не признаваться, чтобы не выглядеть слабым, поэтому сказал:

– Да нет. Все норм.

– Все норм?

– Угу.

Алекс продолжал стоять, как будто хотел сказать еще что-то, и в возникшей тишине Линус воспользовался моментом и спросил:

– Просто интересно. Почта. Посылать товар почтой.

Впервые за весь разговор в темных глазах Алекса загорелся огонек интереса или скорее насмешки:

– Думаешь, ты первый в истории придумал такой гениальный ход?

– Просто спросил.

– У них есть собаки и выборочные проверки. Хочешь просрать партию за несколько тысяч штук – на здоровье. Лишь бы смог покрыть расходы.

– Я не говорю, что я…

Алекс положил руку ему на плечо.

– Линус, по мне, так хоть на шоссе встань с табличкой на шее, если хочешь. Только бы приносил бабло и никогда…

– Знаю, знаю, знаю.

Алекс сжал ему плечо так сильно, что Линус запыхтел.

– Решил меня перебить?

– Нет, просто… прости. Я знаю.

– Что ты знаешь?

– Что мне этого никто не давал. Я сам нашел.

– Где?

– В подвале. В велосипедной сумке.

Алекс кивнул и отпустил плечо. Снова возникла та самая тишина. Лицо Алекса приняло непроницаемое выражение, а Линус стоял и смотрел на логотип «Найки» у него на груди. Уйти без разрешения Алекса он не мог. Шли секунды. С балкона что-то прокричали по-фински, в кустах вздрогнул какой-то зверек. Когда Алекс наконец заговорил, его взгляд был устремлен вдаль, словно он наблюдал за каким-то местом далеко за корпусами Сарая:

– Я все ближе.

– Ближе… к чему?

Алекс как будто не слышал вопроса:

– Сегодня вечером. Я встречаюсь с ним. Сегодня вечером.

– С кем?

– С ним.

В его голосе не осталось и следа от обычного жесткого тона, ему на смену пришло почти блаженство, а взгляд Алекса теперь пугал по-новому; он посмотрел на Линуса и сказал:

– Может, мне дадут… попробовать.

Он продолжал таращиться на Линуса, и тот смог только выдавить из себя: «Поздравляю…», и это вернуло Алекса к действительности настолько, что он развернулся и ушел.

Линус остался наедине с собственной растерянностью и печеньем. Если, передавая сто грамм, он чувствовал, словно заплыл в глубокую часть бассейна, где не достать до дна, то сейчас он оказался в море. В бездонном океане, где, в какую сторону ни посмотри, виден только горизонт.

5

Дома Линуса ждала худшая из возможных ситуаций. Сиделке Катарине не терпелось уйти, а Бетти еще не вернулась. Наверное, выиграла какой-нибудь подарочный сертификат или еще какую фигню и застряла в букмекерской конторе. Катарина встала с кресла и сказала, как будто во всем виноват Линус:

– А, вот ты и дома. Отлично. Тогда я пошла.

Линус с радостью бы предложил ей те две тысячи, которые лежали у него в заднем кармане, чтобы она осталась, но он знал, что это вызовет неприятные вопросы. Он беспомощно наблюдал, как квадратное тело Катарины маневрирует к входной двери, а затем остался наедине с отцом. Из гостиной донеслось хлюпанье, в котором можно было распознать его имя.

Линус неторопливо, словно в замедленной съемке, снимал верхнюю одежду и обувь, прислушиваясь к лифту и шагам на лестнице. Бетти была игроманкой, фанаткой бинго, и, если ей перло, могла засидеться до закрытия в десять вечера и вернуться домой, проиграв все деньги, которых у них и так не было.

Снова послышалось хлюпанье, и Линус пошел на кухню, налил стакан воды и неспешно выпил, словно дорогой виски. Это не очень помогло. Больше всего Линуса потрясал не вид отца, а его осознанность и мысли.

Линус чувствовал, как мысли отца наполняют квартиру, хоть и понимал, что это как минимум нерационально, чтобы не сказать безумно. Они проникали везде, словно запах паленых волос. Если мама или соцслужба иногда вывозили папу на улицу, Линус знал об этом в ту же секунду, как переступал порог квартиры. Тогда мыслей не было, а значит, он может передохнуть, пока папу снова не втащат в его угол, а мысли опять не начнут клубиться.

Линус, конечно, не слышал, что папа думает, настолько больным на голову он не был, но ощущал, как вертятся эти мысли в голове, ощущал их как давление или вездесущий дым, который он, находясь в квартире, не мог не вдыхать. Так что он с тем же успехом мог устроить спектакль и немного поболтать с тем, кто произвел его на свет.

Телевизор был выключен, гостиную освещал лишь слабый свет торшера. Сидя в темном углу, папа был похож на персонажа фильма ужасов, урода, который скоро восстанет, схватит пилу и начнет все крушить. Эта мысль Линуса не пугала, напротив, он находил ее утешительной, потому что она придавала папе извращенное достоинство, которого у него не было.

Линус сел на диван рядом с отцом, взял пульт и включил телевизор. Показывали музыкальное шоу. Бородатый полный парень взял длинную финальную ноту в какой-то песне Адели[33], а потом со смятенной улыбкой ждал решения жюри.

Линус не понимал, как можно добровольно на такое пойти. Вечер за вечером тебя либо превозносят, либо низвергают на глазах у миллионов людей, и все лишь затем, чтобы получить шанс прокатиться по торговым центрам, раздавая автографы детям. Участники обычно говорят, что все было как во сне, и они наверняка правы. Бессвязно, бессмысленно и чаще всего пугающе. Выступление парня жюри не впечатлило. Слишком наигранно. Папа забурчал – значит, недоволен. Линус это знал.

– Переключить? – спросил он. Папа едва заметно помотал головой. Линус все равно переключил на другой канал. Что-то общественно-политическое. Люди стоят за длинным столом и высказывают свое мнение. Папа забурчал еще громче. Лица в телевизоре Линус не узнавал. Двое были лидерами политических партий, но Линус не знал, ни каких именно, ни какую точку зрения они отстаивают. Ему было совершенно наплевать. Независимо от того, какое из этих лиц принимает решения, для Линуса ничего не поменяется. Среди нечленораздельных звуков, которые издавал папа, Линус различил «Убери! Убери!».

– Точно, – сказал Линус. – Просто убрать все это дерьмо.

– Ы-лю-чи! Ы-лю-чи!

– Хочешь, чтобы я выключил?

– М-м-м-м!

Линус неохотно взял пульт и выключил телевизор. В комнате стало тихо и темно. Линус сидел, зажав ладони между ногами, и слушал биение собственного сердца, шипящее дыхание отца, его мысли, которые, подобно статическому электричеству, погружали комнату в тревогу.

Может, мне дадут… попробовать.

Что же могло заставить столь непреклонного чувака, как Алекс, так благоговеть и чуть ли не биться головой об пол? Нечто, что ему дадут попробовать, нечто…

– И-ину…?

Папа, как мог, прохлюпал его имя, и Линус повернулся к нему.

– Что? Хочешь воды?

Папа помотал головой.

– Нет? А что ты хочешь?

– М-отри.

Линус скорчил недоверчивую гримасу и уставился на правое плечо отца.

– Если я правильно тебя понял, тут я ничем не могу помочь.

Папа забурчал и напрягся так, что губы задрожали:

– С-ш-мотри.

– Смотри?

– М-м-м!

– На что я должен смотреть?

– М-м-ме-е-е-ня-я.

– Смотреть на тебя?

– М-м-м-м-м!

Линус вздохнул, сглотнул и отвел взгляд. Он не знал, когда в последний раз смотрел в глаза отцу. Возможно, с тех пор прошли годы. Поначалу неосознанно, а потом сознательно он старался не заглядывать в эти колодцы, полные горя, которые грозили его утопить. Но сейчас все же заглянул и обнаружил там спокойное созерцание, встретиться с которым было совсем не так сложно.

Папино лицо было искажено застывшим страхом, но в центре этой маски ужаса сейчас покоились спокойные ясные глаза, и они смотрели на Линуса. Уголки губ отца слегка приподнялись, и он произнес:

– И-ину… И-ину.

В горле у Линуса встал ком, и он ответил:

– Что, папа?

Не отрывая глаз от Линуса, папа издал лишь длинное, полное наслаждения «М-м-м-м-м…».

Линус чуть не разрыдался, но этого он себе позволить не мог, поэтому попытался разобраться, что ему все это напоминает. Что-то, что произошло раньше или что он видел раньше.

Дарт Вейдер.

Вот оно. Когда Дарт Вейдер должен умереть, Люк Скайуокер снимает с него шлем и маску и впервые видит лицо своего отца. Дыхательный аппарат, который закрывает его рот, жесткое, потрепанное лицо и доброжелательные ясные глаза. Линусу удалось убедить себя, что его тронуло именно сходство с этой сценой, и таким образом сдержать слезы. Папа направил взгляд в сторону комода. «М-м-м-м-м-та».

Линус посмотрел туда, и, кажется, понял, что отец просит принести. На комоде стояли фотографии в рамках. Линус в разные годы, свадебное фото родителей и несколько других. Посередине – самая большая фотография, сделанная в день, когда папа выиграл заезд, а Линус и Бетти наблюдали за его победой с трибуны. В центре папа в костюме наездника обнимает Бетти и восьмилетнего Линуса. Они стоят, прижавшись друг к другу, и сияют от счастья в лучах солнца. Счастливая сплоченная семья.

Ком в горле у Линуса увеличивался в размерах. Он больше не мог сидеть здесь с отцом и смотреть на эту фотографию, ведь тогда все развалится, поэтому он сглотнул слюну, чтобы избавиться от кома, поднялся и сказал:

– У меня дела. В другой раз.

Он погладил папу по руке. Затем вспомнил и погладил по голове. Папа продолжал смотреть на него тем же чистым взглядом. Линус покосился на подушки на диване.

Две минуты, и все будет кончено.

Ни разу за шесть лет он так не хотел, чтобы отец жил. Ни разу за шесть лет он не был так близок к тому, чтобы его убить. Он ушел к себе в комнату и запер дверь.

Томми

1

У Томми была привычка, от которой он, несмотря на тридцать лет в журналистике, никак не мог избавиться. Как только печатали его текст, он покупал газету, чтобы посмотреть, как материал выглядит на бумаге. Когда он однажды чисто теоретически обсуждал это с коллегами, все в один голос заявили, что никогда не вспоминают о своих текстах после сдачи в печать. Одно из двух: или Томми необычайно эгоцентричен, или они врут.

Мрачный октябрьский день. Пышная разноветная осенняя листва опала, и, когда Томми с Хагге на поводке пошел за газетой, воздух пронизывала сырость. Хагге выбрался из депрессии и время от времени отходил от ноги Томми, чтобы обнюхать столбы и распределительные щиты. Томми всегда казалось, что Хагге делает свои собачьи дела с отсутствующим видом, скорее из чувства долга, нежели желания, словно поддерживает видимость и выполняет порученную ему работу. Да, да, столб. Понюхать, пописать. Да, да.

Единственными, кто знал секрет Томми, были две женщины, посменно работающие в киоске. Открыв дверь, Томми увидел, что сегодня там, к счастью, Карин, менее задиристая. Томми вошел, она улыбнулась ему и вышла из-за прилавка.

– Привет, Томми, привет, Хагге.

Она присела на корточки, Хагге потрусил вперед и облизал ей руку. Бросил взгляд на Томми, как бы говоря: смотри, вот что от меня ожидается. Карин погладила его по голове и сказала:

– Я читала. Страх какой.

Томми взял экземпляр «Стокхольмснютт» и улыбнулся, увидев, что Уве поместил его статью на первой полосе. Полстраницы здесь и дальше страницы «четыре» и «пять». Улыбка застыла на лице Томми, когда он прочитал, что придумал автор заголовка. «КРИМИНАЛЬНЫЙ АНГЕЛ СМЕРТИ». Видимо, это дело рук Буссе, который питал излишнюю слабость к ассонансам и слову «смерть».

Но сверстано красиво, текст проиллюстрирован: география самоубийств и фотография… остатки улыбки исчезли с лица Томми, когда за накрытым телом, которое помещали в карету скорой помощи, он узнал дом Ханса-Оке.

– Да, – сказал Томми. – Ужасно страшно.

Ханс-Оке упоминался в тексте, но, поскольку Томми читал его прощальное письмо, он написал, что смерть Ханса-Оке, вероятно, не связана с волной самоубийств. Похоже, Буссе придерживался другого мнения.

– Ты знаешь больше, чем написал? – спросила Карин.

– О чем?

– Об этом… Экисе.

Текст Томми по большей части был пережевыванием старых фактов. Что по-настоящему нового он мог бы добавить: с одной стороны, то, что причиной самоубийств стали разговоры жертв с одним или несколькими собеседниками, а также самое важное: имя. Экис. Даже если не знать, что оно означает «Х», звучит все равно зловеще.

– Да, – сказал Томми. – Пожалуй, знаю.

– Можешь рассказать?

– Тогда потом придется тебя убить.

Томми был почти уверен, что груз кокаина имеет отношение к этой истории, но чтобы писать об этом, недоставало информации. Он встретится с Мехди после обеда – хотел дождаться, когда сдаст статью в печать и продемонстрирует, что снова в деле. Поэтому было приятно, что материал поместили на первую полосу. Карин как будто прочитала его мысли, улыбнулась последней реплике и сказала:

– Надо бы сделать что-то с подписью под материалом. Как у того Мехди.

Томми пролистал и нашел текст Мехди, да и самого Мехди: одетый в черную футболку, он играл бицепсами на фотографии в два раза больше, чем фотография Томми, но красный пиджак и халтура в фотошопе, к сожалению, превращали его в потрепанного директора цирка.

– Придет время, и ты тоже состаришься, Карин, – сказал Томми и положил на прилавок газету и вафлю в шоколаде.

2

Томми медленно шел домой. Когда-то он был центром внимания в «Кафе Опера» и направо и налево угощал всех шампанским «Боланже» после какой-нибудь особенно удачной работенки, книги, рецензии или программы на телевидении. Теперь он отмечал успех вафлей в шоколаде, которую жевал по дороге домой. В каком-то смысле этот вариант ему нравился больше, и, если уж на то пошло, Хагге тоже мог участвовать в празднестве. Среди нетипичных для пса качеств у Хагге было и пристрастие к шоколаду, особенно вафлям в шоколаде. Последний кусочек предназначался ему.

На полпути домой телефон Томми издал звук, который он не узнал, – словно капля упала в эхо-камеру. Иконка «Снэпчата» показывала, что пришло сообщение. Он сел на крышку ящика с песком и нажал на маленькое привидение.

Увиденное настолько выбило его из колеи, что он чуть не забыл сделать скриншот. Изображение доступно лишь пять секунд, после чего исчезает навсегда, если не успеть нажать на нужные кнопки. Томми сделал глубокий вдох и достал скриншот из архива.

На фотографии Ханс-Оке сидел в своей постели с пластиковым пакетом на голове. Сидел. Еще живой. В окне за ним было темно, то есть снимок, вероятно, сделан вечером. Через минуту или две он задохнется, упадет и примет позу, в которой Томми его нашел. Экис прочел его статью и хочет исправить фактическую ошибку. Ханс-Оке, конечно, один из них.

Минуточку…

Томми приложил указательный и большой пальцы к экрану и увеличил темное окно, в котором отражалась освещенная комната. В нем виднелась огромная сидящая фигура Ханса-Оке, который стоически ожидал смерти, а в нескольких метрах позади него, с телефоном, поднятым перед лицом…

Снова раздался звук падающей капли, Томми вздрогнул и чуть не уронил телефон. Новое сообщение. Томми нажал на него.

На фотографии был запечатлен мужчина в белой футболке: он лежал в контейнере, окруженный старыми компьютерными мониторами. На голову ему был надет старый стационарный «Мак», через разбитый экран виднелось превратившееся в кровавое месиво лицо. Томми как раз собирался сделать скриншот, но остановился, когда увидел надпись на футболке мужчины, выведенную, по всей видимости, его собственной кровью: «СКРИНШОТ».

Пока Томми колебался, фотография исчезла. Экис не хочет, чтобы его фотографии сохраняли. Если бы Томми не изучил, что такое «Снэпчат», его бы накрыла паранойя. Теперь же он знал, что отправителю изображения приходит сообщение, если получатель делает скриншот. Томми вернулся к фотографии Ханса-Оке, к отражению в окне.

Так это ты?

Мужчина – а скорее всего, это был именно мужчина – держал телефон перед лицом, был плохо освещен и в отражении в окне находился в расфокусе. О его внешности можно было сказать лишь то, что у него светлые волосы и средний рост. И все же эта информация, которая теперь хранилась в телефоне у Томми, была на вес золота. Он дал Экису имя, теперь можно было добавить к имени изображение. Томми встал с ящика и так заторопился домой, чтобы прогнать изображение через программу «Aperture», что Хагге едва за ним поспевал.

 

Томми не был специалистом по компьютерным программам, но спустя час смог очистить увеличенное изображение настолько, что проявились новые детали. Теперь он на девяносто девять процентов был уверен, что на снимке мужчина. На это указывало все: осанка, телосложение, те черты лица, которые можно было различить.

Более четкие контуры и высокая контрастность обратили внимание Томми на две вещи. Первое: человек, сделавший фотографию, носил тонкие перчатки и держал телефон неуклюже, судорожно вцепившись в него, как будто не знал, как с ним обращаться. Второе было сложнее четко сформулировать. Что-то было не так с вырисовывающимися частями лица. Ухо находилось не там, где должно, губы застыли. Словно ему неудачно сделали пластическую операцию.

Половая принадлежность была единственным вопросом, на который фотография дала ответ, в остальном их только прибавилось. Один из них заключался в том, почему Томми вообще получил этот снимок. Изображение, на котором виден сам Экис, если это вообще он? А Томми был уверен, что отражение в окне не было проявлением неосмотрительности.

Экис, разумеется, понимал, что Томми сделает скриншот, очистит фотографию и затем использует ее в какой-нибудь статье, за которую потребует гонорар в пять раз выше. Вопрос был в том, зачем он показался.

3

Томми открыл пустой файл, чтобы начать работу над новой статьей, в которой можно было бы использовать полученную фотографию, но, просидев пять минут и не придумав первое предложение, он встал из-за компьютера и пересел в кресло, осматриваясь по сторонам в поисках вдохновения.

Свою квартиру Томми не любил, но и не ненавидел. Как и многое другое в его жизни, она просто выполняла свою функцию. Томми купил ее после смерти дамы, которая прожила здесь всю жизнь, и, переехав сюда, сохранил все, как было. Пастельно-зеленые дверцы кухонных шкафов пятидесятых годов, антикварная газовая плита и обои с поблекшими цветами, которых было почти не видно, потому что стены покрывали книжные стеллажи.

В то время когда Томми греб деньги лопатой, они утекали сквозь пальцы, и теперь у него осталось лишь несколько вещей, которые намекали на то, что однажды он хорошо зарабатывал. На кухне, зажатая в нише, стояла кофемашина «Rocket Milano». На приготовление чашки кофе «с нуля» уходило пять минут, и Томми не раз собирался купить капсульную кофеварку, но так этого и не сделал. С одной стороны, в каждом шаге этого процесса было что-то медитативное, а с другой – Томми не хотел признавать поражение.

Томми презрительно фыркал на тех, кто тратил силы на дизайн интерьера, и в то же время им завидовал. Чисто теоретически неплохо бы навести дома красоту, но Томми не знал, с чего начать. Однажды, когда ему понадобилась табуретка, чтобы класть на нее ноги, он в припадке умопомрачения зашел в магазин «Свенскт-тенн» и купил дизайнерскую вещь за почти десять штук. Рядом с просиженным креслом она была так же неуместна, как павлин на птицефабрике, и чувствовалось, что она брезгливо отворачивается от других предметов мебели в комнате.

Даже если бы Томми спустил в «Свенскт-тенн» миллион и заполнил квартиру дизайнерской мебелью и дорогими коврами, это бы не помогло. И в этом случае квартира была бы похожа не на дом, а скорее на склад краденого. Его талант – слова, а не форма.

 

Когда Томми был в настроении кокетничать, он говорил, что его школой в профессии был не журфак, а еженедельный журнал для женщин среднего возраста.

«Все началось в сортире у бабушки», – вещал он, стоя у барной стойки в «Кафе Опера» в окружении своих почитателей-мужчин и единичных женщин. В бабушкином сортире лежала стопка журналов, и Томми просиживал там по полчаса или больше, читая рубрику «Преступления недели». Было что-то завораживающее в фотографиях обычных людей, комнат, на которых стрелки и круги указывали, где брызнула кровь, где лежало оружие. Сам факт, что повседневность внезапно может перевоплотиться в насилие. Невидимая, мутная бездна в человеческой душе.

В одиннадцать лет Томми начал было писать детективную историю, но потом ему стало скучно, и он отредактировал рассказ так, что тот стал похож на отчет о реальном преступлении, которые Томми читал в журнале. Продолжил он в том же духе. Формально Томми так и не получил образования, а всему научился на практике сам и за основу брал материалы из журнала.

Томми откинулся в кресле, закрыл глаза и мысленно вернулся в бабушкин сортир с характерным запахом дерьма и торфа, попытался представить, как история захватила его настолько, что время перестало существовать.

Хансу-Оке оставалось жить лишь минуту… фу, нет.

Отражение в оконном стекле… слишком длинно.

Четырнадцатое октября, время 19:42… тьфу, если бы только в комнате были часы.

Его называют Экис, человека, который… соберись, Томми.

По опыту он знал: совершенно бессмысленно пытаться что-то из себя выдавить. Вдохновение – дело такое: придет так придет, но, если надо было соблюсти дедлайн, оно приходило всегда. До сих пор. Томми встал с кресла, немного постоял у окна, глядя на улицу. До встречи с Мехди остается три часа, а там уже и вечер.

И тут на него накатило. Одиночество. Томми научился его обуздывать и даже ценить, но иногда внутри посасывало от пустоты, и его мир, который он так редко с кем-то делил, накрывала немая пелена. Хагге – хороший товарищ, но он не свидетель, с сознанием, как у Томми, который мог бы взглянуть на него и подтвердить его существование. Для этого требовался человек. К счастью, такой человек у Томми был. Он позвонил Аните, и она ответила после второго гудка:

– Да? Привет.

Анита была очень болтлива, но ненавидела говорить по телефону. Объясняла она это тем, что у нее каждый раз возникает ощущение чего-то неживого – будто она разговаривает с отрубленной головой. Их разговоры обычно сводились к обсуждению места и времени.

– Не отвлекаю? – спросил Томми.

– Совсем нет.

– Сегодня?

– Давай.

– У тебя или у меня?

– У меня.

– О’кей. До встречи.

– После семи.

Не успел Томми спросить, захватить ли ему что-нибудь, как Анита повесила трубку.

Работая над книгой о торговле людьми, Томми несколько раз натыкался на имя Аниты, и ему удалось уговорить ее на встречу. Он так до конца и не понял, какова ее роль в сюжете, в центре которого были девушки из Восточной Европы, ложными обещаниями заманенные в Швецию.

С одной стороны, Анита утешала девушек, заботилась о них и иногда пускала пожить к себе домой. С другой стороны, сутенеры это терпели – свидетельство того, что она сама вовлечена в их бизнес и, вероятно, неплохо на этом зарабатывает. В этом механизме она служила смазочным материалом и, может быть, отличалась особой жестокостью. Или, наоборот – была хорошим человеком, который делал, что мог, в омерзительной системе. Томми не знал.

Он уже давно не смотрел на друзей и знакомых сквозь призму морали. В конечном счете они либо нравились ему, либо нет. Анита ему нравилась. Она была то уязвленной, то резкой, то нежной, то циничной. Непостижимой. А еще ей нравился Хичкок.

Анита и сама была проституткой, но, когда пересеклись их с Томми дороги, ей было сорок три, и она принимала дома лишь отдельных клиентов «по старой дружбе» – в основном пожилых мужчин, которые за пятьсот крон получали физическое удовлетворение и возможность поговорить. Может, вечером она ждала клиента и поэтому пригласила Томми прийти после семи.

Они никогда не занимались сексом. Когда в начале их дружбы об этом зашла речь, Анита не возражала, но предупредила, что станет иначе воспринимать Томми и он в каком-то смысле превратится для нее в одного из многих.

Томми заговорил об этом, только чтобы проверить, не хочет ли этого она. Его же подобная перспектива не привлекала, он давно об этом знал. Геем Томми не был, насколько он мог судить. Просто не испытывал потребности. У него никогда не было секса. В повседневной жизни он никогда об этом не говорил, потому что подобное известие, скорее всего, вызвало бы большой переполох. Все вокруг словно помешались. Так что он успокоил Аниту по этому вопросу и заодно не стал одним из многих. Ему нравилось быть уникальным.

4

В начале девяностых заведение «Санкт-Эрикс боулинг» представляло из себя настоящее гангстерское гнездо. До казино вроде «Уксен» или «Монте-Карло» ему было далеко, но для места, где не было разрешения на подачу спиртного, оно пользовалось популярностью. Формальное отсутствие алкоголя, правда, роли не играло. Купить там можно было что угодно, как в открытую, так и из-под полы, а затем укрыться в уединенной части кафе и прекрасно проводить время.

Томми не раз там бывал и беседовал с представителями низших криминальных кругов, но так и не понял, почему именно это кафе с оранжевыми складными пластиковыми стульями и люминесцентными лампами стало важным местом встречи. Наверное, как часто бывает, просто так вышло.

После нескольких полицейских облав и банкротства кафе не работало несколько лет, а затем снова открылось под новым руководством. Парень с боснийско-хорватскими корнями по имени Драган полностью все переделал, отремонтировал дорожки и организовал диско-боулинг, что, в свою очередь, дало ему право продавать пиво. У одной из стен находилась сомнительная комбинация барной стойки и игрового уголка. Насколько Томми знал, репутация Драгана была безупречна, и он отказал бывшим завсегдатаям, когда те предприняли попытку вернуться. Время от времени Драган включал взгляд Терминатора и как минимум отпугивал всякую шушеру.

Мехди разговаривал с Драганом у кассы. Когда Томми вошел, оба повернули головы и странно на него посмотрели. Томми развел руками и показал на себя:

– Я жив, ясно? Жив!

– Да знаю я, – сказал Мехди. – А вот Драган слышал кое-что другое и порядком удивился, узнав, что я буду с тобой играть.

Вот и первый признак того, что у Драгана есть контакты в криминальной среде, – ведь, судя по всему, слухи о смерти Томми шли именно оттуда. Томми пожал руку Мехди и сказал Драгану:

– Давай разберемся. Кто сказал, что я помер, и что именно он сказал?

– Ронни, – ответил Драган. – Полицейский, который сюда захаживает.

– Не знаю такого, – сказал Томми. – Что же он сказал?

– Что ты писал не то и не о том, и тебя, как там у вас говорят, порешили.

– И о ком же я писал?

– О ком-то, за кем они охотятся. И кого не знают.

Теперь в разговор вмешался Мехди:

– Тот новый, о котором написал Томми?

– Откуда я знаю? – сказал Драган, и в его глазах на секунду промелькнул Терминатор. – Я со своим именем ничего поделать не могу.

 

После того как Мехди извинился и Томми выдали сменные ботинки, они пошли к дорожке, где Мехди выбрал черный шар номер 16, самый тяжелый, а Томми довольствовался темно-синей десяткой. Он не ожидал, что Мехди предложит встретиться в боулинге и сыграть пару партий.

Боулинг – единственная спортивная игра, в которой Томми был силен, и он решил, что Мехди это известно. Может, Мехди играет еще лучше и хочет воспользоваться случаем и уделать Томми еще и на этом фронте. Хотя на него это не похоже. Учитывая положение Мехди, он вел себя на удивление смиренно.

– Оригинально. – Мехди запустил шар, словно гирю. – Если все так и есть. Так сказать, заранее послать предупреждение. Кстати, отличный текст. Экис. Красиво. У тебя есть с ним контакт?

Томми медлил с ответом, и Мехди вопросительно вскинул брови:

– Значит, есть? Поздравляю! Ты с ним говорил?

– Он присылает фотографии. В «Снэпчате».

Мехди остановился, посмотрел на Томми и медленно кивнул.

– Что такое? – спросил Томми.

– Я говорил с одним парнем, – сказал Мехди. – Можно сказать, из верхушки. И вдруг ему приходит сообщение. Знаешь, этот звук. В телефоне. Помню, что подумал: «Снэпчат»? Им же пользуются только двенадцатилетние девчонки. Но это многое объясняет. Какие фотографии он шлет?

Томми взглянул на Мехди, тот отложил шар и поднял руки.

– Ладно-ладно. Сорри. Я ничего не выпытываю. Просто интересно. Начнешь?

Томми не играл уже несколько месяцев, и сейчас ему недоставало синхронности. Когда дорожка, шар и движение руки становятся единым целым, и у шара есть только один путь. Все же Томми начал неплохо и послал крученый шар, который ударил как раз там, где надо: в правую часть первой кегли. Страйк.

На пике формы Томми выбивал максимум две идеальные серии подряд, а в худшем случае выходило шесть-семь страйков за игру, остальное – спэры.

Мехди демонстрировал совершенно иной стиль. Два быстрых шага вперед, после чего он посылал шар по прямой, словно таран. Раздавался грохот, и восемь кеглей взлетали в воздух. Две оставшихся дрожали, будто боясь следующей атаки. К удивлению Томми, Мехди сжал кулак и сказал: «Йес-с!» Ожидается хороший вечер.

Мехди уничтожил две оставшиеся кегли той же беспощадной пушкой и еще одним «Йес». Томми повертел шар в руках и спросил:

– Тот чистейший кокс, который недавно появился. Тебе что-нибудь известно?

Мехди помотал головой, и в груди у Томми что-то оборвалось. Но движение Мехди относилось не к недостатку информации, а к самому явлению.

– Он повсюду. Тысяча крон за грамм. С ума можно сойти.

– Везде по одной цене? Он разве не девяностопроцентный?

– Да, так и есть, говорю же, это невероятно. Он полностью занял рынок и никак не закончится.

Томми запустил шар по той же идеальной дуге, что и в прошлый раз. Все кегли упали, и на экране над дорожкой высветилось ярко-красное «Х».

– Томми, ну ты мужик. – Мехди бросил шар, который сбился влево и задел лишь пять кеглей. На этот раз обошлось без «йес». После шести заходов у Томми было в два раза больше очков, чем у Мехди, хотя тот был близок к тому, чтобы выбить спэр.

– Я тут подумал, – начал Мехди. – Как мы все это поделим?

Возможно, вот чем объясняется их партия в боулинг. Мехди смиренен, но и в хитрости ему не откажешь. Вполне вероятно, он знает, насколько Томми силен в боулинге, и хочет создать ему хорошее настроение, а затем начать переговоры о разделе территории. Томми и был в хорошем настроении, спору нет, но просто так отдать что-то Мехди он мог только в состоянии экстаза.

– Какие будут предложения? – поинтересовался Томми.

– Ты рассказываешь все, что тебе известно, потом я рассказываю все, что известно мне. Ты берешь самоубийства, я беру кокс.

– Будет непросто, – сказал Томми. – Теперь, когда все связано.

Мехди стиснул зубы, так что проступила идеальная, как у кинозвезды, линия челюсти, сделал два шага, запустил снаряд и первым страйком сбил все кегли. Постоял пару секунд, глядя на «Х», и даже забыл сказать «Йес».

– Ладно, Томми, – произнес он. – Забирай. Мне хватит и последствий. Дети, торговля, все такое, по рукам?

– По рукам. Спасибо. Только один вопрос.

Мехди состроил гримасу, словно говоря: не злоупотребляй моей добротой. Томми сказал:

– Это личное. В Сарае этот кокс тоже есть?

– Да. Личное?

– Именно. Личное.

– О’кей.

Следующие фреймы Томми проиграл, поскольку не мог сконцентрироваться. Он изо всех сил хотел, чтобы Линус не был в этом замешан. Перед последним заходом Томми сказал:

– Могу подкинуть тебе кое-что. Знаешь Чиво?

– Да, – ответил Мехди. – Но он держится в тени. Что тебе известно?

– Что он держится в тени. Даже это было нелегко выяснить.

– Спросил бы меня.

– А ты бы ответил?

Мехди усмехнулся и выбил еще один страйк, который его не спас бы, даже если бы Томми завалил все оставшиеся броски. Все же Мехди так обрадовался, что начал напевать.

Томми надеялся выжать больше из этой встречи, но понял, что ничего не выйдет, если не дать Мехди больше информации, раз оба влезли в эту историю. Информация о географии распространения кокаина и даже просто о его количествах представляла немалую ценность. Продолжая напевать, Мехди готовился к следующему броску, и Томми вдруг узнал мотив.

– Что это за мелодия? – спросил он.

Мехди покачал головой:

– Да вот услышал недавно. Бандосы в пригородах насвистывают. Хит какой-нибудь. Ты знаешь, что это?

– Да, – сказал Томми. – Хит и есть. Петер Химмельстранд написал для Яна Спарринга.

– Химмельстранд? Старик из «Экспрессен»[34]?

– Да. Называется «Со мною всегда небеса».

– Мать твою. Наверное, кто-то ее засемплировал или типа того.

– Да. Типа того.

Томми чуть не отправил последние шары в желоб. «Со мною всегда небеса». Таких совпадений не бывает. Эта песня преследовала его всю жизнь, с самого первого раза, когда эфир на полицейской радиоволне прервала интерференция. Тело Томми продолжало двигаться, а мозг был занят поиском связи между происходящим сейчас и Брункебергским туннелем.

5

Роман Томми с полицейской радиоволной начался, когда ему было семнадцать. К этому моменту он уже ступил на писательскую стезю, продал пару статей в газету «Вэстерурт» и занимал должность редактора в школьной газете. Томми начал тайком покупать мужской журнал «ФИБ-актуэлльт», потому что там печатали самые крутые криминальные репортажи. Обнаженные девушки его мало интересовали, и, возможно, как раз там и тогда он осознал отсутствие интереса к сексу. Обнаженная кожа, грудь, попки, ну и что?

В мае 1975 года в журнале вышла статья о криминальных репортерах и полицейской волне. Почти у всех эта волна была включена фоном, и они бессознательно фильтровали вытекающую оттуда информацию, настораживаясь, если появлялось что-то интересное. Радиоприемник был незаменим, если репортер хотел оказаться в нужном месте в нужный момент.

Через школьного приятеля-радиолюбителя Томми купил подержанный УКВ-сканер «Handic 007» с кварцевыми резонаторами и антенной с усилителем. Он никогда не забудет, как впервые поймал нужную частоту, и собственное возбуждение оттого, что слушаешь настоящие голоса, передающие информацию о том, что происходит прямо сейчас.

Вскоре возбуждение сменилось разочарованием. Томми знал, что для названия разных преступлений полиция использует цифровые коды, но не осознавал масштаб проблемы. Можно было с легкостью отслеживать, какая машина куда поедет, но что она будет делать на месте, скрывалось за формулировками вроде «двенадцать» или, «возможно, тридцать один».

Томми собрал всю свою отвагу, позвонил в редакцию журнала и попросил, чтобы его соединили с Билли Далем, его любимым журналистом. Ему повезло. Билли против обыкновения оказался на месте и ответил на звонок:

– Да, Билли!

Голос прозвучал сурово и суетливо, чего Томми и боялся. Томми сделал глубокий вдох и начал:

– Извините, здравствуйте, меня зовут Томми Торстенссон, я большой почитатель ваших статей.

– Да?

– Я и сам пишу или, скорее, пытаюсь писать, а еще… еще я слушаю полицейские частоты.

– Да? И что?

Ладони Томми вспотели, язык прилип к нёбу. Еще никогда он не чувствовал себя таким ничтожеством. Единственное, что не давало ему повесить трубку, это понимание того, что ему никогда не стать журналистом, если он сдастся, едва столкнувшись с сопротивлением. Он стиснул зубы, чтобы не начать заикаться, и произнес только три слова:

– Мне нужны коды.

– Что?

– Цифровые коды для полицейской волны.

На несколько секунд воцарилась тишина, и Томми ждал, что Билли повесит трубку. Но на другом конце провода послышался хохот. Томми возрадовался, что Билли его не видит, потому что его щеки пылали, как конфорки на плите. Смех перешел в кашель, и, почти задыхаясь, Билли сказал:

– Тебе нужны коды. Сколько тебе лет?

– Семнадцать. Но я уже написал несколько статей.

Не успев вовремя остановиться, Томми добавил:

– Я хочу быть похожим на вас.

Билли откашлялся и сказал:

– Не стоит, Томми Торстенссон. Ты смог настроить частоту?

– Да, но я не понимаю, что они говорят.

– Ты осознаешь, что формально это незаконно, если собираешься распространять полученную информацию?

– Да.

– Да. А теперь ты звонишь мне и просишь соучаствовать в преступлении, которое собираешься совершить.

Томми не думал об этом с такой точки зрения, но Билли, конечно, говорил правду. Настроение Томми ухудшилось, но он постарался не подать виду:

– Да, будьте добры.

На секунду стало тихо, затем Билли спросил:

– Есть бумага и ручка?

Для Томми так и осталось загадкой, почему Билли Даль потратил пять минут своего драгоценного времени, чтобы отбарабанить сорок самых важных кодов, которые сам, разумеется, знал наизусть. Томми писал так быстро, что руку свело судорогой, и заполнил два листа А4 цифрами и соответствующими правонарушениями.

– Есть еще куча всего, но тебе это не нужно. В основном то, что связано с дорожным движением.

– Хорошо. Большое спасибо. Огромное спасибо.

– М-м-м. И еще. Если из этого когда-нибудь что-то получится…

– Да?

– Томми Т. Псевдоним. Так лучше звучит. Желаю удачи.

Томми повесил трубку и посмотрел на исписанные листы. Он был так счастлив, что хотелось кричать. Он не просто раздобыл коды, ему их дал сам Билли Даль. Билли Даль назвал его по имени и долго с ним говорил. С ним. С Томми Т.

Когда он уселся рядом с приемником, разложив листы перед собой, мир словно открылся ему. Угоны машин, избиения, кражи со взломом в торговых помещениях, исчезновения детей и их успешные поиски. Ругань в квартирах, повреждение имущества. Уже в первый день Томми выучил половину кодов, на следующий день – еще десять. Постепенно он запомнил и наиболее редкие: 39, насилие в отношении сотрудника полиции, и 50, вооруженный человек, будьте осторожны.

 

Благодаря полицейской волне Томми получил первую подработку. Неделю он запоем слушал по вечерам, а потом начал поступать как профессионалы, то есть оставлял радио фоном на низкой громкости, а сам делал уроки, читал или болтал по телефону с друзьями.

Родители терпели это так же, как и многое другое, что делалось с искренним интересом. Бетти часто сидела на полу в комнате у Томми и тоже слушала. Иногда она спрашивала: «Что они сейчас делают? Что сейчас произошло?» Ей было двенадцать, и она боготворила старшего брата. Томми ее терпел.

Через три недели после получения кодов интерес Бетти угас. Томми сидел за письменным столом и готовился к контрольной по физике, вполуха слушая радио. Вечер выдался спокойный, разве что из дома престарелых сбежал какой-то старик в маразме, а затем его нашли на детской площадке.

Томми заучивал формулы электропроводности, когда расслышал код, который заставил его увеличить громкость. Возможно, код 31, кража со взломом по адресу Карл Ларссонс-вэг, 42 в Сёдра-Энгбю, на место вызван патруль. Сам Томми жил в доме 28 по той же улице, до дома 42, не больше ста метров. Он схватил сумку с блокнотом и фотоаппарат, который всегда лежал наготове, и выбежал из дома.

Пока Томми бежал по улице, он вытащил фотоаппарат и повесил его на плечо, чтобы быть во всеоружии, и, как выяснилось, не зря. Он уже почти приблизился к особняку, когда на заднем дворе открылась калитка и с участка ринулся мужчина. Томми успел сделать несколько снимков.

Только когда мужчина был так далеко, что фотографировать его не имело смысла, Томми понял, что́ тот держал в руках. То, что он сначала принял за небольшой мешок с краденым, оказалось собакой. Подойдя к калитке, Томми услышал доносящийся из сада плач. Вошел в стиле Билли Даля, не дожидаясь приглашения.

На полпути от дома к калитке стояла женщина за пятьдесят и заламывала руки. Томми сделал снимок, потом подошел к ней и спросил:

– Что здесь произошло?

Женщина подняла на него заплаканное лицо:

– Стуре забрал Биби.

– Насколько я понимаю, Биби – это собака. А кто такой Стуре?

– Мой муж. Бывший. Я пришла домой и увидела, что зажжен свет, хотя я его выключала, и заметила, что в доме кто-то есть, поэтому пошла к телефонному автомату и вызвала полицию, а потом вернулась, и тогда он выбежал, даже не взял поводок, а ее сегодня даже не кормили, она всегда спит у меня в ногах… – Женщина совладала с собой и, ловя ртом воздух как выброшенная на берег рыба, спросила:

– Кстати, а ты кто?

– Томми Т. Журналист.

– Ты же живешь… – Женщина показала в направлении дома Томми. – …Там?

– Да, все так. – Прежде чем женщина успела сформулировать новые возражения, Томми воспользовался ее разбитым состоянием, чтобы разузнать больше.

– Очень вам сочувствую, – сказал он. – Как так вышло, что он забрал Биби?

Тремя минутами позже приехала полицейская машина, но за это время Томми успел выяснить, что все дело в тяжелом разводе, в ходе которого так и не было установлено, кому отойдет опека над собакой, и теперь бывший муж решил взять дело в свои руки. Томми записал эту формулировку в блокнот. Взять дело в свои руки.

Когда полиция спросила Томми, кто он такой, он представился обеспокоенным соседским мальчиком. А затем отправился домой писать.

 

Томми понимал, что события, которым он стал свидетелем, не годятся для серьезной статьи, но в его любимом журнале иногда печатали и тексты попроще. Как наркоманы пытались ограбить банк с помощью отвертки, а кто-то контрабандой провез гремучую змею в футляре от виолончели. Историю с собакой можно было использовать для тренировки.

Томми писал весь вечер, а на следующий день сдал пленку на срочную проявку, после чего продолжил работать над текстом, добавил детали, вроде того, что собака спала в ногах, отчаяние женщины, как она стояла и вертела в руках поводок. Поводок, кстати, был красным.

Фотографии оказались очень удачными. На той, где мужчина выбегал через калитку с собакой на руках, он выглядел как классический жулик, а комичность его образа соответствовала тональности текста. Фото женщины вышло хуже и не подходило в качестве иллюстрации, потому что она не держала в руках выдуманный красный поводок.

Короче говоря, Томми снова связался с Билли Далем, на следующий день пришел в редакцию и сдал материал, и все закончилось тем, что журнал напечатал текст Томми и выплатил ему гонорар в триста крон. Комическое впечатление от фотографии мужа усиливалось тем, что на его лицо поместили черную полосу.

 

Томми продолжал слушать полицейскую волну, которая стала его пропуском в профессию. Через несколько лет он купил приемник получше, с более широким диапазоном.

Впервые интерференция возникла 28 февраля 1986 года в 23:25. Тогда Томми писал для нескольких журналов и зарабатывал достаточно, чтобы снимать двушку в центре города. Услышав первый сигнал, сообщавший о стрельбе на перекрестке улиц Туннельгатан и Свеавеген, Томми вскочил на ноги.

Он прибавил громкость, оделся и взял сумку. Новый код указывал на то, что произошло убийство, и у Томми участился пульс. У него был шанс оказаться первым журналистом на месте преступления, а убийство считалось в преступной флоре шикарной розой. Он уже выходил из квартиры, но вдруг с треском, словно послание издалека, в эфир пробилась песня и заглушила голоса полицейских.

Кто-то любит меня там, в небесах.
Иначе бы не одарил так щедро.
Почему именно меня…

Интерференция исчезла, а у Томми не было времени думать о ней, поскольку возбужденный голос закричал:

– Это премьер-министр!

Томми побежал.

 

В следующий раз это случилось 23 июня 1991 года в 23:03. В то время Томми был постоянным сотрудником газеты «Стокхольмснютт», подрабатывал на стороне и зарабатывал так хорошо, что, когда съемные квартиры в его доме начали продавать, он смог позволить себе трёшку. Прозвучал код 20, «побои/преступление, связанное с насилием». Томми никак не отреагировал, но затем услышал адрес: перекресток улиц Туннельгатан и Свеавеген. Пока он собирался, в эфире снова заиграла песня:

Жизнь всегда баловала меня,
Подумайте сами, как я богат.
Не могу припомнить,
Чего у меня нет…

Услышав песню еще в первый раз, Томми выяснил, что написал ее Петер Химмельстранд, а исполняет Ян Спарринг. Когда он поговорил с полицейскими, бывшими на дежурстве той ночью, все, кроме одного, в ответ лишь качали головами. Патруль, первым прибывший на место, на секунду услышал песню, но на это едва ли стоило обращать внимание, разве нет?

Когда в Клубе публицистов Томми рассказал об этом самому Петеру Химмельстранду, тот только разразился кашлем заядлого курильщика и сказал, что Ян Спарринг, этот религиозный чувак, настаивал на изменении текста, чтобы получилось «Он любит меня там, в небесах», но Петер это пресек. Кто-то или ничего. Вот и все, что Химмельстранд мог сказать по этому вопросу.

Побои сами по себе не были чем-то из ряда вон. Скинхеды набросились на несчастного парня из Ливана и избили его так сильно, что почти проломили череп, когда колотили несчастного о мемориальную плиту Пальме[35]. Но сентиментальность денег не приносит. А если повернуть все с точки зрения места преступления, текст вполне можно было продать.

 

Последний случай произошел 19 мая 2009 года в 22:34. Теперь полиция пользовалась цифровой системой «Ракель», а полицейская волна осталась в прошлом. Звезда Томми закатывалась, и он собирался переезжать с улицы Биргер-Ярлсгатан на Маргретелундсвеген. В память о старой дружбе он фоном включал радио, хотя лишь изредка можно было услышать коды с машин, которые еще не перешли на новую систему. Когда возникла интерференция, в эфире слышался только статический шум.

Почему именно меня?
Как мало мы понимаем…

Томми не был занят, поэтому не спеша надел на Хагге ошейник, чтобы вывести его на вечернюю прогулку и посмотреть, не случилось ли чего неподалеку. Едва выйдя на улицу, он заметил полицейскую машину, припаркованную на Туннельгатан. Подойдя ближе, увидел женщину с маленькой девочкой в коляске, удаляющуюся от полицейского, с которым, видимо, только что разговаривала.

Женщина была примечательно красива, хоть и выглядела жестко и решительно. Если Томми правильно помнил, она была замужем за каким-то полуизвестным футболистом. Девочка симпатичная, похожая на куклу, но с пустыми глазами. Томми знал полицейского, который сделал записи и только что убрал блокнот.

– Здорóво, Микке, – сказал он. – Что тут произошло?

– Ничего такого, о чем ты мог бы написать, – ответил Микке.

– Не буду. Обещаю. Просто интересно.

Микке почесал подбородок краешком ручки.

– Черт знает что такое. Сначала она теряет ребенка и совершенно сходит с ума. А потом находит дочку запертой в Брункебергском туннеле.

– Она ее там оставила?

– Может, и так. Хотя утверждает другое. И с чего бы ей сначала оставлять ребенка, потом сходить с ума и хотеть его вернуть?

– Иногда люди и более странные вещи делают. Ты когда-нибудь слышал песню «Со мной всегда небеса»?

– Не-а. Новая, что ли?

– Нет. Старая. Очень старая.

6

Трехкомнатная квартира Аниты на первом этаже трехэтажного дома пятидесятых годов в Бергсхамре была обставлена просто, но со вкусом, всегда чисто прибрана и пропитана ароматом стеарина. Глядя на жилище Аниты, невозможно было догадаться, чем она занимается. После боулинга у Томми ныло правое плечо, поэтому, сняв ботинки и верхнюю одежду, он сел на кровать и собрался попросить Аниту сделать ему массаж. И тогда заметил пару вещей, которые намекали на род ее занятий.

На сатиновых простынях виднелись контуры тела, на прикроватном столике лежал рулон бумажных полотенец и тонкие перчатки. Очевидно, к Аните приходил клиент, чьи предпочтения были воспеты в старой песне. Подрочи мне в белых перчатках. Томми не был привередливым, но сидеть там, где совсем недавно лежал, как его называла Анита, Дядюшка Свен, – это уже слишком.

Томми встал, прошел в гостиную и рухнул в одно из двух белых кожаных кресел, стоящих по обе стороны от низкого стеклянного столика, на котором горели три свечи. Вкус Аниты в дизайне интерьеров напоминал предпочтения Семтекс-Янне, но то, что у него на складе казалось неуместным, здесь смотрелось стильно. Анита села во второе кресло и подперла подбородок рукой.

По работе Томми встречался со многими проститутками-женщинами и несколькими мужчинами, чтобы или написать о них, или добыть информацию. Некоторые их клиенты после эякуляции становились разговорчивыми и могли рассказать то, что не рассказали бы при других обстоятельствах. Многие женщины за тридцать, с которыми беседовал Томми, выглядели старше Аниты в ее пятьдесят два. В отличие от них, у нее был ясный взгляд. И дело тут не только в ее характере, а, в первую очередь, в том, что она уже много лет не принимала наркотики. Ничто не уничтожает свет глаз быстрее, чем жажда героина.

– Как прошел твой день, сокровище мое?

Они играли в старую женатую пару, где каждый из супругов относится к другому с большой нежностью. Успехи Аниты в этой роли были малоубедительны: она говорила слишком резко, но утверждала, что ей все равно нравится произносить такие чуждые для нее слова, поэтому игра продолжалась.

– Да вот, дорогая, – ответил Томми. – Кажется, я одновременно пытаюсь сложить три мозаики и перестал понимать, какие кусочки к какой из них относятся.

– Хочешь рассказать об этом?

– У тебя есть виски?

Анита приподняла выщипанные и накрашенные а-ля Марлен Дитрих брови. Спросить, есть ли у нее виски, все равно что спросить Фиделя Кастро, есть ли у него борода. Томми почесал в затылке:

– Да-да. «Макаллан». Семилетний.

Анита поднялась и открыла барный шкаф, внутри зажглось освещение. Полка за полкой с виски, начиная «Фэймос граус» и заканчивая бутылками, которые было бы правильнее назвать инвестициями, нежели просто спиртным. За лучшие из них она могла выручить до двадцати тысяч.

– «Макаллан», – вздохнула Анита, щедро наливая виски. – Может, тебе еще и лед подать?

– Нет, спасибо, – ответил Томми и взял бокал, который Анита протянула ему с таким выражением лица, словно передавала пакетик с собачьим дерьмом. Себе она плеснула немного виски, название которого смог бы выговорить только коренной шотландец.

Пламя свечи превращало жидкость в золото.

– Зачем ты его держишь, если так не любишь?

Анита села в кресло.

– Для таких, как ты.

– Я же один такой?

– Да, сокровище мое. А теперь я тебя слушаю.

Томми рассказал. Всё. Самоубийства, Ханс-Оке, Янне, Чиво. Фотографии, полученные через «Снэпчат», то, что рассказал Мехди, вплоть до песни и ее распространения в пригородах.

– Ее пел Ян Спарринг? – спросила Анита. – И ее же ты услышал на полицейской волне?

– Да. И теперь мы дошли до последней на данный момент главы. Три года назад, когда я был в отпуске, в Брункебергском туннеле нашли труп. Полицейский на пенсии, которого запытали до смерти, а потом подвесили на цепях от вентиляционной решетки.

– Я помню, – сказала Анита. – Разве это были не… колумбийцы?

– Эта версия рассматривалась. Из-за галстука. Но точно так и не выяснили.

– Что за галстук?

– Он умер не от пыток. А оттого, что ему разрезали шею и через отверстие вытащили язык. Это называется колумбийский галстук. Но тогда можно задаться вопросом, что такого сделал шведский полицейский на пенсии, что разозлил колумбийскую мафию, если это вообще были они, разозлил настолько, что они применили свои самые жуткие методы. К тому же в Швеции. Этот случай не уникальный, но очень, очень редкий.

– Тебе не страшно?

– Это необязательно связано с тем, чем я занимаюсь.

– Но ты думаешь, что связано.

– Да. Так что да, мне страшно.

– Почему не бросишь тогда?

Этот вечный вопрос. Зачем продолжать копать и подвергать себя смертельной опасности, когда результатом будут лишь несколько статей? У Томми не было хорошего ответа, поэтому он спросил:

– Почему ты продолжаешь принимать Дядюшку Свена? Денег у тебя вполне достаточно.

– А что же мне еще делать? Я только это и умею. Трахаться, отсасывать и дрочить.

Томми пожалел, что задал этот вопрос. Как только Анита чувствовала, что на нее давят, она становилась озлобленно-вульгарной, чтобы заткнуть того, кто на нее нападал. Где-то внутри Томми сидела жеманная девица, которой не нравилось, когда Анита так разговаривает, поэтому он лишь сказал:

– То есть привычка. И у меня то же самое. Вот и не бросаю.

– Угу. Но Дядюшка Свен не вытащит мой язык через дыру в шее.

Анита встала, чтобы наполнить бокал. Проходя мимо Томми, она больно схватила его за кончик носа:

– Это намек на ревность, или мне показалось?

Томми вырвался из ее рук, почесал нос и увидел перед собой белые перчатки.

– Не может это быть сплошным наслаждением.

– Сплошным, – передразнила его Анита и поморщилась формулировке Томми. – Это ничего не значит. Как забить гвоздь или выдавить сок из апельсина. Просто делаешь и все. И после он хотя бы мне благодарен. Тебе кто-нибудь благодарен за твою работу?

– Тут ты права.

Они сидели друг напротив друга в тишине и, потягивая виски, наблюдали, как горят свечи. Томми больше не решался задавать вопросы, не хотел провоцировать Аниту на вульгарность. Просидев так какое-то время, Анита поджала под себя ноги, внимательно посмотрела на Томми, а потом сказала:

– Слушай, Томми.

– Что?

– Может, нам стоит… съехаться?

Томми фыркнул:

– Ой. Такое не каждый день услышишь…

– Вообще-то я серьезный вопрос задаю.

– Да. Хорошо. Прости. – Томми сделал большой глоток виски. Эта мысль и ему приходила в голову, но теперь, когда Анита сказала это прямо, в голове стало пусто, и он лишь смог спросить:

– А как же Дядюшка Свен? И другие?

Глаза Аниты потемнели, у нее на лице появилось выражение учительницы, которая собиралась ударить глупого ученика указкой по пальцам.

– Тогда я это брошу. Естественно. А ты, блин, что думал?

Не понимая почему, Томми почувствовал, что надо выиграть время, и спросил:

– А Хагге? Ты же его не любишь.

– Я не говорила, что не люблю его. Я говорила, что иногда мне неприятно, когда он на меня смотрит.

– Как же можно любить того, кто тебе неприятен?

– Томми. А вот сейчас ты ведешь себя как трусливый кусок дерьма.

Томми сглотнул. Он и правда трусил, а поскольку привык быть смелым, это чувство выматывало его, словно он бежал внутренний марафон. Съехаться. Это, конечно, не совсем сватовство, скорее вопрос практического свойства. Разделить жизнь друг с другом.

– Я… – Томми посмотрел на потолок, на маленькую люстру, вспомнил повешенного полицейского, что, в свою очередь, подсказало ему аргумент, который мог выторговать время на раздумья. – Я… не хочу втягивать тебя в то, чем сейчас занимаюсь. Это слишком опасно. А потом… я серьезно это обдумаю.

 

– Но ты этого хочешь?

– Если честно… эта мысль приводит меня в содрогание.

Анита состроила гримасу, а потом сказала с некоторым надрывом:

– Красиво говорить ты умеешь.

Он что, действительно это делает? Да, действительно. С удивлением Томми обнаружил, что сползает с кресла, пока не встал перед Анитой на колени. Он взял ее руку, поцеловал и сказал:

– Анита, мой дорогой, любимый друг. Ты мне очень нравишься. Я не хочу жить без тебя. Если условием продолжения нашего общения будет совместное проживание… пусть так и будет. Наверное. Мне надо подумать. Но последнее, чего я хочу, это тебя потерять.

Анита покосилась на него и сказала:

– Вот теперь это на что-то похоже.

7

После того как Анита сменила простыни, они заползли в постель и лежали, прижавшись друг к другу, пока она не уснула. Томми положил ладонь ей на левую грудь, кончиками пальцев ощущая биение ее сердца. Слова «я тебя люблю» чуть не сорвались с его губ во время короткого монолога, но он, как никто другой, знал цену словам. Если бросаться громкими словами в ситуациях, когда в них нет необходимости, они теряют смысл. Главные слова необходимо беречь, пока они не станут самой что ни на есть правдой, а сейчас время еще не пришло.

А может, и пришло. Что Томми известно о любви? Совсем немного. Поскольку он посвятил огромную часть собственной жизни любви к себе, любовь к другим оставалась для него абстрактным понятием. Возможно, чувства к Аните – как раз то, что принято называть любовью, и, возможно, он так этого и не узнает, пока не произнесет те самые слова.

Томми приподнялся на локте, и свеча, горящая на прикроватном столике, отбросила на стену тень от его головы. Он взглянул на спину Аниты, где из шрамов и следов от ожогов складывалось бессвязное повествование о жизни, которой она когда-то жила или не-жила и о которой он знал лишь малую часть. Обращаясь к этой истерзанной спине, Томми едва слышно произнес: «Я тебя люблю». В груди затрепетало, и он прислушался к дыханию Аниты, спокойному и спящему, прежде чем осмелился снова прошептать: «Я тебя люблю».

Снова этот трепет. Посасывание в груди и животе, словно стоишь перед обрывом в горах. Впереди сногсшибательный вид, внизу угрожающая пропасть. Томми перекатился на спину и закрыл глаза. Да. Может быть. Вероятно. Почти наверняка.

Сна ни в одном глазу. Пролежав полчаса, Томми встал и натянул на себя шелковый халат Аниты. По пути на кухню включил свет в прихожей и случайно увидел себя в зеркале: перед ним предстал худший трансвестит Швеции.

Украшенный воланами халат Аниты был ему мал. Живот выпирал, раздвигая полы халата и обнажая седеющие волосы на груди. Намечающийся двойной подбородок, мешки под глазами, редкие волосы, которые давно пора подстричь. Смотрящего из зеркала человека должна переполнять благодарность за то, что такая женщина, как Анита, вообще хочет иметь с ним что-то общее.

Позади него в зеркале виднелась закрытая дверь. Томми обернулся: обычная межкомнатная дверь в обычной квартире. Примечательным было то, что трехкомнатная квартира Аниты для Томми была двухкомнатной, поскольку он никогда не был в комнате за этой дверью и понятия не имел, что там. В ответ на его вопрос Анита сказала, что комната ее, а ему туда нельзя.

Томми уважал независимость Аниты и поэтому даже не знал, заперта ли дверь, поскольку ни разу к ней не прикасался. Сейчас он сделал шаг в сторону двери. Если предстоит здесь жить, то должен же он хотя бы увидеть все комнаты? Что Анита так не хочет с ним делить?

Он опустил руку, прежде чем она коснулась двери. Открыть ее или нет – выбор за Анитой. Предать доверие, нарушить табу – не лучшее начало совместной жизни. Возможной совместной жизни.

Он сел за кухонный стол и открыл компьютер Аниты. Для многих компьютер – личное тайное пространство, но у Аниты оно находилось в другом месте, и Томми давно получил пароль: Vertigo58. Как и Томми, Анита любила Хичкока, а ее любимым фильмом было «Головокружение»[36] 1958 года. В строке поиска Томми написал: Брункебергский туннель полицейский. Об этом случае писали так много, что Томми сразу нашел то, что искал.

Мужчину, которого обнаружили свисающим на цепях с крюков для мяса, загнанных под лопатки, звали Сванте Форсберг. Сорок лет на службе. Томми кликнул на его фотографию. Он вряд ли был приятным человеком. Жесткое четырехугольное лицо и холодные темные глаза. Легче вообразить его преступником, чем жертвой пыток, к тому же необычайно жестоких. Не осталось ни пальцев, ни глаз, ни зубов, ни члена. Сванте невозможно было бы опознать, если бы его изувеченное тело не связали с похищением двумя днями ранее.

Томми открыл статью, в которой описывались подробности. В последний раз Сванте видели в кемпинге «Салудден» недалеко от городка Трусы. Там он был в июне-июле, приехал на серебристом яйцевидном кемпере. Оставалось неясным, жил ли он в этом доме на колесах, ведь тот исчез одновременно с похищением.

Однажды, когда Сванте вышел из кемпинга, на парковке рядом с ним остановилась «Вольво-V70». Оттуда выпрыгнули трое мужчин, по словам свидетелей, «южной внешности», и после потасовки затащили Сванте в машину, которую, как выяснилось позднее, угнали в Сёдертелье.

По словам судмедэксперта, пытки, вероятно, продолжались в течение всего времени между похищением и обнаружением трупа. Сорок часов или дольше. В крови у Сванте нашли следы эфедрина, который ему вкалывали, чтобы он до конца оставался в сознании. По лопаткам Томми пробежала дрожь.

В конце статьи упоминалось, что то лето для «Салудден» выдалось неудачным и на момент похищения Сванте гостей было необыкновенно мало. За месяц до этих событий из кемпинга мистическим образом исчезли четыре кемпера с проживавшими там людьми.

Томми решил найти статью о пропавших кемперах, но услышал звук и оторвался от компьютера. Анита стояла, прислонившись к косяку в чем мать родила, лишь длинные осветленные волосы покрывали ключицы. Руки усеяны следами небрежно сделанных в прошлом инъекций. Она поглядела на Томми, сидящего в ее халате в свете экрана, и сказала:

– Извращенец. И на что ты тут смотришь?

Пушок на коже Аниты подсвечивали лучи от лампы в прихожей. Томми опустил крышку ноутбука и сказал:

– Я тебя люблю.

Линус

1

На продажу ста граммов у Линуса ушло пять дней, хотя он обошел лишь треть подъездов. Он не рассчитывал, что клиенты сразу пристрастятся к товару. Но почти все, купив в первый раз, звонили ему через день или два и хотели еще.

Самый первый клиент Линуса, Йоран, настолько разошелся, что, занюхав первые два грамма, решил прикупить еще пять. Когда Линус принес заказ, он был необычайно перевозбужден, и Линус предложил ему притормозить. Йоран заверил, что все под контролем, а товаром заинтересовались его друзья. Линус ему не поверил.

Когда вечером позвонил Алекс, Линус уже аккуратно сложил сто тысяч крон в пакет и спрятал его в ящик со старым «Лего». Пришлось доложить две тысячи из собственных денег – покрыть то, что некоторым давал на пробу.

– Как оно? – спросил Алекс.

– Продано.

– Все?

– Все.

– Супер. Разбираешься в машинах?

– Немного. А что?

– Приходи в третий паркинг. Второй этаж. И возьми все, что надо.

Не успел Линус спросить, имеет Алекс в виду деньги или инструменты, как тот повесил трубку. Линус решил не рисковать и положил пакет с деньгами в спортивную сумку, в которую собрал и основные инструменты для авторемонта.

Ходить с такими деньгами было стремно, и, выйдя во двор, Линус первым делом достал из сумки молоток и засунул его в задний карман, а затем отправился в паркинг номер три. Ручка сумки скользила в потной руке, и он быстро и лихорадочно – как вообще-то делать не следует – сканировал окрестности.

Когда Линус открыл дверь в паркинг, мандраж усилился. Он качал в Интернете слишком много фильмов. Наркота, бабло, паркинг. Комбинация, не предвещающая ничего хорошего. Он держал правую руку за спиной, на рукоятке молотка, и мечтал о том, чтобы это была рукоятка пистолета.

Линус поднялся на второй этаж и, увидев, что Алекс машет ему рукой, едва не кинулся к нему. Как только он отдаст пакет с деньгами Алексу, он пересечет финишную черту и будет вне опасности, и Линус мечтал, чтобы это произошло прямо сейчас. Прежде чем послышится визг колес и все полетит к чертям. Когда Линус подошел к Алексу, виляя бедрами, словно упражнялся в спортивной ходьбе, тот ухмыльнулся.

– Что с тобой? – спросил он. – В штаны наложил от страха?

– Эх, – только и выдавил из себя Линус, хотел добавить что-то крутое, но в голову ничего не пришло, и он еще раз произнес: – Эх.

– Как боженька смолвил, – заключил Алекс и, когда Линус достал пакет, отвел глаза в сторону. – В багажник, идиот.

Линус собирался извиниться, но промолчал и распахнул приоткрытый багажник, поднял крышку над запаской и засунул туда пакет. Алекс покосился на него и кивнул. Линус надеялся, что он спросит, как все прошло, а он расскажет о своей гениальной идее с печеньем, но Алекс лишь сказал:

– Какая-то лажа с аккумулятором. Не заряжается.

– Значит, генератор.

– Или карбюратор. Или катамаран. Аккумулятор не заряжается. А я хочу, чтобы заряжался, ясно?

Только сейчас Линус посмотрел на машину. Обычный «Форд-Фиеста» 2008 или 2009 года. Еще и красный. Бандосы на таких не ездят. Линус открыл капот и ключом попробовал открутить гайки на генераторе, но они заржавели и не поддавались. Он распылил на них растворитель и облокотился на крыло в ожидании его действия.

– Как прошла встреча? – спросил он.

– Какая встреча?

– С… ним.

Алекс уставился на него, и Линус напрягся, чтобы не отвести взгляд. Его небольшое преимущество состояло в том, что он чинил машину Алекса и поэтому мог позволить себе зайти немного дальше, чем обычно. Выражение лица Алекса смягчилось, и он покачал головой.

– Знаешь что? – спросил он и понизил голос: – Он ведь отсюда.

– Из Сарая?

– Угу. Это он орудовал в прачечной, ну, ты знаешь.

– Когда люди пропадали?

– Да.

Когда Линус толкал таблетки, он слышал о том, что творилось в прачечной десять лет назад. Там стирали белье для Каролинской больницы и через своего человека внутри оттуда выносили для дальнейшей продажи тяжелые препараты, заворачивая их в простыни и полотенца.

У чувака, который всем рулил, была жуткая внешность, и люди, встававшие у него на пути, пропадали. Он расширил бизнес и начал толкать серьезный товар, которым его не могли снабжать из больницы. В то же время всходила звезда Чиво, а однажды пропал и сам чувак из прачечной. Вот и вся история. До этого момента.

Линус высвободил генератор и аккуратно поднял его, чтобы не повредить провода. Крепления проводов тоже заржавели, и, возможно, дело было в плохом контакте между аккумулятором и генератором. Линус снова распылил спрей и принялся ждать.

– В итоге он ведь тоже пропал? – спросил Линус.

– Да. Но теперь вернулся.

– Где он был?

Алекс фыркнул:

– Он же не рассказывал мне историю всей своей жизни.

Линус снова занялся генератором. Отвернул крепления, почистил их наждачной бумагой и затянул. Когда нагнулся, чтобы поставить генератор на место, спросил, надеясь, что вопрос прозвучит невозмутимо:

– И как же он выглядит?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Не-а. Не знаю.

По тону Алекса стало ясно, что разговор на эту тему окончен. Закрепляя генератор, Линус размышлял, как можно было встретиться с кем-то и не знать, как этот человек выглядит. Вариантов было несколько, но, может, Алекс просто давал понять, что не собирается делиться этой, без сомнения, важной информацией. Линус выпрямился и сказал:

– Попробуй сейчас.

Алекс сел за руль, включил зажигание и вопросительно развел руками.

– Там есть лампочка, – сказал Линус. – С изображением батарейки. Горит?

– Нет.

– А раньше горела?

– Да.

– Хорошо. Тогда все в порядке.

Алекс выключил мотор и наклонился к пассажирскому сиденью. Выйдя из машины, он держал в руках пакет, который опустил в сумку Линуса.

– То же количество, – сказал он. – Получишь тридцать.

– Тысяч?

– Нет, сотен, идиот. Тридцать сотен. Так ведь говорят?

– То есть… это тысячи?

Линус терпеть не мог выглядеть неуверенно, но нужно было четко это проговорить, чтобы не возникло проблем. А если все же возникнут, что он сможет сделать? Алекс посмотрел на Линуса как на пятилетнего ребенка и медленно произнес:

– Да, Линус. Тридцать. Тысяч. Крон.

– А за машину ничего не накинешь?

Баланс до некоторой степени восстановлен. Линус собрал инструменты и закрыл капот. Может, пойти дальше и заметить, например, что машина совсем не похожа на ту, в которой ездит рэпер 50 Cent? Он решил, что не стоит испытывать судьбу.

Линус взял сумку и приготовился уйти, чтобы с новыми силами приняться за распространение. Оставался лишь один вопрос, который он хотел задать, хотя толком не знал, что тот означает.

– Тебе дали… попробовать?

Реакция Алекса оказалась неожиданной. Линус боялся, что он разозлится или отмахнется. Но глаза Алекса расширились, во взгляде появилось что-то блаженное, как у того, кто вспоминает лучший в жизни секс или наркотрип. Алекс кивнул в сторону сумки Линуса и сказал:

– Шняга, которую мы толкаем, Линус. Это ничто. Ничто.

2

Выйдя из паркинга со ста граммами в сумке, Линус почувствовал, что немного успокоился. Во дворе можно бежать. Сумка не тяжелая, так что не помешает. По дороге к подъезду Кассандры он думал о том, что рассказал Алекс. Одна деталь была особенно интригующей: чувак, восседающий на троне, был из Сарая. Выходит, можно начать путь в этом обезьяннике и все же забраться на вершину дерева кола.

Шняга, которую мы толкаем, – ничто.

Что же это за чувак? С одной стороны, у него был кокаин невероятной чистоты, который он отдавал за бесценок, а с другой – что-то еще, на фоне чего этот кокс казался ничем. Линус ходил по краю тайны, и это его одновременно пугало и бодрило. Это было нечто иное.

Он шел, глядя в землю, а когда поднял глаза, то остолбенел. У соседнего с Кассандрой подъезда стояла полицейская машина. Что-то щелкнуло в ногах, тело приготовилось спринтовать. Но машина была пуста. Полицейский наверняка вошел в подъезд и сейчас ругался с каким-нибудь бедным алкашом, который избил свою несчастную жену.

Одна только мысль о людях в униформе, которые могут войти в любую квартиру и делать все, что пожелают, разожгла в груди у Линуса пламя ненависти. Несмотря на то, что он нес сто грамм товара, а значит, надо быть тише воды ниже травы, он достал из сумки отвертку. Медленно прошел вдоль машины и поцарапал ее. Пламя начало угасать и больше не угрожало сжечь ему сердце. Линус положил отвертку в сумку и продолжил путь к подъезду Кассандры.

 

Кассандра выглядела разбитой. Волосы, которые обычно были похожи на зачесанную наверх розово-черную львиную гриву, сейчас безжизненно свисали, подводка для глаз размазалась. Тональник она не нанесла, и, хотя прыщей у Кассандры было в два раза меньше, чем у Линуса, кожа у нее была очень грубой.

Линус закрыл за собой дверь и уже собирался сказать что-нибудь убийственное, но глаза Кассандры были настолько несчастными, что он растерялся и лишь спросил:

– Как твои дела?

– Я так устала, Линус. Ужасно устала.

– Болеешь?

– Естественно. Я всю свою гребаную жизнь болею.

Линус прошел в кухню и выложил товар на стол. Партия была упакована, как в прошлый раз: туго обернута пленкой в несколько слоев. Линус провел по ней пальцем.

– На этот раз будет бабло. Шесть штук тебе.

– И двадцать четыре тебе.

– Да.

– Хорошо.

Несмотря на общее состояние Кассандры, Линуса раздражало, что их успехи в бизнесе не вызывают у нее энтузиазма. Он спросил:

– Что-то не так?

– Да все.

– Случилось что-то?

– Да ничего.

Линусу не терпелось начать толкать товар, но для этого Кассандра должна сделать свою часть работы. Судя по ее виду, она была не в состоянии даже вскрыть пакет.

– Завтра работаешь? – поинтересовался Линус.

– Не напоминай.

– Почему бы тебе не бросить свою дерьмовую работу? С этой партией я разберусь за несколько дней, потом придет новая. Ты заработаешь раза в четыре больше, а делать надо гораздо меньше.

– И что? – Кассандра пожала плечами.

– Что «и что»? Ну, типа… качество жизни.

Кассандра улыбнулась настолько жалостливой улыбкой, что она была больше похожа на гримасу.

– Существует картина депрессии, – сказала она. – Вот такая: находиться в клинической депрессии. Значит, лежать на кровати. На столе в паре метров таблетка. Если ее принять, депрессия пройдет. Но для этого надо встать с кровати. Подойти к столу. А на это нет сил. Это того не стоит.

Кассандра дотронулась до тряпки, которую надо было выбросить полгода назад.

– Так что… качество жизни. Не.

– Совершенно ненормальная картина, – сказал Линус. – Ясное дело, надо подняться и принять таблетку.

– Ты не понимаешь, – ответила Кассандра. – Реально не понимаешь. Ты мог бы сказать, что я заработаю на этом в десять раз больше, а работать придется пять минут в день. Чтобы это делать, мне надо жить. И в этом проблема.

– Ты что, собралась покончить с собой? Ты это прекращай.

Кассандра покачала головой.

– Ну как ты не можешь понять? Самоубийство – как та таблетка. Не. Стоит. Того.

– Тебя послушай – так и сам впадешь в депрессию. Ты не можешь просто…

– Что, Линус? Взять себя в руки? Ну конечно. А ты не можешь просто успокоиться? Мы больны. Просто очень по-разному.

– Ты принимаешь лекарства?

– Ты же сам видел. Я принимаю двенадцать таблеток в день. Я, блин, как ходячая аптека. Без таблеток я бы здесь не стояла. А лежала бы на кровати и меня бы трясло. И то, что именно ты спрашиваешь, принимаю ли я лекарства, это какая-то гребаная шутка.

– Вот такой я развеселый парень, сама знаешь.

– Да, Линус. Ты развеселый парень. Это мне в тебе и нравится. Подвинься, чтобы я могла начать.

Кассандра перестала держаться за мойку и пошаркала к столу, чтобы достать инструменты. Линус никогда не видел ее в таком плохом состоянии. Хотя апатия Кассандры его раздражала, бездонная печаль в ее глазах не могла не тронуть. Когда она подошла к нему вплотную, он положил ладони на ее прыщавые щеки и поцеловал в прыщавый лоб.

– Чувствуешь? Хоть что-нибудь? – спросил он.

– Нет. Но все равно спасибо.

3

Линус спускался по лестнице, держа в руке сумку, в которой звенели инструменты. Его отношение к Кассандре было двойственным. С одной стороны, он считал ее самой уродливой и сложной девушкой в мире, и мысль о том, что он с ней спал, была ему почти отвратительна. С другой стороны, она самый близкий ему человек, крепко привязанный к нему нитями похожей судьбы. Он хотел помочь ей выбраться отсюда, дать ей лучшую жизнь. Он мог пойти к тому столу и принести ей таблетку, даже если бы пол был покрыт осколками, а идти пришлось босиком.

Линус не понимал, как ему одновременно хочется заехать ей по лицу и нежно обнять, чтобы отогнать мучащих ее демонов. Рядом с Кассандрой его не отпускало сидящее глубоко внутри ощущение безнадеги.

Линус открыл дверь подъезда и вышел во двор. Он успел сделать лишь несколько шагов, как вдруг из темноты послышался голос:

– Можно проверить вашу сумку?

Двое полицейских, мужчина и женщина, шагнули из тени в пятно света от фонаря над подъездом. У мужика обычная для легаша рожа с выражением отполированного равнодушия. Баба такого же роста, как и он, и, судя по мужеподобной внешности, лесба.

– Не-а, – не останавливаясь, ответил Линус.

Мужчина схватил его за плечо. Их что, специально учат этому приему? Приему, который Линус ненавидел больше всего на свете. Который предназначался для того, чтобы превратить его в ничтожество, который словно говорил: я могу сделать с тобой все, что захочу. Женщина выдернула сумку у него из рук.

– Мы спросили вежливо, – сказала она. – А ты ответил невежливо.

– Несколько квартир ограбили, – сказал мужчина, который стал больше похож на нормального человека, – …так что люди с сумками… ну, сам понимаешь.

– Так, здесь у нас инструменты, – сказала женщина и подняла открытую сумку, чтобы коллега увидел содержимое. Она обернулась к Линусу и стала похожа на еще более жесткую лесбуху:

– Как ты объяснишь, зачем тебе все это?

– Спрей и гаечные ключи, – ответил Линус. – То, что надо для взлома дверей, да?

– Я задала тебе вопрос.

– А мой ответ доказывает, что вы идиотка.

Женщина встала так, что ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Линуса. От нее пахло несвежим бургером.

– Так вот ты какой, – сказала она и дотронулась указательным пальцем до его груди. – Крутыш. Посмотрим, что у тебя в карманах.

Рука. Указательный палец. Вражеские самолеты, кружащие над границей, нарушающие воздушное пространство только потому, что могут себе это позволить. Зенитные орудия. Увидеть, как самолеты взрываются огненными шарами. Линусу пришлось призвать на помощь все имевшееся у него самообладание, чтобы не совершить какую-нибудь глупость, пока мужик держал его за руки, а баба рылась в карманах. Бумажник, ключи. Она проверила его удостоверение личности и спросила, тряся связкой ключей:

– От чего они?

– От твоей жопы.

По движению руки мужика Линус почувствовал, что тот чуть не рассмеялся, и это еще больше разозлило бабу. Может, она в него влюблена, но, поскольку она лесба и к тому же такая страхолюдина, между ними никогда ничего не будет, и это выводит ее из себя. Она бросила связку ключей в кусты, взяла бумажник и сказала:

– Придется тебя проверить.

Баба пошла к машине с сумкой в руке, позади мужик вел Линуса. В его хватке не чувствовалось уверенности, это было ее шоу. Она открыла дверцу и вдруг остановилась, вынула из-за пояса фонарь и включила его.

– А это еще что? Стаффан, глянь сюда!

Царапина Линуса только подлила масла в огонь. Стаффан дотащил Линуса до машины, сейчас его хватка стала сильнее. Баба посмотрела на Линуса, на машину, на сумку. Затем достала отвертку, посветила на нее фонариком, изучила остатки краски.

– Значит, так, Линус, – сказала баба. – Теперь у тебя настоящие проблемы. Черт, как же я зла. В машину его.

Мужик подтолкнул Линуса к задней двери и положил ладонь ему на макушку. Цель этого жеста Линус никогда не понимал. Видимо, еще одна демонстрация власти, еще один прием. У меня твоя голова, твои мысли, ты мой.

Мужик закрыл за Линусом дверь и занял место на переднем сиденье, а баба села рядом с Линусом и достала ноутбук. Ее руки тряслись, челюсти напряглись до предела. Если бы это было возможно, из ушей у нее пошел бы пар. Она начала барабанить по клавишам, но остановилась, на мгновение дала трясущимся пальцам отдохнуть, затем закрыла крышку ноутбука и сказала:

– Знаешь что? Из этого ни черта не выйдет. У меня нет на это сил. Лучше сделаем вот что.

Не успел Линус сказать что-то в свою защиту, как она что было силы ударила его по почкам. От боли, парализовавшей правую сторону тела, Линус сложился пополам. Баба схватила его за правое запястье и отогнула мизинец.

– Марго, твою мать, – произнес Стаффан.

– Да, мою мать. – Марго продолжала гнуть палец, пока чуть его не сломала. – Когда-то же надо преподать им урок.

Линус набрал воздуха, чтобы закричать, но Марго положила одну руку ему на затылок, а вторую на рот.

– Закрой пасть. Твое слово против нашего. У тебя нет шансов. Понял?

Линус попытался ее укусить, но она отдернула руку и залепила ему пощечину.

– Понял?

Жгучая боль пробежала от мизинца Линуса до плеча, на глаза навернулись слезы.

– Марго, мать твою, – повторил Стаффан и вышел из машины. Линус собрал во рту всю слюну и плюнул Марго в лицо. Ярость в ее глазах сменилась безумием, и могло произойти что угодно, не открой Стаффан дверцу со стороны Линуса и не вытащи его из машины. Линус оказался на асфальте лежа на спине.

– Ненавижу вас! – заорал Линус. – Я знаю ваши имена, уроды. Я убью вас!

Полицейская машина рванула с места и выехала из двора. Бумажник лежал у Линуса на груди, но сумку и инструменты они забрали с собой. Встав на ноги, чтобы найти ключи, Линус услышал, как где-то поблизости закрыли окно.

А глаза есть?

Глаза есть всегда.

4

Линус нашел ключи и прихрамывая пошел домой. Когда его выкинули из машины, он ударился бедром, а мизинец болел, словно Линус держал палец в расплавленном стеарине. И все-таки он был очень доволен.

Он не прогнулся. Да, когда Марго почти сломала ему палец, на глазах выступили слезы, но он заплакал не от отчаяния, а просто от боли. Ей не удалось сломить его ни на миллиметр, он победил. Если за Линусом наблюдали, он надеялся, что об этом сообщат наверх.

Ему невероятно повезло. Если бы полиция приняла его с деньгами или – еще хуже – с товаром, тут не обошлось бы только их средневековым правосудием. В ход снова пошла бы система, и на этот раз все не закончилось бы исправительным центром. Подходя к своему подъезду, Линус расхохотался про себя. Он лишился инструментов, бедро болело, мизинец почти отваливался, а он все равно рассуждал так, словно выиграл в лотерею. А вы говорите – «смирись».

Возможно, отличное настроение вызвал всего-навсего прилив адреналина, ведь уже в лифте веселость Линуса сошла на нет. В зеркале на него смотрела та же бледная прыщавая крысиная физиономия, которую видели и полицейские, а потом решили, что с ним можно обойтись как с куском дерьма. Радостные мысли испарились, и на Линуса нахлынула ненависть.

Стаффан и Марго. Стаффан и Марго.

Он попытался мысленно поместить их в самые забористые сцены из виденных им ужастиков. Вот Стаффану втыкают в глаза иголки и отпиливают ногу, как в «Кинопробе». Марго он прогнал через большее количество сцен и в итоге остановился на «Аде каннибалов». Вогнать жердь ей в задницу, чтобы вышла изо рта, да так и оставить.

Когда Линус открыл дверь в квартиру, то сразу увидел Хагге. Пес в ужасе уставился на него, словно смог заглянуть в его голову, где тряслась в конвульсиях Марго. Линус присел на корточки и протянул руки к Хагге, а тот приковылял к нему и лизнул ему правый мизинец. Сначала Линус почувствовал жжение, потом стало немного легче.

Что не так с этим псом?

Голоса в гостиной. Томми и мама. Шуршание купюр. Наверное, Бетти опять проиграла все деньги, и дяде Томми пришлось вмешаться. Не в первый раз. Линус поднялся и проскользнул в свою комнату.

5

Однажды, когда Линусу было пятнадцать, он слонялся по району и вдруг увидел фургон фирмы по поклейке обоев. Задняя дверь фургона была приоткрыта. Линус никогда не упускал халяву и стащил шесть рулонов.

Когда он дома вскрыл один рулон, выяснилось, что ему повезло. Украденные обои выглядели дорого. Плотная бумага, покрытая темно-красным, похожим на бархат материалом, в который вплетены золотые нити. Они с Матти потратили полдня на поклейку, и, когда все было готово, Матти упер руки в боки и подытожил: «Реальное цыганское гнездо». Он гордился своим кале-цыганским[37] происхождением, поэтому Линус воспринял сказанное как комплимент. Кассандре комната напоминала бордель.

Что видел сам Линус, он не рассказывал даже Кассандре. Если стены – это кожа комнаты, то благодаря обоям Линус находился под кожей, а золотые нити были артериями. Лежа на кровати, он словно оказывался внутри тканевого кокона. Это успокаивало.

В комнате было два окна. Одно выходило на Норртулль, но с кровати видно было только небо. Другое находилось у изножья кровати, и это был постер с изображением Милы Кунис. Ее широко открытые изумрудно-зеленые глаза были смотровыми окнами в незнакомый и прекрасный мир. Кассандра дразнила Линуса за этот постер, считала его типично подростковым, но она просто не понимала.

Дело в том, что Мила Кунис была на сто процентов недостижима. Она символизировала то, от чего такой парень, как Линус, был полностью отрезан. На данный момент. Но он сделал первый шаг к двери. Скоро сделает еще. Постучит. И дверь откроется. До Милы на том же месте висел Гарри Поттер – и, как теперь понимал Линус, выполнял ту же функцию. Другой, волшебный мир.

Линус лег на кровать, положил руки под голову, скривился, когда в мизинце появилось чувство жжения, и переложил правую руку на грудь. Нужно заняться планированием. Самый важный вопрос: сделает ли он шаг к центру.

Рокста передал пару граммов своим пижонистым дружкам, Эрику и Юхану, и те пришли в восторг, как и все, кто пробовал товар Линуса. Через два дня они собираются большой компанией в гламурном клубе «Уайт Рум» и хотят, чтобы Линус пришел и, как они выразились, принес немного радости.

Линус сам ни за что не сунулся бы на незнакомую территорию, но с этими клиентами была договоренность, они будут действовать осторожно, и все же он сомневался. Он никогда не был в подобном заведении и не знал тамошних правил. А в незнакомом месте легко заблудиться, оступиться и получить чем-нибудь увесистым по башке.

Мила Кунис вызывающе смотрела на него. «Уайт Рум» – нехилое продвижение для пацана, который шарится по зассанным подъездам и толкает дурь. В дверь постучали, и послышался голос дяди Томми:

– Можно войти?

Вставая с постели, Линус ударился рукой об опору кровати и засопел. Он был не в настроении для разговора, напоминающего допрос. Но дверь открыл.

Томми, в отличие от мамы, не сканировал глазами комнату, прежде чем сесть на стул. Линус опустился на кровать, старался не показывать, насколько болит рука. Томми посмотрел на изображение Милы Кунис и сказал:

– Кажется, я собираюсь… остепениться.

Этого Линус никак не мог ожидать.

– Ты что, надумал жениться?

– Не, но жить вместе. Наверное.

– С Анитой? Этой старой шлюхой?

Томми это задело.

– Зачем ты так говоришь?

– Это же факт. Мать опять спустила все деньги, да?

Томми сидел не двигаясь и смотрел на него. Долго. Еще пару лет назад этот взгляд заставил бы Линуса сдаться и сказать: «Прости, просто дико болит рука», но не теперь. Теперь его так просто не сломить, он это доказал. Линус думал, что Томми будет трындеть про кокс, но тот снова его удивил:

– Ты слышал песню «Со мною всегда небеса»?

– Вроде нет. А что?

– Как там…

Несмотря на боль в руке, Линус не смог сдержать улыбку, когда Томми начал напевать мелодию. Какой-то каменный век или еще древнее. Стадия обезьян. Казалось, Томми ужасно неудобно сидеть сложив руки и издавать эти звуки.

– Первый раз слышу. Какой-то пенсионерский хит или что?

По какой-то причине этот ответ успокоил Томми. Он показал на руку Линуса:

– Что произошло?

– Упал.

– Упал, говоришь?

– Да, упал.

Даже если бы Линус думал, что Томми может чем-то помочь, в данном случае это будет слово против слова легавых, а значит, бессмысленно. Томми осмотрел отек, доходящий до ладони, и спросил:

– Перелом?

– Не, просто потянул или типа того.

Томми покопался во внутреннем кармане и достал блистер таблеток. Выдавил две и протянул их Линусу.

– Что это? – спросил тот.

– «Цитодон». На ночь.

– Ты что, всегда носишь с собой «Цитодон»?

– На всякий случай.

Томми поднялся и погладил Линуса по голове. Тот не возражал, это было даже приятно: короткая пауза, временное смягчение жесткости.

– Береги себя, мой любимый мальчик.

– М-м-м. Томми?

Томми остановился на полпути к двери, и вдруг что-то случилось. Маска Линуса треснула и дала течь.

– Чувак, который рулит всем этим. Это он раньше работал в прачечной.

– Аптекарь? Который торговал таблетками? Это же было десять лет назад?

– Я ничего не говорил.

– Это я понимаю. И не собираюсь спрашивать, откуда тебе это известно, но, Линус, пожалуйста, пожалуйста…

– Знаю-знаю.

Когда Томми ушел, Линус проглотил таблетку «Цитодона» и улегся на кровати, зажав руки между ногами. Разница между барыгой и бегунком в том, что барыга самодостаточен. Ему не нужна чужая помощь и советы, не нужно изливать душу или плакаться кому-то в жилетку.

Он все еще бегунок, и эта мысль была ему ненавистна. Бизнес в «Уайт Руме» для него слишком велик, ему место в подъездах на районе. Он забил на Милу Кунис и позволил себе погрузиться в опьянение от таблетки. Бегунок. А ведь не так уж плохо. Линус закрыл глаза и вспомнил песню, о которой говорил дядя Томми. И начал напевать.

Томми

1

Попрощавшись с Линусом и спустившись во двор, Томми решил прогуляться к старой прачечной. Хагге оставалось лишь последовать за хозяином. Был поздний вечер, и двор погрузился в особый для спального района полумрак, который складывается из сочетания многоэтажек, кустов и разбитых фонарей. Полумрак, где найдется место всему, особенно какому-нибудь уродству.

Бетонная лестница вела в подвальные помещения, где теперь располагался солярий «Лас-Пальмас». Южный загар за двадцатую часть стоимости путевки на Канары и никаких проблем с багажом. Томми посмотрел сквозь решетки, которыми были забраны окна, и разглядел стойку ресепшена и шторку, за которой находилась раздевалка.

Томми узнал об аптекаре уже после его исчезновения. Торговля препаратами из Каролинской больницы, и не только. В это же время Эрнесто вышел из тюрьмы и узнал, что рулит теперь Чиво. Вполне возможно, эти события связаны между собой.

Да уж, из такого материала статью не состряпаешь. Тем не менее Томми провел расследование. И выяснил, что прачечная выполняла функцию шлюза для тех, кому предстояло вернуться на рынок труда. После реабилитации, выхода с длительного больничного или лечения психического расстройства. Если они устраивались на работу в прачечную, через некоторое время можно было в теории претендовать на другие работы, которых потом никогда не предлагали.

Послышались приближающиеся шаги. Мужчина одного с Томми возраста выгуливал жизнерадостную таксу, которая тянула за поводок и рвалась во все стороны одновременно. Увидев Хагге, такса устремилась к нему. Хагге выжидал, не очень впечатлившись поведением бестолкового сородича.

Когда мужчина оказался в свете вывески с названием солярия, Томми увидел, что жизнь его порядком потрепала. Кровеносные сосуды на носу и щеках свидетельствовали об избыточном потреблении этанола. В виде дорогого виски или самопального вина – понять было невозможно. Но дружелюбные глаза пережили воздействие алкоголя, и мужчина кивнул Томми, пока такса обнюхивала Хагге.

– Здравствуйте, – сказал Томми. – Не знаете, когда здесь закрылась прачечная?

– Ну-у, это было, когда… – Глаза мужчины расширились, и он подошел на пару шагов ближе. – Черт меня возьми! Это ли не Томми Т.?

Поведение мужчины намекало на то, что он бы с удовольствием последовал примеру собственной собаки, но, к счастью, помешали человеческие нормы поведения.

– Что-то затевается? – спросил мужчина и осмотрелся по сторонам, будто в данный момент происходило нечто подозрительное, прежде чем снова посмотрел на Томми взглядом, который так хорошо был ему знаком. Так смотрит человек, который столкнулся со знаменитостью, авторитетом, кем-то, кто в курсе.

– Все может быть, – ответил Томми. – Вам что-то известно о том, что здесь происходило? С лекарствами?

Мужчина кивнул:

– Это имеет отношение к тому, о чем вы сейчас пишете? К этому Экису?

– Нет-нет, тут другая история. Но хотелось бы знать.

– Ну, он продавал «Рогипнол», «Ксанакс» и тому подобное. Еще «Субутекс». В смысле, продавал торчкам.

– А вы что-нибудь у него покупали?

Мужчина не обиделся на такой вопрос. Ведь его задал сам Томми Т. Все-таки у известности есть свои положительные стороны.

– Нет-нет, – ответил он. – Я больше по жидкостям, если понимаете, о чем я.

– Знаете, как он выглядел?

Мужчина приблизился еще на несколько сантиметров, и Томми смог определить, что его любимая жидкость – виски.

– А это самое странное, – сказал он. – Нет, не знаю. И знаете почему?

Такса перестала обнюхивать Хагге и теперь сидела, прижавшись к ноге мужчины и повесив голову. Хагге часто воздействовал на других собак таким образом: его пренебрежение заставляло их терять интерес, словно они вдруг осознавали всю бессмысленность собачьей жизни.

– Не-е-ет, – сказал Томми и дал мужчине разыграть свой спектакль. – Почему?

– Видел его пару раз, и на нем всегда была такая бала… бакла… как она называется? Такая лыжная маска, в которой видны только глаза.

– Почему?

– Может, обгорел или еще что похуже. Лицо полностью искалечено.

– Знаете, что с ним произошло?

Теперь мужчина подошел так близко, что казалось, вот-вот начнет обнюхивать Томми. Между ними висело облако паров виски.

– Чиво, – прошептал мужчина. – Во всяком случае, так говорят. Убрал его. Озеро Бруннсвикен.

Томми кивнул и присел, чтобы погладить Хагге по спине и заодно отойти на несколько сантиметров назад.

– Теперь обо мне напишут в газете? – спросил мужчина.

– Вряд ли, – ответил Томми. – Пока это всего лишь моя догадка. Но все равно спасибо.

Тем не менее мужчина остался доволен, и Томми знал почему. Теперь у него появилась история, как он снабжал информацией Томми Т. с собакой и все такое. Со временем история, скорее всего, вырастет до того, что он помог Томми расшатать весь преступный мир.

– Еще одно, – сказал Томми. – Вы слышали песню «Со мною всегда небеса»?

– Которую пел Ян Спарринг? А то! Но это было давно, и, к сожалению, она не в моем вкусе.

2

Вернувшись домой, Томми почувствовал себя разбитым. Он покормил Хагге, смешал «Виски Сауэр» и устроился в кресле. Единственную стоящую информацию за весь день ему дал Линус. Казалось нереальным, чтобы продающий препараты бывший пациент психушки или кто-то в этом роде забрался на вершину пищевой цепочки, но, похоже, именно это и произошло.

«Со мною всегда небеса».

Да, в таком случае именно так.

Томми достал блокнот и записал все, что на данный момент было ему известно, выстроил хронологию.

Х появляется в Сарае около 2000 года, толкает таблетки и наркоту, не ладит с Чиво, исчезает. Возвращается через несколько лет, с помощью Янне забирает огромный груз кокса. Добивается того, что многие авторитеты пропадают или кончают с собой после разговора с ним. Общается через «Снэпчат».

Кемпинг? Эрнесто? Полицейский в туннеле?

Томми взглянул на часы – было начало двенадцатого – и набрал номер Дон Жуана Юханссона.

– Да, Томми?

– Привет, Хенри.

– Давай по делу.

Как часто бывало, когда Томми звонил ему вечером, вдалеке слышалась музыка и голоса. Сейчас это были не старые добрые хиты, а современная попса. Тяжелые басы с электронными вкраплениями, которые ассоциировались с дымом и стробоскопом, а еще вызывали приступ головной боли.

– Нужна твоя помощь, – сказал Томми. – Сванте Форсберг. Что тебе о нем известно?

– Мужик из туннеля? Не был с ним знаком, но, когда все произошло, ходило много разговоров.

– И?

– Профессионал. Действовал жестко, но работу выполнял. Полиция многое потеряла с его выходом на пенсию.

– Допустим. А неофициальная версия?

– То есть ты просишь меня пересказать сплетни коллег о компетентном полицейском, чтобы ты потом втоптал память о нем в грязь?

Томми смертельно надоела манера Хенри преувеличивать значение любой информации, которой тот делился, но он по привычке сказал:

– Да, будь добр.

– Жуткий тип.

– Жуткий – почему? Коррумпированный или…

– Да нет. Просто жуткий. Рядом с таким не хочется находиться. Энергетика хуже некуда. Мелкая шпана обделывалась, как только он приближался, да и некоторые полицейские его боялись.

– Есть вероятность, что он был замешан в чем-то крупном? Типа колумбийской мафии. Что он вел с ними дела?

– Ну, разговоров было много. Из-за галстука. Но всерьез никто в это не верил. А в чем, собственно, дело?

– Обещаю рассказать больше, когда сам буду знать.

– Тогда и я обещаю рассказать то, что и так знаю. Бывай, Томми.

Прежде чем связь прервалась, Томми сквозь музыку расслышал молодой женский голос, который кричал: «Хе-е-енри! Ску-у-учно!» Откуда только у него силы?

Томми постучал ручкой по блокноту. Следующая зацепка – человек из прачечной. Как там оказался, откуда взялся. Хотя Томми и наврал мужчине с таксой, это на самом деле лишь догадка. Но иногда и такие срабатывали.

Когда не было вдохновения, Томми, чтобы разгрузить голову, обычно смотрел какой-нибудь фильм, который знал наизусть. В этот вечер он выбрал «Головокружение». Вставил диск в blu-ray-проигрыватель и вернулся в кресло: на экране замелькали гипнотические заглавные титры, кульминацией которых стала надпись: «Режиссер – Альфред Хичкок». Томми довольно захрюкал, словно обнаружив подтверждение приятному факту.

Прошло больше половины фильма, и Ким Новак вернулась с новой прической, как вдруг зазвонил телефон. На дисплее высветилось: «Анита». Томми снял трубку:

– Привет, дорогая.

– Привет, чем занимаешься?

Томми приблизил телефон к телевизору, откуда доносилась характерная музыка Бернарда Херрмана, и услышал, что Анита засмеялась. Томми снова поднес трубку к уху, и она спросила:

– Сколько раз ты видел этот фильм?

– Раз тридцать. А ты?

– Достаточно, чтобы узнать музыку. У меня к тебе вопрос.

Томми выпрямился в кресле. Он еще не принял решения насчет совместной жизни и поэтому испытал облегчение, когда Анита спросила:

– В чем на самом деле фишка Ким Новак? Она должна быть сногсшибательно красивой, а по факту выглядит просто как…

Пока Анита подбирала слова, Томми вставил:

– Превознесенная до небес фтористая баба.

Анита расхохоталась в голос. Томми Т.: колкость всегда наготове.

– Спасибо тебе, – сказала Анита, отсмеявшись. – Это тянет на шутку дня.

На другом конце провода повисла тишина. Томми смотрел, как Ким Новак выходит из ванной, снова превратившись в свое прошлое «я». Стоматолог-гигиенист в дешевых цацках. Анита неуверенно произнесла:

– То, что ты мне сказал, когда мы виделись в последний раз. Те три слова. Раньше мне их никто не говорил. Не всерьез. Просто было столько всякого…

Видимо, Анита загнала себя в угол, и теперь нужно было восстановить баланс, отпустив какую-нибудь пошлость, но Томми ее опередил:

– Раньше я их никому не говорил.

В трубке снова возникла тишина. В конце концов она спокойно констатировала:

– Это хорошая комбинация.

– Это отличная комбинация.

А вот теперь надо бы что-то сказать. Как он хочет ее смешить каждый день, а не от случая к случаю, как снова хочет произнести те три слова. Но он не смог. К счастью, Анита его не подстегивала, а сказала лишь:

– Спокойной ночи, сокровище мое.

– Спокойной ночи, голубка. Сладких снов.

3

Только когда фильм закончился, прошли титры и утихла музыка, Томми понял, что все это время ему не давала покоя мысль, возможно навеянная героиней Ким Новак, которая меняла внешность и выдавала себя за двух разных людей.

Томми подошел к компьютеру и открыл увеличенное изображение человека – возможно, Экиса, – который отражался в окне дома Ханса-Оке. Странное ухо, неестественный рот. Пока Томми изучал изображение через призму своей новой идеи, он все больше убеждался в том, что на человеке маска.

Выглядит на удивление естественно, но, черт возьми, все же маска. Томми погуглил слова «реалистичный», «латекс», «силикон» и «маска» и нашел несколько предприятий, производивших как раз то, что он искал. Самую эксклюзивную продукцию выпускала фирма, которая называлась «Риалфлэш», находилась в Лос-Анджелесе и сотрудничала с Голливудом. В коротких видеороликах демонстрировался их товар.

Маски стоили от восьмисот до тысячи долларов и выглядели пугающе реалистично. На некоторых видео Томми не мог распознать, что человек в маске, и, когда он ее снимал, становилось не по себе. Томми сравнил изображение из «Снэпчата» с тридцатью тремя моделями, которые продавала компания «Риалфлэш», но нужную так и не нашел.

Если дело обстоит именно так, это объясняет сказанное человеком Чиво: все описывают разные лица. Может, у Экиса целый запас масок, и он меняет внешность, когда пожелает. В пользу этой версии говорило еще кое-что.

Бала… бакла… как же она называется? Такая лыжная маска.

Если человек из прачечной и на фото из «Снэпчата» – одно лицо, то он заметно усовершенствовал маскировку, скрывавшую изуродованное лицо. Томми постучал пальцами по столу. Вдохновение вернулось, и мозг работал на полную, образуя нейронные связи между совершенно разными фактами.

Маска. Балаклава. Колумбия. ФАРК. Кокаин. Самоубийства.

Попытаться стоило. Томми вбивал эти слова в строку поиска в разных комбинациях, но, в общем, безрезультатно. Перешел на английский – не помогло. Методы контрабанды ФАРК, их балаклавы, набор новых людей, самоубийство кого-то из лидеров – все не то.

Испанский Томми изучал сначала в школе, а потом на курсах, но его уровень оставлял желать лучшего. В итоге он все же ввел слова suicidio, cocaina, farc и нашел статью в газете «Эль Коломбиано», издающейся в Медельине. Речь шла о нескольких самоубийствах среди верхушки семейной организации, которая занималась контрабандой кокаина и конкурировала с ФАРК.

Статья вышла в ноябре 2008 года, и по мере того, как Томми продирался сквозь нее, его пульс поднимался. Он достал словарь и посмотрел многочисленные незнакомые слова. Скудные познания в грамматике тоже затрудняли чтение, но в конце концов Томми решил, что бóльшую часть статьи он понял.

Организация, в верхушке которой шесть человек покончили с собой, находилась в конфликте с ФАРК. Борьба велась за контроль над районом джунглей, где работали два крупных производителя кокаина. За последний год конфликт привел к ряду столкновений, в которых было убито несколько человек.

Пока ничего удивительного, но потом речь пошла о необъяснимых самоубийствах. Ничто не указывало на то, что людей заставили покончить с собой, но в результате эти события уничтожили организацию, расчистив поле для ФАРК. Вдруг пульс Томми зашкалил: самоубийства были связаны с человеком, которого называли «el diablo rubio», Белокурый Дьявол. В большинстве случаев, если не во всех, он встречался с самоубийцами перед смертью.

В газете даже нашлось его изображение. На зернистом фото он и еще три человека, все в балаклавах, стояли перед стеной черно-белой зелени джунглей, подняв винтовки в воздух.

Томми увеличил фотографию, и у него перехватило дыхание. Фото было настолько зернистым, что о внешности Дьявола сказать было нечего. Но рука, сжимающая приклад винтовки, была покрыта перчаткой, а захват пальцами выглядел неуклюже, словно с непривычки или потому, что пальцы были деформированы.

Томми открыл фото из «Снэпчата» и положил его рядом с фото из джунглей. Пальцы на телефоне и пальцы на винтовке. В целом Томми был почти уверен. Это один и тот же человек.

Он выключил компьютер и опустил лицо на руки, дожидаясь, когда пульс придет в норму. Теперь ему очень, кровь из носу, надо поговорить с Эрнесто.

Линус

1

Бег на крыше был для Линуса скорее способом расслабиться, а не настоящей тренировкой. На крыше размером сто пятьдесят на двенадцать метров получался круг метров по триста десять, ведь бежать по краю Линус не мог. Позади были десять кругов и столько же впереди. Мизинец ныл, но бегу это не мешало. Ноги в кроссовках «Асикс» пружинили и несли Линуса вперед. Он приближался к состоянию, когда осознанные мысли уступали место чему-то больше похожему на сон.

Кассандра сидела в шезлонге, завернувшись в плед, и слушала группу «Antony and the Johnsons» из беспроводной колонки. Каждый раз, когда Линус пробегал мимо, она скандировала короткую непристойную кричалку. Она выбралась из депрессии и теперь пребывала в маниакальной фазе. Весь день Кассандра потратила на уборку в квартире и теперь немного расслабилась.

Стоял поздний вечер, в небе над Сараем зажглись первые звезды. Под ногами Линуса сидели по домам восемь его клиентов, некоторые наверняка все еще под кайфом от последней поставки. За два дня он продал половину товара и, несмотря на прежние сомнения, решил попытать счастья в «Уайт Руме» ближе к ночи.

«Что не растет, то умирает», кто это сказал? Если Линус будет просто топтаться на месте или носиться от одного из пятнадцати клиентов, которых к этому моменту добыл, к другому, то превратится в таракана Кассандры – он, кстати, еще жив – и сдохнет от удушья. Или его вытеснит новый барыга, в котором больше от karhu, медведя.

«Расти» означало «расширяться», а если удастся зацепиться в клубах на Стуреплан, границ не останется вообще, дальше только космос. Линус поднял глаза к звездам, воспарил с треснувшей бетонной крыши и помчался по Млечному Пути.

Он пробежал мимо Кассандры, очередная кричалка которой вернула его на землю. Линус почувствовал вибрацию у бедра и не останавливаясь достал телефон. Один из недостатков его бизнеса заключался в том, что надо быть на связи, желательно круглосуточно семь дней в неделю. На дисплее высветилось «Йети», кодовое имя Алекса. Снежный человек. Линус остановился и поднес телефон к уху:

– Да?

Он несколько раз быстро вдохнул, чтобы кислород поступил в кровь и не пришлось пыхтеть во время разговора.

– Блин, ну и звуки, – сказал Алекс. – Ты что, дрочишь?

– Нет, бегаю.

Голос Алекса словно исходил из банки, как будто он включил громкую связь, и Линусу показалось, что он расслышал в комнате еще один голос.

– Слышь, – продолжил Алекс. – У кореша проблемы с машиной. Отказали тормоза, и он достал новые… как их…

– Тормозные колодки.

– Точно. Но их надо поставить.

– О’кей. Семьсот.

– Что?

– Я хочу семьсот крон за работу. Это типа половина от того, что берут в автосервисе.

– Лады, не вопрос. Раз уж ты не хочешь получить натурой в жопу.

– В таком случае, в твою жопу.

– Что ты сказал, Линус?

Линус глубоко вдохнул и произнес ясно и четко:

– Я сказал, что семи сотен не жаль, чтобы увидеть, как тебя отымеют в жопу.

– Хо-хо, а теперь мы хорошенько успокоимся.

– Я свое дело знаю. Хватит меня принижать. Завязывай с этим. Если хочешь докинуть еще сто грамм, давай. Я разберусь с ними за пару дней.

На другом конце провода послышались приглушенные голоса, а затем Алекс произнес:

– Тут говорят, ты забавный, Линус. Повезло тебе.

– Кто говорит?

– В паркинге через полчаса.

Линус повесил трубку и увидел, что Кассандра встала с шезлонга и теперь стоит в паре метров от него и смотрит на него со смесью ужаса, недоверия и восхищения.

– Это Алекс? – спросила она.

– Да.

Кассандра покачала головой:

– Ты знаешь, что делаешь?

Линус положил телефон в карман и продолжил бег. Теперь ему точно не достичь желаемого сонного состояния. Слишком многое надо обдумать. Новый баланс сил, новые возможности. Задев Алекса в присутствии кого-то еще, он вышел на другой уровень. Добавьте к этому, что ночью он пойдет толкать товар пижонам. Еще бы пару подручных, кроме Кассандры, и он вот-вот превратится в настоящего барыгу. Четких границ нет, но, когда окажешься там, будешь знать.

И он знал. Скоро он доберется туда. Что не растет, то умирает, а он чувствовал себя настолько живым, насколько только можно было представить. Он продолжал бежать, вскидывая руки и словно боксируя со звездами.

Я иду, уроды.

2

Линус взял дома инструменты, которые накануне стащил в магазине автозапчастей, и спустился в гараж. Алекс стоял рядом с ветхим «мерседесом» вместе с парнем, которого Линус раньше не видел. Ровесник Алекса, немного за двадцать, резкие, со шрамами от ветрянки черты лица, глубоко посаженные угрюмые глаза. Трекинговые кроссовки «Найки» и спортивная куртка, которая была ему на размер мала и подчеркивала мускулы. Очень коротко стриженные волосы. Алекс представил его как Сергея.

– Россия? – поинтересовался Линус.

Сергей скривился от отвращения:

– Украина.

Линус не следил за новостями, но знал, что между Россией и Украиной конфликт. Он воздержался от комментариев и направил внимание на машину. Пятнадцать лет назад она была бы люксовой тачкой, но за ней не ухаживали должным образом, и она превратилась в потрепанного пижона. Пятна от коррозии, плохо выровненные вмятины. Линус кивнул в сторону машины и сказал:

– Эта больше похожа на бандитскую тачку, чем тачка Алекса.

Сергей улыбнулся и обнажил зубы: их состояние оставляло желать лучшего.

Линус украдкой посмотрел на Алекса, у которого глаза были полузакрыты, а выражение лица словно говорило: я знаю, что ты делаешь. Попридержи коней. Так Линус и собирался поступить. Он отметился, и этого достаточно.

Когда он поднял машину домкратом и снял колесо, то спросил Сергея:

– Ты тоже в деле?

Сергей кивнул:

– Тэбю.

– Тэбю? Я думал, там сплошь виллы, директора и все такое?

– Нет.

Линусу было некомфортно рядом с Сергеем. Он что, всегда отвечает так односложно? Сергей говорил с сильным акцентом, и, возможно, немногословность была его стратегией, чтобы не выдавать плохое владение языком. А может, он просто такой хладнокровный.

– Там та же фигня, – сказал Алекс.

– И как, хорошо идут дела? – спросил Линус, снимая старую изношенную тормозную колодку.

Без какого-либо энтузиазма Сергей ответил:

– Отлично.

Общительностью Сергей определенно не отличался, и Линус продолжил работать в тишине, стараясь не нагружать мизинец. Почти закончив со вторым колесом, он все же решился спросить о том, что его действительно волновало:

– Откуда вы друг друга знаете?

– Работа, – ответил Сергей, как будто это было очевидно. Словно они работали в одном офисе и частенько хохотали за чашкой кофе.

Когда Линус прикручивал последнюю гайку колеса, произошло нечто по-настоящему странное. Сергей начал напевать какую-то мелодию, и через пару секунд к нему присоединился Алекс. Линус ее узнал: песня, о которой спрашивал дядя Томми и которая засела и у него в голове. Кто-то где-то там любит меня. Линус опустил домкрат, вытащил его и поднялся.

– Как там эта песня называется? – спросил он. Оба замолчали. Возможно, они напевали, не отдавая себе в этом отчета.

– Без понятия, – ответил Алекс. – А что?

– Тогда почему вы ее напеваете?

– Да просто слышали где-то.

– От него? – Алекс и Сергей переглянулись. Они промолчали, и Линус надавил еще немного. – Это он думает, что я забавный?

Алекс положил руку на плечо Линусу и сжал его:

– Малыш Линус, не искушай судьбу. А то она вдруг выскочит и откусит тебе член, сечешь?

Алекс надавил большим пальцем и попал в нерв, так что по телу Линуса прошел спазм. Сергей достал бумажник и провел большим пальцем по пачке купюр.

– Семь?

– Пять, – сказал Линус. – Простая работа. Специальная цена для друзей.

Сергей снова улыбнулся, словно его развеселила неправдоподобная шутка о том, что он и Линус когда-нибудь станут друзьями.

3

Когда Линус пошел домой, на улице уже стемнело, и еще темнее было около подъезда, где за время его отсутствия сломался фонарь. Что-то заставляло его быть настороже. Из мешка с инструментами он достал фонарик и посветил вокруг себя. В кармане лежали пять граммов, и это усиливало паранойю. Вдруг из темноты высунется рука и выхватит у него товар? Ничего не видно. Он открыл дверь в подъезд.

Три человека, ждавших его в темноте подъезда, были похожи на парней из северного квартала. Один из них направил на Линуса пистолет, и тот понял, что его спалили и дела совсем плохи. Спасением стал фонарик. Парень с пистолетом свободной рукой закрыл глаза от острого света и шагнул к Линусу: «Culo!»[38] Когда он опустил одну руку, а другой поднял пистолет, Линус заехал ему по голове сумкой с инструментами, выскочил из подъезда и побежал.

На нем все еще были беговые кроссовки, и он сразу переключился на спринт. Вряд ли кто-то из этих парней так же быстр, как он, но они вооружены, а от пули Линусу не убежать. Остается только надеяться, что они не решатся стрелять во дворе.

Линус отбежал от подъезда метров на десять, но вдруг услышал, как дверь с грохотом захлопнулась. Не сбавляя скорости, он пригнулся, насколько смог, и свернул вправо, прочь от дома, где было темнее. Позади слышались бегущие шаги, кто-то выругался по-испански. Хорошо. Значит, у них тут состязание в беге, а не снайперская стрельба по движущейся цели.

Линус пытался на бегу продумать имеющиеся варианты. Продолжить по двору? Нет, их трое, они разделятся и поймают его. К тому же, нельзя исключать, что они выхватят пистолет, когда поймут, что он слишком быстр. Побежать к Кассандре? Нет, они почти наверняка не знают, что она тоже замешана, и, хотя у Линуса есть фора, совсем не хочется привести их к ее подъезду. Бежать в паркинг? Неплохой вариант, если Алекс и Сергей еще там. А если нет, он окажется в ловушке в замкнутом пространстве.

Оставался один, самый простой выход, немедленный рефлекс любой потенциальной добычи: установить максимально возможную дистанцию между собой и преследователем. Спрятаться где-нибудь, все обдумать. Линус подался вперед, включил самую высокую передачу и выбежал со двора, обогнул еще один дом, пересек парковку и помчался к северной части парка Хага.

Только преодолев еще сто метров, он оглянулся. Один из преследователей сдался, а двое других бежали по освещенной парковке.

Бег на крыше не истощил физические ресурсы Линуса. При необходимости он смог бы на хорошей скорости добежать до «Арланды»[39].

Сесть в самолет, слинять в Бангкок.[40]

Из груди Линуса вырвался звук, что-то среднее между смехом и всхлипом. У него ничего не осталось, кроме бега. Цели нет, идти некуда. Он в безопасности, только пока двигается.

Линус свернул на парковые дорожки, которые освещались лучше, чем двор, побежал через лес, где влажные листья прилипали к обуви, по мокрым газонам, которые сверкали серебром в свете полумесяца и звезд, и все с одной-единственной целью: расстояние. Увеличить расстояние. Он даже не знал, преследуют его еще или нет

Пробегая мимо павильона Густава III, Линус снизил скорость и прислушался. Ничего не слышно, но он все равно снова увеличил темп и бежал на полной скорости, пока не достиг «Храма „Эхо“». Затем сел в его тени, прислонившись спиной к колонне, и направил взгляд в ту сторону, откуда могли появиться преследователи. Через пять минут никто не появился, и Линус позволил себе ослабить бдительность.

Не могло быть никаких сомнений: за ним гнались люди Чиво, ведь теперь они знают о его бизнесе. Если они его возьмут, то позаботятся о том, чтобы бизнес прекратился, так или иначе. Лестницу, выстроенную к звездам, сломали посередине, и теперь его место под землей, живым или мертвым.

Линус всхлипнул. Он не сможет вернуться домой. Никогда. Они будут следить за подъездом, ждать его появления. И даже если удастся добраться до дома, он больше не сможет снова оттуда выйти.

Холодный ветерок скользнул под тонкую куртку, слизнул пот со спины и заставил Линуса вздрогнуть. От дворца Хага по дорожке шли два человека, и Линус спрятался за колонну. Он задрожал – то ли от страха, то ли от холода. Линус выглянул из-за колонны и увидел, что эти двое держатся за руки. И все же он так нервничал, что дождался, пока они исчезнут из виду, и только потом вышел из-за колонны.

Оставалось одно. Дрожащими руками Линус достал телефон, пролистал список контактов до Йети, нажал на трубку. Алекс ответил после третьего гудка.

– Да, малыш Линус?

Линус сел на корточки, прислонившись к колонне, так что виднелась только его голова и внимательные глаза.

– Они гонятся за мной, – сказал Линус. – Люди Чиво. Пытались взять меня в подъезде, но я убежал.

Судя по звукам на том конце провода, Алекс сидел в машине, возможно, в «мерсе» Сергея.

– Ладно, – ответил Алекс. – Что тебе нужно?

– А я, блин, откуда знаю? Помощь, хоть какая-нибудь.

– Тебе нужна помощь сейчас?

Линус опустил голову. Это ж надо было выбрать именно этот день, чтобы огрызаться на Алекса. Теперь придется дать заднюю, подставить затылок.

– Да, Алекс. Мне нужна помощь. Пожалуйста, помоги. Я не знаю, что делать.

– Подожди.

В трубке послышались приглушенные голоса. Линус не смог разобрать слова, но казалось, что рядом с Алексом еще два человека. Затем Алекс спросил:

– Где ты сейчас?

– «Храм „Эхо“». В парке Хага.

– Понял, будем через десять минут.

Линусу настолько полегчало, что он смог лишь долго и шумно выдохнуть. Он думал, что Алекс повесил трубку, но через пару секунд услышал:

– Что ты сказал, Линус?

– Спасибо. Спасибо, Алекс.

4

Когда десять минут прошли, Линус начал замерзать. Он размахивал руками и прыгал на месте. Лучше бы пробежаться и согреться, но Линус не решался оставить свое место из страха, что разминется с Алексом или что его заметят.

Когда прошло еще десять минут, он отправил Йети сообщение: «Вы где?» Когда Линус нажимал на «Отправить», у него уже зуб на зуб не попадал. Он держал телефон в руке, уставившись на экран и подпрыгивая в ожидании ответа. Ответа не было. Еще через пять минут позвонил снова. Нет ответа. Линус подождал десять гудков, но потом сдался. Что же, блин, произошло? Алекс тоже круглосуточно висит на телефоне, он всегда отвечает.

Люди Чиво взяли и его? Именно в этот вечер северный квартал объединился и пошел в атаку, чтобы уничтожить конкуренцию? Все выходы перекрыты? Линусу снова захотелось расплакаться. Он положил телефон в карман и тряхнул головой.

Оставался последний вариант. Дядя Томми. Ужасный вариант, но все же. Томми ни за что бы не повелся ни на какую жалостливую историю о здоровых парнях, которые разыскивают Линуса, ему пришлось бы рассказать почти все, а потом бизнесу пришел бы конец, уж Томми бы проследил.

Линус вздрогнул: в кармане завибрировал телефон. Он выхватил его и прочитал сообщение. Но оно было не от Алекса, а от Жестянки, одного из клиентов, который коротко и ясно спрашивал: «Три? Сейчас?»

Три грамма немедленно. Жестянка был одним из наиболее активных клиентов и уже купил у Линуса шесть граммов. Когда Линус заходил к нему в последний раз, он продал в Интернете фотоаппарат, чтобы финансировать свою зависимость, и начал превращаться в торчка. Это не может продолжаться вечно. Но пока ресурсы, видимо, еще не кончились.

Алекс сказал про десять минут. Прошло уже сорок. Линус позвонил снова, все так же безрезультатно. Он не понимал, что произошло, но был вынужден обдумывать другие варианты. Опцию под названием «дядя Томми» он пока решил отложить. На крайняк.

Теперь он в бегах, а первое, что необходимо человеку в бегах, это бабло. В бумажнике лежали только пятьсот крон, которые ему заплатил Сергей, но их ни на что не хватит. Линус немного подумал, а затем ответил Жестянке. Окоченевшими пальцами он написал: «Раз так, то пять».

Ответ пришел молниеносно, и в нем чувствовалось нетерпение: «ОК!» Этот мудак даже не поленился вставить смайлик с безумной улыбкой и поднятым вверх большим пальцем.

Пять штук. Хоть что-то. Мысли Линуса снова переместились в «Арланду»: взять билет прямо перед вылетом и прочь от всего этого. Затеряться в Бангкоке, в дешевых бунгало. В таком случае нужен паспорт. Паспорта у Линуса не было, как-то не было необходимости его получать. Тогда Европа? Греция, туда же паспорт не нужен?

Линус понимал, что это лишь бессмысленные фантазии. Ему было холодно, и он думал о жарких странах, как голодный думает о еде. Сейчас надо добыть пять штук, потом можно будет планировать следующий шаг. Но сначала придется вернуться в Сарай.

5

К счастью, Жестянка жил в восьмом подъезде, по другую сторону двора от подъезда Линуса. Возвращаясь, Линус даже не задумывался о том, что всем своим видом и поведением напоминает маленькую птичку. Взгляд суетливо сканирует все вокруг, голова дергается из стороны в сторону, вперед-назад, тело постоянно готово к прыжку.

Латиносов видно не было, и Линус пошел в обход, чтобы иметь возможность передвигаться в тени кустов вокруг детской площадки и чтобы его не увидели из собственного подъезда. Он добрался до восьмого подъезда и, судя по всему, остался незамеченным.

Глаза есть всегда.

Линус замер и взглянул на фасад. Есть ли у Чиво глаза и в южном квартале? Не исключено, скорее вполне вероятно. Возможно, такая пара глаз сейчас скрывается за одним из темных окон и изучает его, а рука в этот момент тянется к телефону.

Линус сделал пару быстрых шагов к подъезду. Даже если козлиные глаза есть и здесь, они хотя бы не могут видеть сквозь стены. Линус открыл дверь и прислушался, прежде чем войти и включить освещение на лестнице. Крошечное птичье сердечко затрепетало. Никого. Ничего.

Козлиные глаза.

Он засмеялся и закрыл рот рукой, чтобы замолчать. Жестянка жил на третьем этаже, и, все еще прикрывая рот рукой, Линус прокрался вверх по лестнице, приседая на корточки, когда проходил мимо окон. Никто не должен видеть, куда он направляется.

Так он крался по лестничным клеткам в детстве, когда играл в тайного агента. Те же движения, разница лишь в том, что тогдашняя фантазия сейчас превратилась в суровую действительность. Он пытался убедить себя, что все понарошку, что это только игра, но безуспешно. Было жутко страшно.

Только бы попасть в квартиру, потом станет легче. Может, он попросится остаться на ночь? Гостиная, казавшаяся такой запущенной, теперь внезапно стала желанной. Он позвонил в дверной звонок, прислушиваясь к звукам подъезда. Вот как будто послышались шаги, приближающиеся к входной двери. Когда Жестянка открыл дверь, Линус, даже не поздоровавшись, проскользнул внутрь.

– Вот дерьмо, – сказал Линус, пока Жестянка запирал дверь. – Ну и вечерок.

– Сорян, бро. Мне дико жаль.

Линус поднял глаза. И так пухлая правая щека у Жестянки раздулась, а кожа вокруг глаза потемнела. Линус все понял за секунду. Он так отчаянно нуждался в убежище, что упустил очевидный риск.

Один из парней, стоявших в его подъезде, вышел в прихожую из гостиной, и, когда Линус попытался развернуться, чтобы уйти, он почувствовал, как к спине приставили дуло пистолета.

– Hola, coño,[41] – услышал он голос за спиной. – Все, добегался.

– Ты же говорил… что ничего не покупал у Чиво, – прошептал Линус Жестянке, а тот стоял, повесив голову от стыда, и все повторял:

– Сорян, бро. Мне дико жаль.

Это были последние слова, которые Линус смог произнести, прежде чем разумный ход мыслей дал сбой. Из этой комнаты нет выхода. Он вернулся к нулевой точке.

– Кое-кто хочет с тобой встретиться, – сказал голос за спиной, и Линус даже не понял, что это значит, мозг перестал работать. Как будто для того, чтобы физически подтвердить его внутреннее состояние, ему в висок прилетел какой-то тяжелый предмет и швырнул его в красное море, ставшее черным еще до того, как он коснулся пола.

6

Из отключки Линуса вырвала мощная волна, прошедшая сквозь тело и согнувшая его дугой. Глаза то закрывались, то широко распахивались, и он обнаружил, что сидит лицом к лицу с человеком, которого столько раз себе представлял, слышал, как его описывают другие, но никогда не видел в действительности.

Не считая козлиной бородки, Чиво не сильно походил на козла. Круглое лицо, низкий лоб, длинные черные волосы собраны в конский хвост, свисающий вдоль шеи до груди. Если добавить воинственный раскрас, он станет похож на индейца-воителя. Вот только глаза… Индеец из кино должен иметь большие мудрые глаза, а у Чиво глаза были узкими, черными и ледяными.

Чиво убрал оголенные провода с коленей Линуса, где они оставили маленькие темнеющие ранки и запах обожженных волос. Линус сидел на стуле, обнаженный, руки связаны за спиной той же толстой кабельной стяжкой, которая была затянута вокруг его голеностопных суставов. Живот превратился в рыхлый, наполненный жидкостью мешок, и, когда Линус напрягся, чтобы не обделаться, голову пронзил укол боли, такой сильной, что его чуть не стошнило. Дыхание перехватило, и он стал ловить воздух ртом. Голову так и тянуло опуститься на грудь, обратно во всепрощающую темноту.

– Не-не, – сказал Чиво и прижал провода к его бедрам. Жгучая волна хлынула по телу Линуса и сбросила его со стула. Он потерял контроль над мышцами, и по левой ягодице полилось теплое жидкое дерьмо. Он так испугался, что вздрогнул и заскулил, лежа на голом бетонном полу.

Чиво помахал рукой перед носом и сделал жест одному из своих людей, который привез Линуса от Жестянки. Что произошло потом, Линус не понял. Казалось, тот парень надел на него одежду, как минимум брюки. Все уже кончилось? Так быстро? Потом Линус догадался: на него надели подгузник для взрослых.

– Мы тут надолго, – сказал Чиво. – Я же не могу дать тебе все здесь уделать.

Линуса снова посадили на стул. Сдерживаться больше было невозможно. По лицу потекли слезы, и он всхлипнул:

– Пожалуйста, мне же всего семнадцать.

Чиво состроил гримасу:

– Послушай. Прибереги-ка это. Пока тебя не повесили там.

Он качнул головой в сторону стены. В двух метрах над полом в стену был вбит крюк для люстры. Крюк. Пол под ним был окрашен засохшими жидкостями.

До сих пор опасность, которой Линус себя подвергал, была лишь абстракцией и сводилась к общей фразе: надо быть чертовски осторожным. Крюк и грязный пол представляли собой всю опасность и весь ужас, собранные в одной конкретной точке. Сопли потекли Линусу в рот, где зуб на зуб не попадал.

– Значит, так, – сказал Чиво. – Вот как обстоят дела. Я не собираюсь тебя убивать. Через некоторое время на крюке ты меня об этом попросишь, но я этого не сделаю. Так что в этом смысле можешь успокоиться. М-м-м…

Чиво приложил указательный палец к губам, словно раздумывая над следующим пунктом своего доклада, не упустил ли он какую-нибудь тонкость в аргументации, а затем продолжил:

– От тебя зависит, насколько серьезными будут травмы. Если ты понимаешь. Понимаешь?

Линус кивнул. Он понимал. Он все понял еще в прихожей у Жестянки, до того, как мозг замкнуло.

– Отлично, – сказал Чиво. – Тогда начнем с простого. Сколько у тебя клиентов?

– Мало, несколько.

Провода приложили к его ногам с такой силой, что они прожгли кожу. От боли Линус вытянулся и рухнул на пол вместе со стулом. Плечо ударилось о жесткий бетон, и теперь другая боль пронзила руку. Чиво снова взялся за провода, и Линус разбил колено, когда нога задергалась на шершавой поверхности. В голове затрещало, как будто внутри происходило настоящее, физическое короткое замыкание синапсов. Его снова подняли и посадили на стул. По ногам текли тонкие ручейки крови. Чиво показал на провода:

– Тут мои кореша. Плюс и Минус. Они любят честные и точные ответы. Так что попробуем еще раз.

– Пятнадцать.

– Пятнадцать. Как ты их нашел?

– Продавал печенье.

Провода опустились к точкам на бедрах, откуда шла кровь, и Линус заорал:

– Это правда! Я продавал печенье и спрашивал, не нужно ли им еще чего, и некоторым было нужно!

Чиво поднял сначала провода, потом брови. На секунду у него на лице показалось что-то похожее на эмоцию. Словно он за свою жизнь уже видел и слышал все, а сейчас, вопреки ожиданиям, услышал что-то новое.

Трое парней, которые привезли Линуса, сидели на потертом диване и вяло наблюдали за каким-то фильмом в жанре софт-порно. Мягкий фильтр, никаких половых органов. Возможно, поэтому у них был такой скучающий вид.

– Слышали? – спросил их Чиво. – Он продавал печенье.

Остальные заворчали, и казалось, что этот факт их интересует ровно столько же, сколько полуобнаженные тела на плоском экране.

– Черт, – сказал Чиво. – А от тебя был бы толк. Но какая жалость, я должен тебя уничтожить. И кто тебе поставлял?

– Печенье?

Благосклонность, на секунду промелькнувшая в голосе Чиво, исчезла, и он показал провода. Линус стиснул зубы и попытался приготовиться. В этот раз провода коснулись верхней части ног. Он смог удержаться на стуле, но теперь электрошок причинял боль еще сильнее. Линус пыхтел, лицо заливал пот.

– В следующий раз будет твой дружок, – сказал Чиво и показал проводом на пах Линуса. – На кого. Ты работаешь?

Линус набрал в грудь воздуха и завопил «ПОМОГИ-И-И-И-ИТЕ!» с такой силой и глубиной, что казалось, в горле что-то сломалось. Чиво отпрянул, выпустил провода и закрыл руками уши. Горло Линуса уже начало отекать, когда он снова набрал воздуха, но, прежде чем успел заорать снова, из-за спины появились руки и залепили ему рот толстой полоской скотча.

От благодушия на лице Чиво не осталось и следа, он сначала потряс головой, а потом помотал ею из стороны в сторону, словно желая, чтобы из ушей вылилась вода. Когда он снова взял провода, Линус закрыл глаза.

Он получил разряд в пах, затем разряд в живот. Разряд в виски, и скотч отклеился от рта. Казалось, язык превратился в слизь, и теперь он сможет только хлюпать, почти как папа.

Его подхватили под руки и подняли со стула, голова безвольно болталась. Глаза смотрели сквозь красную текучую пелену, все было бесформенным до тех пор, пока телом не завладела новая боль. Руки заломили за спину и вверх, еще немного и вывихнут плечи. Он висел на крюке. Он пытался кричать, но не мог контролировать голосовые связки, в результате лишь сопли брызгали из носа.

Зазвенел металл. Послышалось шипение, затем щелчок. Шипение зазвучало по-новому, и сквозь туман в поле зрения Линуса пробилась синяя полоса. Несколько секунд ушло на то, чтобы поднять голову и увидеть Чиво, который стоял перед ним с зажженным газовым резаком в руке.

– М-м-м, – произнес Чиво. – Ну что, будешь трындеть: «Я всего лишь ребенок?» Иначе перейдем к делу, после чего я хочу получить правильные ответы.

Линус хлюпал, пытался сказать, что он мог бы получить свои ответы сейчас, а мог бы и еще раньше, если бы ему позволили говорить, но ни язык, ни связки, ни губы ему не подчинялись, поскольку все тело болело и превратилось в теплую кашу. Когда Чиво приблизился, Линус даже не смог заплакать, а только бессильно мотал головой.

Линус был настолько погружен в работу собственного мозга, что, когда послышался грохот, он решил, что внутри него произошел сбой в работе всех органов чувств. Он думал, что грохот – это звук боли, возникшей, когда синее пламя опалило кожу. Но пламя все еще находилось в нескольких сантиметрах от него и не приближалось. Чиво повернул голову к закрытой металлической двери, его гориллы вскочили на ноги.

Снова грохот, и дверь распахнулась. В помещение ввалились два человека, неся штангу, которую использовали для тарана. Штанга упала на пол с такой силой, что взметнулась бетонная крошка. Линус прищурился и заморгал. Еще немного приоткрыл глаза. Электричество как-то повлияло на его мозг, потому что людьми, которые только что форсировали дверь, оказался Барак Обама, в двух экземплярах. Президент США и его брат-близнец явились, чтобы его спасти.

Гориллы потянулись за оружием, но остановились, когда в помещение вошел третий человек. Барак Обама номер три, но вместо штанги он нес автомат. На руках перчатки, пальцы согнуты вокруг приклада под странными углами. Он обвел стволом комнату. Гориллы застыли на месте, словно все присутствующие играли в игру.

Первые двое Обам собрали оружие, лежащее на журнальном столике, и обыскали Чиво, который отпустил резак, и тот погас. Под прикрытием Обамы с автоматом они усадили Чиво в кресло.

Казалось, руки у Линуса вот-вот отвалятся, и он некоторое время пережевывал воздух, прежде чем смог произнести невнятное: «Помогите… мне…» Обама с автоматом повернулся к нему, скрюченными пальцами достал телефон и сделал фото. Затем жестом подозвал остальных, и они общими усилиями сняли его с крюка. И тут один из них сказал:

– Вот блин, ты что, начал носить подгузники?

Линус сглотнул перемешавшуюся с кровью слюну:

– Алекс?

Обама, который был Алексом, повернулся к тому, который держал автомат, и спросил:

– Никаких свидетелей, да?

Другой покачал головой, и Алекс снял латексную маску, покрывавшую все его лицо и макушку, после чего Сергей снял свою.

– Та-да-а, – сказал Алекс. – Прибыла кавалерия.

– Я ждал, – произнес Линус. – Вы не пришли.

– Не, – Алекс понизил голос и кивнул в сторону Обамы, который все еще оставался Обамой. – Он хотел проверить, чего ты стоишь.

– Так вы… знали?

– Не придирайся к мелочам. – Алекс покосился на крюк, ухмыльнулся и похлопал Линуса по больному плечу. – Сечешь? Не придирайся к мелочам.

– Мать твою…

– Тс-с-с, – сказал Алекс, покосившись© на мужчину с автоматом, который направлялся к Чиво и его гориллам. – Ты отлично справился. Круто на сто процентов, несмотря на подгузник. Ты, блин, меня впечатлил. Думаю, его тоже.

Алекс достал нож-бабочку и разрезал кабельные стяжки вокруг рук и ног Линуса. Облегчение от возможности держать руки перед собой, не висеть на крюке, было неописуемым. Линус некоторое время вдыхал воздух свободы, а потом спросил:

– Это он?

Алекс кивнул, следя взглядом за Обамой, который встал напротив четырех мужчин на диване, так что Линус мог видеть только его затылок, покрытый короткими седеющими курчавыми волосами. Его маска была закреплена еще более тщательно, чем у Алекса и Сергея, и, вероятно, приклеена, чтобы повторять движения лица.

– Привет, – сказал Обама высоким мягким голосом и стволом автомата показал на трех горилл. – Вы вели себя как идиоты. Поэтому я вас убью. Потом. Просто чтобы вы знали. Потом вас не станет. Алекс? – Алекс поспешил к Обаме, который протянул ему автомат. – Вот. Возьми.

Невозможно было не заметить гордость на лице у Алекса, когда он принял автомат и взял на себя несение караула. Сергей тоже достал оружие и сел на стул, выполняя функцию дублера. Обама повернулся к Чиво, чье кресло стояло в паре метров от дивана. Чиво вжимался в спинку кресла, словно был ценен каждый сантиметр, который отдалял его от Обамы.

– А с тобой… – Обама снял маску. Линус не мог видеть его лицо, только клочья растрепанных волос мышиного цвета и узкую шею. Лицо Чиво исказилось и чем-то тоже напомнило маску, маску чистого ужаса, а мужчина наклонился к нему и сказал:

– Мы немного поговорим.

Томми

1

Был второй час ночи, и Томми уже лег в постель, как вдруг из телефона послышался звук падающей капли, а дисплей окрасил потолок спальни зеленоватым светом. Томми включил прикроватную лампу и сел. Лежавший в ногах Хагге навострил уши и с интересом на него посмотрел.

– Ничего, дружок. Надо просто…

Томми открыл ящик прикроватной тумбочки и достал очки для чтения и небольшой фотоаппарат. Томми не понимал, почему Экис так остро реагировал на скриншоты, когда можно было с тем же успехом сфотографировать экран телефона. Возможно, просто формальность, да и качество ухудшается, если пропустить изображение через два фильтра.

Томми положил телефон на пол, навел фокус, после чего наклонился и нажал на иконку «Снэпчата». Он успел сделать две фотографии экрана, но не успел рассмотреть само изображение, пока оно не пропало. Натянул халат, подошел к компьютеру и загрузил изображение в «Aperture». Затем нажал на него.

Это была фотография Семтекс-Янне. По выражению лица было понятно: он не рад, что его снимают. Поднятый вверх большой палец правой руки, показывающий, что все отлично, никак не вязался с озабоченным лицом. В левой руке он держал пульт дистанционного управления, но непохожий на тот, который используется для управления фотоаппаратом.

Он находился на том же складе, куда Томми приходил вместе с Томасом. У его ног лежал вытянутый металлический бак с открытой крышкой, а внутри виднелось бесчисленное количество коробок, завернутых в полиэтилен. Многие сотни килограммов – и это, несомненно, кокаин. Возможно, целая тонна.

Некоторые наблюдения, которые Томми сделал на том складе, вселили в него подозрения. Теперь они подтвердились. Он вернулся в спальню, сел на край кровати, нашел номер Эрнесто и вспотевшими пальцами написал: «Знаю, как привезли кокс. Бак. Встретимся и поговорим, прежде чем я напишу?»

Отправив сообщение, Томми растянулся на кровати, глядя в потолок и держа телефон в руке. Зачем, мать-перемать, Экис послал ему эту фотографию? Она ведь раскрывала всю его операцию, его метод. Если целью было отправить в тюрьму Янне, можно было найти способ попроще.

Фото, конечно, пришло с неопределившегося номера, но кто, кроме тех, кто реально в деле, мог снять такое? И кто мог заставить грозного Янне так засветиться, ведь это доказательство, которого хватит для пожизненного? Должно быть, это Экис, и его действия были на сто процентов непонятны.

Телефон в руке у Томми загудел. Эрнесто. Сообщение гласило: «Завтра в 10».

Томми продолжал лежать, положив телефон на грудь. Может, теперь он получит ответы. Через экран он чувствовал биение собственного сердца, быстрее обычного. Он вышел на серьезную глубину, глубже он еще не погружался. В темноте под ним и вокруг него двигались невидимые гигантские чудовища и могли сожрать его за секунду.

Очень скоро придется привлечь полицию. Нельзя браться за статью, не поделившись с ними важными сведениями и не получив отмашку. В противном случае тюрьма ему обеспечена. Если завалить такое огромное дело, выдав информацию раньше времени, то он не только получит серьезный срок, но еще и окажется без источников: с Томми перестанут разговаривать. Кроме того, он нуждался в охране. Поскольку личных ресурсов на ее оплату не хватало, обеспечить ее могла только полиция.

Чем больше Томми об этом думал, тем больше в нем росло доселе незнакомое стремление. Удалить изображение из фотоаппарата и с жесткого диска, притвориться, что никогда его не получал.

Зачем, зачем, зачем ты его прислал?

Лежа в постели, которая уже не казалась безопасным местом, Томми все больше злился на Экиса, который поставил его в такую опасную для жизни ситуацию. Теперь уже неважно, удалит он фото или нет. Ведь Экис думает, что фото у него.

Почему? Почему?

Вопрос приобретал разные формы, но все не шел из головы у Томми. Наконец он уснул, но во сне метался из стороны в сторону так беспокойно, что Хагге под утро ушел досыпать в свою корзину.

 

Томми проснулся от аритмии. Сел на кровати и оглядел комнату, сердце стучало и гудело. Затем услышал сигнал телефона. Он все еще прижимал телефон к груди, и от вибрации возникала иллюзия, что Томми вот-вот хватит сердечный приступ. На экране высветилось: «Бетти», и Томми поднес телефон к уху.

– Привет? Как рано…

– Томми, Линус пропал.

Голос Бетти был тонким и напряженным от волнения.

– Что значит пропал? – спросил Томми.

– Ты же его знаешь, он такой скрытный, но он всегда, всегда приходил домой, когда говорил, что придет, а сегодня не пришел, его не было всю ночь.

– Ты пыталась с ним связаться?

– А сам как думаешь? Я только что обнаружила, что он не вернулся домой сегодня ночью. Я звонила, писала сообщения, но он не отвечает, что мне делать?

– В полицию звонила?

– А что они сделают? Ничего. Только скажут: «Ждите, он у кого-нибудь из друзей, вот увидите», но я-то знаю, Томми. Знаю.

– Ладно. Сейчас приеду.

Томми повесил трубку и встал с кровати. Он не был так обеспокоен, как Бетти. Когда Линус жил у него, ему могло прийти в голову пробежать тридцать километров посреди ночи, когда на него накатывало беспокойство. Может, и сейчас не было причин для волнений.

Короткий беспокойный сон не прошел бесследно. Мозг словно перевязали изолентой и окутали туманом. Прежде чем что-то предпринимать, надо выпить крепкого эспрессо.

Томми процеживал только что смолотый кофе через ситечко, и в это время из спальни донесся звук падающей капли воды. Он отложил все в сторону, достал фотоаппарат и положил телефон на пол.

Нажал на иконку «Снэпчата». На этот раз бросил быстрый взгляд на изображение, прежде чем его сфотографировать. Но так и не сфотографировал. Как только Томми увидел фото, у него перехватило дыхание, а камера выпала из рук. Он сорвал с себя халат, оделся так быстро, как только смог, и выбежал из квартиры, даже не попрощавшись с Хагге. Когда бежал вниз по лестнице, из глаз полились слезы.

Линус, Линус…

2. Внутри

И денег на жизнь хватает,

И личный растет капитал.

И по душе мне работа,

О которой всегда я мечтал.

Петер Химмельстранд. Со мной всегда небеса

Единорог и Козел

Как и везде, где живут люди, в Сарае со временем сложилась местная мифология – набор слабо связанных между собой образов и историй, которые в той же степени составляли душу домов, что и балконы, лифты и квартиры, если не больше.

Некоторые представления являлись не чем иным, как плодами фантазии, которые не оказались мертворожденными исключительно благодаря силе внушения. Например, было «известно», что на подвальном этаже между подъездами 54 и 58 находится гигантский недостроенный бассейн, где годами собирались дождевая и грунтовые воды. Теперь же он превратился в место обитания самых разных водных организмов, полностью белых из-за отсутствия света. Утверждали, что между Сараем и Каролинской больницей существует тайный военный туннель, но его так и не нашли, равно как и банду одичавших детей-беженцев, которые жили в палатках на крышах, с помощью веревок спускались вниз и через окна пробирались в квартиры.

Таковы примеры феноменов, существующих исключительно в людской фантазии. Кроме того, рассказывали разные истории. Некоторые из них – чистая выдумка: привидение из квартиры на пятом этаже в подъезде 72, которое показывается только в период убывающей луны, или зараженная бешенством овчарка, которая в начале восьмидесятых искусала до смерти четырех детей на детской площадке.

Другие события происходили на самом деле, но со временем их приукрасили и снабдили деталями, так что они все больше походили на небылицы. Одно из подобных событий в народе ходило под названием «Резня на площади».

Криминальная деятельность, которая занимает центральное место в этой истории, еще в семидесятые годы расцвела пышным цветом, хотя тогда масштабы были другими, поскольку кокаин еще не стал массовым средством бегства от действительности. Упрощая, можно сказать, что финны из южного квартала продавали контрабандную водку, а чилийцы из северного сбывали краденое, так что этнические шведы, не желавшие оставаться в стороне, могли выбирать, к кому примкнуть, и часто выбирали братский народ. Просто тишь да гладь.

По неизвестной причине между этими двумя группами разгорелся конфликт, который постепенно нарастал и достиг пика в июне 1977 года, когда две банды, одна с юга, другая с севера, встретились на площади, чтобы устроить разборку. Огнестрельное оружие не использовалось, но зато в ход пошли дубинки, биты и ножи.

Произошла драка, в которой погибло по одному человеку с каждой стороны, прежде чем спустя десять минут прибыла полиция и прекратила избиения. Одна из жертв упала в фонтан посреди площади. Полиция арестовала нескольких участников и разогнала остальных. Затем троих осудили за непредумышленное убийство. Вот и вся история, но с годами коллективная фантазия приукрасила это трагическое, но в принципе банальное событие настолько, что теперь ему место в мире сказок.

Во-первых, по новой версии, погибли семь человек. Семь. Всем семерым перерезали горло, а затем бросили их в фонтан, в результате чего прозрачная вода окрасилась в красный цвет. Струи, бьющие из рук эльвы, тоже стали красными, и кровавая дымка покрывала площадь в течение двух часов, что продолжалась драка.

В течение многих недель после этого события у жителей Сарая из крана шла кровавая вода. Кровь продолжала вытекать из фонтана и ручейками бежала по площади, кровь проступала даже в сливе в душе. Вот что знают и до сих пор рассказывают жители Сарая о «Резне на площади» 1977 года.

 

Ранним утром 23 октября 2017 года в кровавую историю площади была вписана новая глава, хотя ее стоило бы сделать частью истории, которая началась сорок лет назад.

Свидетелями происшествия стали лишь три человека, и, поскольку их показания в целом совпадали и еще не были присыпаны блестящей мишурой фантазии, нам остается характеризовать их как достоверные.

До рассвета оставалось часа два, и площадь освещали лишь немногочисленные исправные фонари, когда в 05:25 наши три очевидца с трех разных точек увидели, как Энрике Моралес, более известный как Чиво, или Козел, идет через площадь со стороны северного квартала. Скорее всего, они не обратили бы на это никакого внимания, если бы он не нес в руках длинную алюминиевую стремянку.

Кто такой Чиво, все свидетели знали, хотя и утверждали, что подробности его деятельности им неизвестны. То, что такой человек идет со стремянкой в темное время суток, само по себе настораживает и побуждает если не к действию, то как минимум к наблюдению за происходящим. Свидетели замедлили шаг, чтобы украдкой проследить за действиями Чиво. Сам Чиво, казалось, не подозревал, что за ним наблюдают, и свидетель, находившийся ближе других, отметил, что Чиво выглядел «совершенно растерянным».

Он подошел к краю фонтана, поставил стремянку. Неуверенно, на трясущихся ногах начал подъем по ступенькам. К этому моменту свидетели остановились, чтобы лучше видеть дальнейшее развитие событий. Никто из них даже не догадывался, что собирается сделать Чиво.

До момента, когда Чиво забрался на самый верх стремянки, показания свидетелей идентичны, затем они несколько расходятся. Один утверждал, что Чиво всплеснул руками, другой – что прошептал: «Ayúdame»[42]. Это не так важно, поскольку все были полностью согласны в том, что произошло после.

Поддерживая равновесие, Чиво отклонился назад, насколько позволяла стремянка, после чего кинулся вперед. Ноги только успели оторваться от алюминиевой площадки, как острый рог единорога пронзил грудь и вышел на спине сразу под левой лопаткой, и Чиво повис в паре метров над дном фонтана.

Возможно, Чиво целился себе в сердце, чтобы умереть как можно быстрее и с достоинством. Вышло не совсем так. Рог прошел правее сердца, застрял между ребрами, сломав их, и пробил левое легкое.

До этого момента операция проходила в полной тишине. А теперь Чиво словно очнулся от мнимого паралича. Руки и ноги задвигались, из горла вырывались тихие хлюпающие крики, хлестала кровь, которая стекала в фонтан. Чиво уперся ногами в макушку единорога и попытался слезть с рога, но безрезультатно. Он сдвинулся на несколько сантиметров, после чего силы покинули его и он с протяжным вздохом сполз обратно к статуе.

Только сейчас свидетели стали изо всех сил искать глазами друг друга в темноте. Может, нам?.. Надо ли?.. Никто из них не двигался, и, пока Чиво трепыхался все слабее, очевидцы достали телефоны. Двое набрали 112, третий снимал происходящее на камеру. Спустя несколько минут все закончилось. Хоть Чиво и промахнулся мимо сердца, он повредил достаточно артерий вокруг него, чтобы достичь желаемого. Чиво был мертв и теперь мог занять свое место в местной мифологии.

Линус

«Ты придумываешь кого-то живого и притворяешься им. Ты – собранные воедино куски. Тебя сотворили. Мозг размышляет. Придумывает. Издает звуки. Иногда слова. Говорит что-то. Лежит во мраке и говорит. Это ничего не значит. Значит только мрак. Ты – ничто. Есть только мрак».

Линус не знал, как долго продолжалось обучение. Время утратило линейность и превратилось в капли, они падали на поверхность и расползались в разные стороны. Цепляться можно было только за небо, которое посветлело над полем Йервафельтет, где он и Барак Обама, снова в маске, стояли друг напротив друга, а информация струилась Линусу в голову.

Он пребывал в блаженном состоянии, поскольку пытки сделали его восприимчивым к правде о человеческой жизни. Пока он висел на крюке, у него была возможность посмотреть на себя со стороны и увидеть, что он из себя представляет. Кусок мяса, способный испытывать боль. Больше ничего. Вскоре мозг закрасит это физическое осознание яркими красками, ведь задача мозга – производить смысл там, где его нет. Но сейчас время для обучения. Так ему объяснили.

Линус поднял глаза на предрассветное небо и разглядел едва заметную пелену, скрывающую за собой бесконечный мрак. Таким же образом мозг рождает иллюзии, и мы забываем о своей никчемности. Чувство собственного достоинства, целеустремленность, ностальгия – лишь призраки, подобно облакам на небе, лишенные сущности, мозг создает их, чтобы мы продолжали жить.

Барак Обама пристально посмотрел на Линуса и подошел ближе. Вокруг глаз виднелся край маски и более светлая кожа под ней.

– Ты видишь, – сказал Обама. – Теперь ты видишь.

Линус кивнул:

– Да, вижу.

Обама схватился за кожу у себя над ключицами, стиснул кулаки и потянул вверх. Пласт темной кожи с липким звуком отделился от груди и шеи. Клей отпустил, лицо сморщилось, и последним рывком он стянул маску через голову и бросил на траву.

При других обстоятельствах Линус заорал бы, увидев его настоящее лицо, но сейчас такой вариант даже не рассматривался, поскольку его охватила вещественность существования. То, что Линус видел перед собой, в каком-то более глубоком смысле было лишь еще одной маской, еще одной разукрашенной фоновой стеной перед мраком.

Это было даже не лицо, а скорее плохо зажившая рана, из которой смотрели бездонные глаза. Множество больших и маленьких шрамов, которые никогда не зашивали, ожоги, которые не лечили, выцветшая, отслаивающаяся кожа, вмятины над сломанными костями. Одна травма возвышалась над другими, словно крест на Голгофе. Два шрама шириной в сантиметр, вероятно оставшихся от порезов, шли от кончиков бровей к уголкам рта и делили лицо на четыре треугольника. Две перпендикулярные линии пересекались под раздробленным носом. На лице, открывшемся Линусу, была вырезана то ли буква, то ли символ – «Х». Ему на плечи легли руки, и голос сказал:

– Войди во мрак.

До этого момента Линус думал, что осмыслил обучение. Слова и присутствие Икса заставляли Линуса погружаться к максимально глубокому пониманию иллюзорности жизни и личности. Но она была именно возможной. Ведь сам коварный мозг занимался уничтожением собственного значения.

Теперь произошло что-то другое.

То, что секунду назад было интеллектуальным осознанием, превратилось в физическую уверенность. Мировую кулису сорвали, и Линуса окутал мрак, в котором он на самом деле все время и находился. Мрак был бескрайним и теплым. Линус вытянул руки, и пальцы коснулись чего-то приятного и вязкого, почти живого, похожего на зачатки чьих-то внутренностей.

Бог. Я внутри Бога.

У него подкосились ноги, и он упал в раскрытые объятия.

 

Открыв глаза, Линус обнаружил, что лежит на коленях у Икса. Над ним склонилось изуродованное лицо, но Линуса это не волновало. Испытывать отвращение к нему было бы так же абсурдно, как ненавидеть собственную ладонь.

По обе стороны от Икса стояли Алекс и Сергей. Они не отрываясь смотрели на Линуса, их взгляд был совершенно безоценочным. В каком-то смысле Линус находился на поле Йервафельтет, а в другом – все еще во мраке. В нем не было содержимого, не было сущности. Если бы ему приказали станцевать, он бы станцевал, если бы приказали покончить с собой, сделал бы и это. Все равно это не имело значения.

Подобно совершающему обряд священнику, Икс сделал движение ладонями вверх и сказал:

– Падайте.

Из тел Алекса и Сергея словно вдруг извлекли скелет, и они рухнули на землю, приземлились на мягкую траву, а затем подползли к Иксу и положили головы ему на ноги, подняв лица вверх и оказавшись рядом с лицом Линуса. Они часто и тяжело дышали, словно в нетерпеливом предвкушении, и Линус, сам не зная почему, задышал так же.

Звуки, издаваемые в низком регистре, вибрировали в теле у Икса и распространялись через череп Линуса. Все та же допотопная песня, которую напевал дядя Томми, «Со мною всегда небеса». Что-то стало пробиваться из деформированного носа Икса. Черная субстанция, слишком плотная для крови или соплей и слишком бесформенная и текучая для куска плоти. Субстанция вытянулась в тягучую струну с блестящей каплей в самом низу.

Линус открыл рот, чтобы ее проглотить.

Томми

1

Томми нашел Бетти на балконе: она стояла, вцепившись в поручень, и заплаканными глазами разглядывала двор. Он погладил ее по спине и встал рядом, так что их руки касались друг друга. Повышенные голоса с площади разносились по округе и долетали до балкона неразборчивым гулом.

– На площади что-то происходит, – сказала Бетти. – Я боюсь туда идти. Вдруг это как-то связано с Линусом.

– Не связано.

– Откуда ты знаешь?

– Мне пришло сообщение. Из газеты.

Если бы Томми полностью сосредоточился на своих профессиональных обязанностях, сейчас он был бы на площади и занимался историей с Чиво. Но фигура Томми Т. рассеялась, в то время как все более четкие контуры обретал обычный Томми, который больше беспокоился за сестру, чем за сенсацию.

– Дай посмотреть, – Бетти протянула руку.

– Что посмотреть?

– Сообщение.

Томми засомневался, но телефон все же отдал. Даже если «Снэпчат» удалял фотографии через пять секунд, фото Линуса под пытками, подвешенного на крюк, так отпечаталось в памяти Томми, что казалось странным, как это в телефоне его уже нет.

– Ты мне не веришь? – спросил Томми.

– Я думаю, ты говоришь то, что, как тебе кажется, мне сейчас надо услышать.

– Ты не можешь просто довериться?

Бетти покачала головой и открыла папку с сообщениями.

Для Бетти Томми всегда был главным авторитетом. В детстве она чаще приходила с вопросами к нему, чем к родителям. Она бы не вышла за Йорана, если бы Томми с воодушевлением не благословил их брак. Они были счастливы. А потом случилось то, что случилось, но Томми ведь не мог этого предугадать.

Так что Бетти нечасто подвергала сомнению его точку зрения. Обычно она проглатывала его приглаженную правду, как беззубый хлебает суп.

– Кто такой Чиво? – спросила Бетти, читая что-то на экране сузившимися до щелок глазами.

– А ты не знаешь?

– Если бы знала, не спрашивала бы.

– Он заправляет всем в северном квартале. Заправлял.

– Линус может быть замешан в этих… делах?

– Нет. Не в северном квартале. Это невозможно.

– Почему ты так убежден?

– Убежден. Верь мне.

Последние два слова Томми говорил Бетти только в особых случаях. Они были стоп-краном, чем-то окончательным и бесповоротным. Произнося «верь мне», Томми словно отправлял свой авторитет под нож. Бетти могла резать и ковырять сколько угодно, ничего подозрительного все равно не найти. Слова возымели желаемый эффект. Плечи Бетти опустились, и она сделала долгий выдох, который перешел во всхлипывания, когда она вернула Томми телефон.

– Но где же он тогда?

Томми не солгал. Он не сомневался, что Линус не имеет ничего общего с делами Чиво. Однако не стал рассказывать, что так же уверен: смерть Чиво и исчезновение Линуса как-то связаны. Но вот как – он не знал.

– Каким был Линус в последнее время? – спросил Томми.

– Как обычно. Замотанный.

– Он делал что-то необычное?

– Нет. Хотя да. Продавал печенье.

– Какое печенье?

– Обычное печенье.

– Давай-ка еще раз. Линус продавал печенье?

– Да. Чтобы немного подзаработать. Сам знаешь, нам пришлось забрать у него…

– Знаю-знаю.

Томми оставил ее и пошел в комнату Линуса. По пути прошел мимо Йорана, который сидел в своем кресле в гостиной. Требовательное бульканье означало, что он хочет что-то сказать, но, чтобы его слушать, надо было набраться терпения, а его в данный момент у Томми не было.

История о том, что Линус, словно скаут, ходит по квартирам и продает сладости, была так же убедительна, как и произведения Барбру Линдгрен[43] в жанре «документального детектива». Томми фыркнул – первым, что он увидел за дверью Линуса, оказался пакет, наполовину заполненный печеньем. Он открыл упаковку печенья с лимонным кремом. Да, действительно печенье. Взял одно и осторожно надкусил. На вкус тоже как печенье. Ощупал другие пачки, казалось, что в каждой из них именно то, что должно быть. Самое обычное гребаное печенье, за которое Линуса пытали и подвесили на крюк. Ага, как же. Грудь сдавило спазмом, и Томми схватился за сердце. В руку не отдает, значит, не стенокардия. Просто старая добрая тревожность.

Линус, Линус, во что же ты ввязался?

Что бы ни думали учителя и все остальные, Томми знал, что Линус умен. Он использовал печенье как дымовую завесу, чтобы скрыть что-то другое, настолько серьезное, что ему оказали честь и подвергли пыткам.

До встречи с Эрнесто оставался час, и, за неимением других зацепок, вполне можно заняться тем, что актуально на данный момент. Единорог, убивший Чиво. Томми искренне надеялся, что у этой сказки счастливый конец.

2

Когда Томми вышел на улицу, начал накрапывать дождь, так слабо, что это больше походило на влажное уплотнение воздуха, но вкупе с холодом и пасмурным небом над бетонными фасадами атмосфера была воплощением угрюмости шведских спальных районов, и это настроение передалось Томми. Он застегнул куртку на все пуговицы, засунул руки поглубже в карманы и пошел к площади, в то время как тонкая пленка воды окутывала его лицо, а сердце в груди опускалось все ниже.

Сначала ты втягиваешься, а потом тебя засасывает все глубже.

Он с ностальгией думал о том, как все было до проклятого звонка Уве Алина из «Стокхольмснютт». Сидел себе в кресле, ел низкокалорийные полуфабрикаты, смотрел по ящику программу про антиквариат, а Хагге приходил и клал голову на ноги. Теперь эта жизнь казалась потерянным раем.

В телефоне было полно уведомлений о пропущенных звонках. От Томаса, который, вероятно, хотел обсудить статью о боксерском клубе, от Янне с его абсурдной автобиографией, от Уве Алина, от Аниты. От людей, которые хотели ему что-то сказать и что-то от него услышать. В телефоне эти звонки и сообщения были аккуратно выстроены в ряд, а в его голове из-за стресса, угрызений совести и страха они скакали, как раскаленные шарики в пинболе, и Томми ужасно хотелось хорошенько дать с ноги по этому механизму и опрокинуть его. Покончить с этим дерьмом. Заползти обратно в кресло.

Если бы не Линус.

Линус – то необходимое условие, которое вынуждало его продолжать игру, поддерживать шарики в движении. Да, шарики. Сейчас шаров было уже множество, и Томми это бесило, потому что он чувствовал себя слишком старым и уставшим, чтобы успевать контролировать их все. А бонусная бесплатная игра между тем еще бесконечно далека. К черту метафоры. Просто иди.

 

На площади болталось непривычно много народа. Дождь все еще моросил, но это даже хорошо: постоянному ветру теперь сложнее гонять пыль.

У фонтана, который огородили по периметру бело-синей лентой, стоял полицейский пикет и фургон без опознавательных знаков, принадлежащий, скорее всего, криминалистической лаборатории. Тело Чиво уже увезли. Внутри оцепления разговаривали двое криминалистов в белых комбинезонах. Томми сощурился на единорога, на котором слабый рассветный свет падал на свежие пятна крови.

Сообщение из редакции было коротким: «Чиво покончил с собой в Сарае. Напоролся на статую. Возьмешься?» Томми не ответил.

Он прогуливался по площади: несколько полицейских опрашивали местных жителей, которые, казалось, не были рады такому вниманию. Около магазина группа побольше собралась вокруг какого-то накачанного типа, который что-то записывал в блокнот. Через пару секунд Томми узнал Мехди: коллега, учитывая, что придется ехать в Сарай, оделся в худи и трекинговые ботинки, то есть провернул тот номер с превращением, который был бы просто смешон, если бы на него решился Томми.

Когда Томми приблизился, группа рассеялась, а Мехди обернулся к нему с раздраженным выражением лица. Увидев Томми, он покачал головой.

– Какого черта, Томми. Приходишь тут, как волк в стадо овец.

– Да какой из меня волк. И они на овец не очень похожи.

– Ты знаешь, о чем я. Выглядишь как легавый.

– Да завали ты. Что ты здесь делаешь?

Последняя реплика прозвучала слишком агрессивно, еще и «да завали ты», бог мой. В обществе Мехди Томми, как и всегда, чувствовал себя реликтом эпохи Гутенберга. Мехди нахмурил густые брови и, казалось, обиделся.

– Ты отказался, я взялся. Для тебя это проблема?

– Нет, на самом деле нет. Сорри. Тут просто…

Выражение лица Мехди смягчилось, и он кивнул:

– Это вроде как твоя тема. Почему же отказался?

– По личным причинам.

– Тем же, что и раньше?

– В смысле?

– Когда мы играли в боулинг. Ты спросил, здесь ли тот чистый кокс. Сказал, что тебе нужно знать по личным причинам.

– Ни хрена себе у тебя память. Да, причины те же.

– И что?

– Что говорят люди?

Мехди покосился на блокнот и инстинктивно прижал его к себе, словно Томми и правда был тем самым волком и мог вырвать блокнот своими жадными до сенсаций зубами. Томми поднял руки, показывая, что ничего такого у него и в мыслях не было, ни в практическом, ни в журналистском плане.

– Это твое, – сказал Томми. – И я это не трону. Но мне надо знать. По тем же причинам.

– У тебя кто-то в этом замешан, что ли?

– Да. Но, пожалуйста, давай на этом остановимся.

Мехди ручкой почесал затылок и пролистал блокнот.

– Ну, – сказал он. – Все одновременно глупо и просто. Чиво пришел сюда со стремянкой. Залезает на нее, бросается на статую, некоторое время трепыхается, умирает. Вот и вся история. Никакого видимого принуждения, ничего.

– А до того?

Мехди засунул язык под верхнюю губу, и на секунду, глядя на него, можно было представить нечто невероятное: иранца с жевательным табаком во рту. Видимо, ему удалось разузнать что-то очень важное, но делиться этим он не хотел. Он покосился на Томми и сказал:

– Ну ладно. До того, видимо, в конторе Чиво была какая-то разборка.

– В качалке? Что за разборка?

– Скажем так, тяжелая разборка.

– Ладно. И что?

Мехди вздохнул, закатил глаза, словно обращаясь к небесам и говоря: смотри, как я плюю на собственные интересы, чтобы помочь коллеге в беде, запиши это в свою большую книгу.

– Приезжает фургон, оттуда выходят три… Барака Обамы, один из них довольно сильно «разукрашен». Потом разборка. Выстрелы. Троих закидывают в заднюю комнату. Одного выводят. Уезжают. Потом приходит Чиво со стремянкой, остальное ты знаешь.

Информация, которой поделился Мехди, была настолько концентрированной, что у Томми несколько секунд ушло на то, чтобы ее переварить и создать себе картину произошедшего. Набросав в голове эскиз, он смог произнести только:

– Барак Обама.

– Да. Он самый.

– Три?

– Да. Три.

Было очевидно, что больше Мехди ничего не расскажет, и Томми сменил тактику, давая понять, что они, несмотря ни на что, в одной команде.

– Трупы, – сказал Томми. – Что они делают с трупами?

– Не понял.

– Серьезно, Мехди. Ты же думаешь о том же, что и я. Что ты сейчас на моей половине поля. Самоубийства. Но не все покончили с собой. Многие просто исчезли. Больше двадцати человек. И ни одного гребаного трупа.

– Видимо, хорошо умеют их прятать. Сжигают, топят, хрен знает.

– Но не в таких количествах. Так не бывает. Всегда кто-то налажает, произойдет что-то непредвиденное. И тогда обнаруживается тело или его части. Один-два раза я бы еще повелся. Но не больше. Так что же они, черт возьми, делают?

Даже если такая постановка вопроса раньше не приходила Мехди в голову, сейчас он задумался и оглядел площадь, словно высматривая пропавшие тела. Томми воспользовался его рассеянностью и спросил:

– А фургон? В угоне?

Мехди кивнул, и Томми понял, что тот уже начал формулировать будущий текст о том, что оказалось в тени более сенсационных самоубийств. Томми не стал ему мешать, попрощался и пошел в сторону северного квартала.

– Эй-эй! – закричал Мехди. – Ты куда?

– Это твоя история, – бросил Томми через плечо. – Обещаю.

Мехди догнал его и пошел рядом.

– Не то чтобы я тебе не доверяю, Томми, просто…

– …просто не доверяешь.

Мехди было нечего добавить, и они молча направились в «Диабло Негро Джим».

3

Пройдя немного, Мехди достал свой огромный телефон и сделал несколько фото людей у фонтана. Не успел Томми отреагировать, как тот уже фотографировал себя и Томми. Только когда это стало fait accompli[44], он спросил:

– Ты же не против, да?

– Ты что, не взял с собой фотографа?

– Да нет, он где-то здесь. Снимает. Данне. Это для «Инсты».

– «Инстаграма».

– Угу.

Всю дорогу пальцы Мехди порхали по экрану, как приманка для рыбы по водной поверхности. Мехди был активен в социальных сетях. «Инстаграм», «Твиттер», «Фейсбук», возможно, и другие платформы, названия которых Томми не знал, потому что соцсети его особо не интересовали, и у него даже не было профиля в «Фейсбуке».

Томми раздумывал, не попросить ли Мехди удалить фотографию, которую тот только что сделал. Он видел ее всего секунду, но успел разглядеть на переднем плане в меру серьезного Мехди, а за ним – потрепанного второстепенного персонажа, которому можно доверить максимум комичный монолог, если публика заскучает. Убрав телефон, Мехди спросил:

– Как дела со «Снэпчатом»?

– Получаю фотографии.

– Не буду спрашивать какие, но почему?

Томми и сам задавался этим вопросом, но так и не нашел на него разумный ответ. Он исключил вероятность того, что отправителем был не так называемый Экис, а кто-то другой, – и что оставалось?

Как вариант: Экису нужен свидетель, способный увидеть и оценить весь масштаб его действий и донести эту весть до плебса. Томми надеялся, что так и есть, даже если он в таком случае играет роль Иоанна Крестителя для психопата, ибо другой вариант был еще хуже. Ведь фотографии в «Снэпчате» могут быть частью другой, еще более глобальной игры, где Томми – лишь одна пешка из многих и со своей позиции никак не может увидеть всю доску. В итоге ответить Мехди можно было лишь одно:

– Без понятия.

 

Тренажерный зал оцепили той же сине-белой лентой, и, похоже, не только Мехди опрашивал людей вокруг. Среди примерно тридцати дуболомов, собравшихся у входа, Томми разглядел репортера из конкурирующей вечерней газеты, еще одного из утренней газеты и одного фотографа. Одна полицейская машина была припаркована возле «лексуса» с наклейкой, и еще одна как раз подъезжала.

Эта история уже не принадлежала Томми, теперь он хотел знать лишь одно. Когда дверь полицейской машины открылась, он увидел свой шанс. Полицейский, вышедший из машины, был под два метра ростом, звали его Йоран Виваллиус, и Томми несколько раз имел с ним дело. Опытный следак, из тех, кто часто первым приезжал на место преступления при крупных инцидентах, когда нужно собирать многочисленные улики.

Пока Йоран продвигался к плотной группе у входа, сбоку от него возник Томми:

– Здорово, Йоран! Можешь подтвердить, что это помещение – так называемый офис Чиво?

Только в этот момент Томми заметил на ухе у Йорана Bluetooth-гарнитуру. Видимо, он с кем-то разговаривал, поскольку помахал рукой Томми, чтобы тот замолчал, прижал руку к уху и сказал: «Извините, не расслышал последнее предложение». Томми пристроился за спиной у Йорана, пока тот прокладывал себе путь сквозь толпу, а затем приподнял полосатую ленту и вошел в зал. Томми выждал три секунды и последовал за ним.

Йоран большими шагами шел по пустому помещению, не прекращая разговор. Томми разобрал только обрывки фраз, но казалось, что речь шла о поисках фургона. Дверь в заднюю комнату была открыта, и Томми дождался, пока Йоран туда войдет. Послышались приглушенные голоса, краткие приветствия. Томми прокрался вперед и заметил, что с его предыдущего визита на штанге остались обрывки скотча. Он сделал последние несколько шагов, чтобы рассмотреть комнату за стальной дверью.

По полу, покрытому пятнами биологических жидкостей, ползали два человека в защитном обмундировании, третий был чем-то занят у стены. Йоран ждал у двери, чтобы не загрязнить место преступления, и тут он увидел Томми.

– Твою же мать! – закричал он и схватил Томми за плечо. В тот же момент человек у стены сделал шаг назад, и Томми заметил его. Крюк. Он выглядел так же, как и на фотографии, которую ему прислали. Текстура стены та же самая. Несколько часов назад на этом крюке висел Линус.

Йоран потащил Томми к выходу, ругаясь и приговаривая, что считал Томми профессионалом. Хватка на плече стала более жесткой, теперь наверняка появятся синяки.

– Сожалею, Йоран, – сказал Томми. – У меня не было выбора.

– Да что ты говоришь. А мне придется проследить, чтобы ты никогда даже близко не подошел к месту преступления, пока еще с моим мнением считаются.

– Слушай, я и сам могу идти.

– Спасибо, мы заметили.

Йоран дотащил Томми до входа и выгнал его за пределы оцепления со словами «гребаный идиот», а потом зашагал обратно. Томми увидел Мехди – это ли не довольная улыбка у него на губах? Улыбка исчезла, когда он встретился взглядом с Томми, а потом обернулся к Дану Шюману, фотографу, и показал, что надо заснять. Томми не стал вмешиваться в их игры. Повел плечами, словно желая стряхнуть с себя все прилипшие к нему взгляды, и пошел прочь.

Троих закидывают в заднюю комнату. Одного выводят.

Если эта реконструкция событий верна, Чиво добрался до Линуса и пытал его, после чего его спас Экис и забрал с собой. Как же надо было увязнуть, чтобы заслужить такое наказание и такое спасение, – об этом Томми даже не осмеливался думать. Ясно было одно: дело тут совершенно точно не в печенье.

Предположим, Линус сейчас действительно во власти Экиса, а значит, надо идти к единственному человеку, который может хоть что-то рассказать об этой постоянно ускользающей фигуре. Десять часов. Томми ускорил шаги по направлению к подъезду Эрнесто.

4

Поднимаясь в лифте на двенадцатый этаж, Томми почувствовал, как что-то внутри него изменилось. Непредсказуемый осветитель у него в голове повернул регулятор и включил огни рампы, так что сцена, которой был он сам, окрасилась новым настроением.

Часом ранее он сходил с ума от беспокойства за Линуса, одновременно чувствуя сильное желание убежать, поджав хвост, и вернуться домой, в кресло. После смены света беспокойство осталось, но теперь оно соединилось с другим чувством, которого Томми давно не испытывал: жаждой мести. Я еще покажу этим уродам.

Во-первых, Мехди. Этот хрен прямо как та такса, которая обнюхивала Хагге. Везде сует свой нос. В поле, в городе, в «Фейсбуке», пока Томми… семенит. Он знал, что Мехди – ВИП-гость в ресторане «Риш», где он рассказывает свои истории гламурной публике и откуда никогда не уходит в одиночестве, если только сам этого не хочет. Короче говоря, он просто улучшенная версия Томми несколько лет назад. Это не радует.

Плюс унижение оттого, что Йоран выставил его за порог. У всех на виду. Мать твою, да это же Томми Т., его выкидывают, как какого-то старого алкаша! Он еще оправдается, он их еще уничтожит, всю эту шоблу, он…

Лифт подпрыгнул и со скрежетом остановился. Томми вышел и ощутил тот самый, сложно определяемый запах смерти. Когда он поднялся на тринадцатый этаж, там стоял Мигель и мрачно смотрел на него:

– Ты опоздал.

Томми посмотрел на часы:

– Семь минут.

– Опаздывать, – сказал Мигель, – значит красть время у кого-то. Тебе наверняка известно, как Эрнесто нравится, когда у него что-то крадут?

– Сожалею. Больше такое не повторится.

Мигель отошел в сторону и кивнул, давая понять, что можно подниматься дальше. Когда Томми проходил мимо, Мигель схватил его за ноющее плечо и внимательно изучил его лицо.

– Эрнесто чувствителен к инфекциям. Ты, часом, не болен?

– Нет, – ответил Томми. – Просто так выгляжу.

 

На последнем этаже Томми позвонил в дверь, на которой не было никаких табличек, поскольку почтальона сюда все равно не пускали. Дверь тут же открыла еще одна гора мышц. Томми его не знал, поэтому просто сказал:

– Я пришел увидеться с Эрнесто.

– А ты кто?

– Томми. Томми Торстенссон. Томми Т.

– Как тебя представить?

– Томми Т.

– Чем докажешь?

Томми думал, что из-за болезни Эрнесто отошел от дел, но охрана и требования к безопасности говорили об обратном. Томми достал бумажник и поискал там пресс-карту, которая, как он надеялся, убедит качка, похожего на Вина Дизеля: тот же непробиваемый яйцевидный череп и неуловимый взгляд.

Не успел Томми достать пресс-карту, как услышал женский голос:

– Проходи, Томми. Está bien, Mario.[45]

В прихожей стояла Альма. Рядом с Супер Марио она казалась совсем худой и хрупкой, словно качку достаточно дотронуться до нее указательным пальцем, чтобы переломить, но Томми знал, что она крепкой породы.

Они с Эрнесто познакомились еще подростками, она была с ним в джунглях во время боев с партизанами, которые со временем переросли в клановую войну. Их группа была из тех, у кого все сложилось лучше других, во многом благодаря тактическим способностям Альмы в бою и психологической проницательности на бивуаках. Кому можно доверять, кому налить стопку, а кому пустить пулю в затылок.

 

К тому же она была выносливой, как можжевеловое дерево. После засады, в которой Эрнесто сильно пострадал и в результате которой они в итоге эмигрировали, она три дня тащила его двадцать километров вдоль высохшей реки, пока они не пришли в деревню, где ему могли оказать помощь. Все это Эрнесто рассказывал Томми с трепещущим во взгляде пламенем гордости.

Томми вошел и пожал ей руку. Рука была холодной и костлявой, как птичья лапа. В Альме не было ни капли дружелюбия, а с возрастом черты ее лица стали еще резче. Из-за морщинистой кожи, покрывающей голову, казалось, что вся она сделана из того же можжевелового дерева, что и ее душа.

– Как он? – поинтересовался Томми.

– Сам увидишь, – ответила Альма. – Ждет встречи с тобой.

– Он не хотел, пока его не прижали к стенке.

– Скажи то же самое иначе.

Шведский Альмы – что произношение, что словарный запас – был далек от совершенства, а поскольку сказать «я не понимаю» было не в ее стиле, она перекладывала ответственность на того, кто произнес непонятную ей фразу, и требовала переформулировать.

– Я заставил его захотеть со мной встретиться, – сказал Томми, делая ударение на каждом слове.

– Нет, – возразила Альма. – Сейчас он хочет тебя видеть.

Томми пошел за Альмой по коридору к дубовой двери, которая вела в кабинет Эрнесто. Вспомнил, что за ней находится великолепная комната с антикварной мебелью, предметами южноамериканского искусства и коврами, пахнущими сигарами. Он предполагал, что Эрнесто будет лежать в постели в одной из спален, но, видимо, сегодня был не тот случай.

Альма негромко постучала в дверь и сказала:

– Mi amor? Tommi está aqui.[46]

Из комнаты послышалось что-то вроде «venga, venga»[47]. Альма открыла дверь и кивком пригласила Томми войти.

 

Запах смерти, который чувствовался на лестнице, в квартире усилился, а сейчас Томми находился в его эпицентре. Как ни странно, запах стал более приятным, когда из ужасного предчувствия превратился скорее в вещь в себе.

Комната, которую Томми помнил загроможденной, теперь выглядела противоположным образом. Там не было почти ничего. Стены голые и белые, на паркете нет ковров, единственными предметами в комнате было кресло, в котором сидел Эрнесто, и табуретка перед ним. От былой роскоши здесь остался лишь запах сигарного дыма. Томми вошел, дверь за ним закрылась, и шаги отозвались эхом.

Раньше Эрнесто был крупным мужчиной. Не таким, как его охранники, но достаточно большим и крепким, чтобы о подвиге Альмы в русле реки сложили героические песни. Теперь она смогла бы спокойно взвалить его на спину и бегать трусцой.

Невероятно, сколько можно пожирать тело изнутри, прежде чем оно испустит дух. Эрнесто напоминал скелет, обтянутый почти прозрачной, словно покрытой лаком кожей. Он был одет в белую рубашку с короткими рукавами, из которых торчали узкие, как рукоятки клюшек для флорбола, руки. Ноги накрыты пледом, а рядом – капельница, трубка от которой уходила в локтевой сгиб. Томми подошел и взял его обессиленную и вялую руку в свою.

– Привет, Эрнесто, – сказал он. – Что стало с меблировкой?

Эрнесто с непониманием повернул голову в сторону. По-шведски он говорил лучше Альмы, но, казалось, то ли не расслышал вопрос, то ли не знал слово «меблировка», так что Томми разъяснил:

– Мебель. Где вся мебель?

– На складе, – ответил Эрнесто. – В Чисте.

Вопрос Томми касался скорее самого отсутствия мебели, чем ее местонахождения. Вероятно, Эрнесто это понял, поскольку хитро прищурился и сказал:

– Садись.

Томми, как смог, устроился на табуретке, с которой по краям свисала его задница, от полуфабрикатов ставшая чрезмерно объемной. Возникло ощущение аудиенции, и встреча, видимо, так и задумывалась. Довольно долго они сидели друг напротив друга в тишине, и Томми пришлось изменить положение, чтобы ноги не свело судорогой. В конце концов Эрнесто произнес:

– Редукция.

– Прошу прощения? – переспросил Томми и подался вперед. – Редукция?

– М-м-м, – промычал Эрнесто и кивнул, так что задрожала дряблая кожа на шее. – Редукция. Убрать, понимаешь? Смерть заберет все. Не останется ничего. Ничего. Поэтому я тренируюсь. Привыкаю.

– Ладно, – сказал Томми. – Идею я понял. Вот только непохоже, чтобы ты редуцировал свою деятельность.

– Как ты узнал? – спросил Эрнесто. – Про бак?

Было не время рассказывать об односторонней коммуникации с Экисом, пока Томми не узнает позицию Эрнесто, поэтому он поделился деталью, о которой вспомнил, только когда Экис прислал фотографию партии кокаина.

– Заходил к Семтекс-Янне, – сказал Томми. – Знал, что партия уже попала в оборот, что она окажется у него. Видел гидрокостюмы и резиновую лодку, сложил два и два.

– Он это все даже не убрал? Вот идиот.

Чтобы случайно не подписать Янне смертный приговор, Томми поторопился ответить:

– Нет, это лежало среди кучи другого мусора, но я уже был в курсе, так что…

Эрнесто остановил его, устало подняв руку:

– Почему ты его защищаешь?

– Я буду писать его биографию.

В надежде отвлечь Эрнесто от мыслей о наказании, которое Янне должен был понести за свой просчет, Томми рассказал о задумке написать панегирик, содержащий все, кроме криминальной деятельности Янне, и провел параллель со Златаном и Давидом Лагеркранцем. Когда он закончил, Эрнесто сначала смотрел на него несколько секунд, а потом разразился таким глубоким и продолжительным смехом, что в его нынешнем положении это выглядело смертельно опасным. Исхудавшее тело сотрясали спазмы, а воздух выходил из легких шипящими толчками.

Отсмеявшись, Эрнесто вытер выступившие на глазах слезы, с большим трудом наклонился к полу и поднял серебряную шкатулку, из которой достал сигару и позолоченную зажигалку «Ронсон». Пока он медленными церемониальными движениями среза́л кончик и закуривал сигару, Томми в который раз задумался, какая же обширная организация и контакты какого уровня нужны, чтобы организовать такую схему.

Производство товара, погрузка в металлический бак, который он видел на фотографии. Перевозка в порт в Венесуэле. Водолазы крепят бак на нефтяной танкер с помощью электрического магнита. Путь через океан, капитан дал согласие, а может, его и не спрашивали. Более вероятно, что договорились с матросом. Прибытие на рейд недалеко от Стокгольма. Отсоединение бака до осмотра корпуса судна, вероятно, с помощью пульта дистанционного управления, который Янне держал на фотографии. Затем новые водолазы, погрузка на резиновую лодку. Складирование. Распространение.

Столько людей, столько звеньев цепи, столько моментов, когда кто-то может решить, что это все ненужные проблемы, лучше просто прикарманить все это дерьмо, продать его и купить на вырученные деньги остров где-нибудь в южном море и частную армию. Но нет. Муниципальным политикам в Стокгольме тут есть чему поучиться: принадлежащий Экису канал импорта просто образец дисциплины и преданности.

Эрнесто закурил сигару. Достал из серебряной шкатулки пепельницу и поставил ее на плед, закрывающий ему ноги. Затянулся и закрыл глаза, хрупкие веки задрожали от наслаждения. Потом сквозь дым сощурился на Томми и спросил:

– Что ты хочешь знать?

– Все.

– На все нет времени. Мне осталось максимум три месяца. Так что тебе придется быть более, как это говорится, конкретным.

– Кто он такой? Это тот же человек, который работал в прачечной, да? Ты тоже был в этом замешан, хотя дело было в южном квартале?

Эрнесто смотрел на Томми. Долго. По его лицу невозможно было понять, что происходит у него в голове. Три месяца. По опыту Томми, люди, собравшиеся умирать, стремятся рассказывать. Создать связный нарратив своей жизни, желая придать ей какое-то подобие смысла.

Эрнесто не походил на большинство людей, так что, возможно, как раз его идея о редукции – от вещей он уже избавился, а теперь можно избавиться и от рассказа – заставила его в конце концов начать.

5

– Не знаю, откуда он взялся, – начал Эрнесто. – Однажды он упомянул Худдинге, но это все.

– Больницу Худдинге или сам пригород? – уточнил Томми.

– Короче. Однажды он просто там появился. В прачечной. Я вел кое-какие дела в южном квартале и старался быть, как это называется, в курсе дела. Этот парень продавал таблетки. Источник в Каролинской больнице заворачивал таблетки, которые собирались выбросить, в простыни, а их отправляли в прачечную.

Пока ничего нового Томми не услышал, но надеялся, что это только начало, и не стал перебивать Эрнесто.

– Не знаю, помнишь ли ты, – продолжал Эрнесто, – но в то время в южном квартале заправляли братья Микконен, а с ними шутки были плохи. Так что я рассчитывал, что карьера этого парня будет недолгой.

Эрнесто нахмурил брови и посмотрел на сигару, словно именно она была причиной его ошибки. Томми смутно помнил братьев Микконен: шпана старой школы с вечно ободранными костяшками пальцев. Малейшее подозрение, что ты пошел против них, и ты просыпался в больнице с сотрясением мозга и сломанной челюстью.

– О’кей, – сказал Эрнесто и стряхнул пепел с сигары, которой так и не затянулся во второй раз. Может, ему просто нравился запах, атмосфера прежней жизни, которую создавала сигара. – Так вот, братья Микконен узнали об этом бизнесе. Отправили туда кого-то. Тишина. Потом пошли сами. А потом… – Эрнесто развел руками.

– Пропали?

– Раз – и нет. Обоих. Не помню их имена. Сложно запоминать иностранные имена. Может, Антти. Нет. Не знаю. В общем, исчезли. Бесследно.

– Что же с ними случилось?

Эрнесто проигнорировал вопрос Томми и продолжил.

– Тогда мне стало интересно. Здесь есть… – Эрнесто щелкнул пальцами у виска и нашел нужное слово: – …потенциал. Я запустил пробный шар. Спросил, есть ли желание распространять что-то получше, чем списанные лекарства? Желание было. Мы назначили встречу.

Эрнесто откинулся в кресле и наконец снова затянулся, что вызвало приступ кашля. Томми поспешил наклониться вперед и взять у него сигару, чтобы он мог спокойно откашляться с пустыми руками. Когда приступ прошел, Эрнесто жестом попросил вернуть сигару. Томми вернул и сказал:

– Ты в могилу себя сведешь.

– Пойми, – сказал Эрнесто. – Сигары всю жизнь, алкоголь в умеренных количествах, и где же возникает рак? В печени. Несправедливо, да?

Томми покачал головой, но воздержался от комментариев. Справедливость – понятие сложное, если принять во внимание прошлую жизнь Эрнесто. Но он был не из тех, кто склонен снова и снова возвращаться к собственным неудачам, и Эрнесто продолжил.

– Он выглядел страшно. Terrible.[48] Хотел говорить со мной в маске, но я сказал – нет. Надо видеть лицо будущего партнера. Он снял маску. Coño[49], какое есть слово, прыщавый. В Медельине я всякого насмотрелся, но такое… Не лицо, а одна большая рана. И поперек, вот так… – указательным пальцем Эрнесто показал на лице две пересекающиеся линии – глубокие-глубокие шрамы, как буква «Х».

– Экис… – выдохнул Томми.

– Exacto[50]. Экис. Я не подал виду. Как будто так выглядят все мои друзья. Вся семья.

У Эрнесто вырвался смех, который он с усилием прервал, чтобы не вызвать новый приступ кашля. Он схватился за живот, лицо исказила гримаса боли, и Эрнесто продолжил:

– У нас сложились нормальные отношения. Доверие. Это важно. Мы начали действовать. Все шло хорошо. Никаких разборок. Уважение. Много денег. Года два.

Эрнесто кивнул сам себе, во взгляде появилось что-то печальное, когда он вспомнил золотой период своей карьеры. Рискуя прервать рассказ, Томми не мог не спросить:

– А те, кто пропал? Ты знаешь, что произошло?

Эрнесто покачал головой:

– Без понятия. Перешли дорогу кому-то еще. Какой-то крупной шишке из Финляндии. То же самое. Исчезли.

– Никогда не интересовался?

– Это не мое дело. У него своя часть бизнеса, у меня своя. Откуда я знаю? Может, щёлок, и вперед, в машины. Должно сработать. В бочке работает.

Томми решил не уточнять, откуда Эрнесто знает, что в бочке это работает. Как и во время их прошлых встреч, Эрнесто, вероятно, рассчитывал на то, что обладает свободой сообщения информации, но интересоваться конкретными деталями было как минимум невежливо, поэтому Томми не стал.

– Хорошо, – сказал Томми. – Несколько успешных лет бизнеса. Что потом?

– Потом. – Эрнесто скорчил гримасу отвращения. – Потом появился Чиво.

Тогда только началось расследование, которое со временем вылилось для Эрнесто в тюремный срок, и он был вынужден не высовываться. Молодой Козел увидел в этом шанс и предложил парню в прачечной свои услуги. Тот отказался. Из преданности Эрнесто или недоверия к Чиво – история умалчивает.

– И вот они пришли, – продолжил Эрнесто. – Пятеро. Наверное, слышали про братьев Микконен. Мои глаза в южном квартале давали информацию. Я собрал трех парней. Мы ждали. Они выносят парня к машине. Превращают его в котлету. Или даже в кашу. Закидывают в багажник. Сделать ничего нельзя. Мы едем за ними. К озеру Бруннсвикен. Они топят парня с помощью веревки и такого…

Эрнесто сигарой описал в воздухе круг, так что пепел упал на паркет.

– Как это называется? Для трактора. В колесе?

– Обод?

– Exacto. Обод тракторного колеса. Для тяжести, да? Халтура. Близко от берега. Вышли на мостки, бросили в воду. Тогда. Мы услышали. Крик. Слабый, но крик. Парень был жив. Чиво и остальные смеялись, пока он тонул. Потом ушли. Мы подождали минуту. Потом быстро-быстро. Нырнуть, отрезать, вытащить.

Дыхание Эрнесто становилось все поверхностнее, предложения – все более отрывистыми. Он закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул, после чего сделал жест рукой, словно отмахиваясь.

– Короче говоря. Парня лечили. Дома. Выжил. Я думал: ему нельзя здесь оставаться. Связался с людьми. В Колумбии. Моими людьми. Отправил его. Потом сел. На семь лет. Мало чего слышал. Видимо, у него все в порядке. Хороший ресурс. Больше не знаю.

Томми подумал о зернистом фото из джунглей, о верхушке конкурирующей группировки, которую заставили покончить с собой. Ресурс.

Вялыми движениями Эрнесто потушил сигару и так глубоко погрузился в кресло, что оно стало похоже на чудовище, которое вот-вот его поглотит. Долгий рассказ отнял его силы, и Томми надо было спешить, если он хотел услышать что-то еще.

– А сейчас? – спросил Томми. – Что сейчас?

Эрнесто ответил не сразу, и его голос был таким жалким, что Томми испугался: уж не решил ли он умереть здесь и сейчас?

– Я вышел. Он вернулся. У него теперь свои контакты там. Новые. А у меня свои. Старые. Вместе… – Эрнесто сплел пальцы дрожащих рук, – хорошая комбинация. Уважение. Возможности.

Томми смотрел на скорченное старое тело, которое так плохо сочеталось с понятиями «уважение» и «возможности».

– Зачем ты это делаешь, Эрнесто? Если тебе так мало осталось, зачем продолжать?

На впалых губах Эрнесто появилась улыбка, а в глазах загорелся едва заметный огонек.

– А что мне, по-твоему, делать, Томми? Бинго? Все, больше нет сил. Можешь позвать Альму?

– Последний вопрос. Ты знаешь, где он? Где мне его найти?

Эрнесто несколько раз моргнул и с большим трудом привстал, чтобы наклониться ближе:

– Томми, послушай. Даже близко к нему не подходи. Все годы. Все, что я сделал. Никогда не встречал настолько опасного человека. Он безумен. Он… само зло. Он – Дьявол. El Diablo, entiendes?[51] Держись от него подальше.

Линус

1

Близко. Теперь я близко.

Все еще находясь в пограничном состоянии, Линус знал, что сейчас он ближе, чем когда-либо, но не мог определить, к чему он приблизился.

Взгляд прояснился: все вокруг было зеленым и синим. Зеленый, коротко подстриженный газон простирался до самого горизонта, где переходил в синее небо. Посмотрев вниз, Линус увидел, что расстояние между его глазами и травой едва ли достигает полуметра, поскольку он стоит на четвереньках. Руки, на которые он опирался, стали лапами с когтями.

В нос слоями вплывали резкие запахи. Сгоревшее мясо, коровы и другие животные, зловоние смерти и ржавого металла. Обоняние обострилось в сотни раз, поскольку теперь он по большей части превратился в крупное животное семейства кошачьих, охотника. Это чувство было прекрасным, словно он сбросил уродливую и лживую оболочку, чтобы стать собой. Близко.

– Линус.

Несмотря на метаморфозу, он знал, что эти два слога, произнесенные за его спиной, означают его, поэтому повернулся и в движении обнаружил, что бедренные мышцы невероятно сильны, а также что у него есть хвост, который помогает держать равновесие. По всем основным признакам он был гепардом.

Если его собственное превращение казалось на удивление естественным, то увиденное им, когда он повернулся, было чем-то иным. Перед ним стоял ребенок, мальчик лет пяти, с ясными карими глазами. Слева от мальчика стоял медведь, справа – Джокер в исполнении Хита Леджера.

– Линус, пойдем.

Ребенок говорил по-детски светлым голосом, но с достоинством древнего старца. В голове у Линуса на секунду что-то замкнуло. С одной стороны, немедленно захотелось подчиниться, а с другой – упасть на спину и расхохотаться, бить лапами по животу, как какой-нибудь герой из «Винни Пуха». Это уже слишком.

Прилив радости и сил охватил его тело, и в животной растерянности он отбросил оба варианта в пользу того, что теперь составляло его сущность: Линус побежал. Он стартовал рывком, и ускорение, которое теперь стало возможно благодаря мышцам ног, оказалось невероятным. За две секунды он развил гораздо большую скорость, чем смог бы, будучи человеком, и скорость только увеличивалась. Он летел по траве и почти не ощущал толчков, касаясь земли и отталкиваясь от нее.

Все, что он до сих пор считал приятным или нормальным, разлетелось, как чешуйки пепла на ветру. Отличная пицца, оргазм, удачная кража, пачка денег. Ничто. Лишь отдельные события или предметы. Он бежал по бесконечности в идеально откалиброванном, очень сильном теле и хотел, чтобы так продолжалось вечно.

Пробежав некоторое время и сбавив скорость до маршевой, хотя он все еще бежал быстрее, чем любой человек, Линус почувствовал, что запах крупного рогатого скота усилился. Он следовал за запахом, а со стороны горизонта что-то приближалось, скользя и увеличиваясь в поле его зрения. Кемпер устаревшей модели, прицепленный к такой же древней «вольво». Оттуда же доносился запах коровы, смешанный с запахами собаки и кота.

Линусом завладело новое ощущение. Началось оно как зуд у корней зубов, затем превратилось в металлический привкус во рту и выросло в алую пленку жажды крови на языке. Домашние животные. Кусать. Есть.

Там был и человеческий запах, двух человек, но если они встанут на его пути к добыче, то тоже окажутся у него во рту и будут там перемолоты. Он высунул язык и облизал губы, продолжая бежать с закрытыми от предвкушения удовольствия глазами.

Когда Линус снова открыл глаза, в поле зрения появилось еще что-то, сидящее на траве между ним и кемпером. Он сбавил скорость и через несколько метров остановился. Это был тигр. Черный как смоль тигр. Линус принюхался, чтобы уловить его запах, но не обнаружил его. Тигр существовал отдельно от всего остального на поле.

Тигр посмотрел на Линуса, встал и медленно двинулся к нему. Хотя охотничий инстинкт все еще удерживал Линуса в своей власти и он уже видел предполагаемую добычу – маленького пса породы бигль под кемпером, – другой инстинкт заставил его отступить. Поджав хвост и повесив голову, Линус отошел от кемпера. Тигр превосходил его чем-то, не поддающимся измерению в силе или скорости. Он был чем-то другим. Линус сделал еще несколько шагов назад, а затем развернулся и сменил направление бега.

Его человеческий разум начал привыкать к тому, что подчинен животным инстинктам, и, пока Линус бежал к горизонту, он впервые задался вопросом: что это за место?

Последнее, что он помнил, – поле Йервафельтет, в рот упала тягучая капля, головокружительное чувство падения через границу, затем пробуждение в этой новой действительности, где все старые горести и радости казались ничтожными. Он хотел здесь остаться. Что бы это ни было за место, он хотел быть здесь, внутри только что обретенного, настоящего тела.

Линус поднял глаза к ясному небу и понял: что-то изменилось. Чего-то недоставало. Он обернулся, осмотрел небесный купол и обнаружил, что не хватает только одного, такого само собой разумеющегося, что мы принимаем его наличие как должное. Солнца. Солнца не было, только небо, которое, казалось, освещалось собственным внутренним светом.

Линус учуял что-то новое, какой-то горелый запах, тут же понял, что чувствовал его раньше, и одновременно с тем, как заметил на горизонте человеческую фигуру, впереди снова возник тигр и преградил ему путь. Он развернулся и побежал в другую сторону, но вскоре его опять остановили. Гораздо более мощное животное представало перед ним все чаще, и Линус понял, в чем дело. Его пасли. Назад к исходной точке.

 

– Готов?

Линус сидел на земле перед ребенком, который сложил руки на груди. Медведь смотрел на него равнодушно, а Джокер только улыбался надрезанными уголками губ. Линус пытался произнести слова новым языком и, к собственному удивлению, обнаружил, что у него получается.

– Где мы? – спросил он.

– В месте, – сказал ребенок, – которое я сделал давно.

– Сделал?

– Да. Я был в плохом месте. Поэтому сделал хорошее.

– Почему здесь нет солнца?

– Тогда я мало что знал. О солнце.

– Но как…

– Молчать, – ребенок словно нажал на кнопку, и рот Линуса закрылся сам собой.

К этому моменту он понял, что ровно так же, как он в этом месте стал гепардом, Сергей стал медведем, а Алекс Джокером. Выходило, что ребенок – мужчина со шрамом на лице. Который создал это место и все здесь решал. Например, кто будет говорить, а кто – молчать.

– Дело вот в чем, – сказал ребенок и сел на землю, подтянув колени к подбородку, словно он и правда был маленьким мальчиком, которым казался, – должно быть только два. Тебе выбирать. Кого хочешь убрать. Или уйти самому.

Выбирать Линусу не пришлось. Прежде чем он успел осознать сказанное, медведь, которым был Сергей, прыгнул к нему, застав его врасплох. Еще в прыжке поднялась тяжелая медвежья лапа, и, прежде чем когти врезались ему в голову, Линус успел заметить, что они сделаны из какого-то блестящего металла с острыми как шило кончиками. Джокер все улыбался.

2

Новообретенные инстинкты Линуса послали сигнал его согнутой задней лапе, и он отпрыгнул в сторону. Медвежья лапа прошла так близко от его морды, что над носом он почувствовал дуновение ветра. По запаху, скорости и тяжести лапы Линус понял: попади она в цель, он был бы мертв. Приземлился на четвереньки и увидел, как медведь заваливается на сторону, не удержавшись после удара. Линус не мешкал. Только что приземлившиеся задние лапы тут же спружинили, словно газон был батутом, и он вытянулся во весь рост, впившись зубами в толстую медвежью шею.

Рот наполнился приятными вкусами. Сухожилия, мышцы, нервы и, наконец, животворящая, блестящая кровь. Дрожь наслаждения пробрала Линуса до кончика хвоста, от блаженства потемнело в глазах. Затем, когда он приземлился на спину, пришла боль. Сергей воспользовался моментом, когда Линус потерял концентрацию, и отбросил его от себя, но и такого неуклюжего удара хватило, чтобы Линус отлетел на несколько метров. В голове раздался звон, было сложно сфокусироваться, он видел только, что на него наваливается темная масса, словно тень, которая хочет утащить его в вечный мрак. Он откатился в сторону, встал и отбежал на несколько шагов.

Теперь попробуем еще раз сначала.

Линус и Сергей стояли на четвереньках и не отрываясь смотрели друг на друга. Момент неожиданности Сергей упустил. Теперь оба знали, как надо действовать. Укусив Сергея за шею, Линус, к сожалению, не задел артерию, но от крови толстая шерсть стала темной и влажной. Линус сделал несколько семенящих шагов в сторону, Сергей обернулся, продолжая следить за ним глазами.

Главное – увернуться от медвежьей лапы. Единственный удар, и все будет кончено. Даже если Линус не умрет сразу, он не сможет защищаться, когда медведь вопьется в него зубами. Линус нарезал круги вокруг Сергея, скалился и шипел.

Парадоксальным образом нынешнее положение было как минимум таким же прекрасным, как и бег по полю. Несмотря на то что медведь, скорее всего, его убьет, Линус не чувствовал страха. Крайнее напряжение и стопроцентная концентрация – да. Но не страх. Он был здесь. Он был близко, так, как никогда раньше. Никогда.

Сергей заурчал и перешел в атаку, но Линус с легкостью увернулся. Еще раз. Хотя медведь, учитывая его размеры, и был на удивление подвижным, Линус был еще быстрее. Сергей потряс головой, зарычал и поднял одну лапу, словно хотел сказать: «Дай пять!»

– Иди и дерись, трусливый мудак.

Линус оскалился, как гиена. Он успел забыть, что человеческую речь они не утратили. Голос Сергея, доносящийся из косматого рта, производил почти комическое впечатление, но Линус не позволил себе потерять концентрацию. В общем-то, перед ним стоял разъяренный медведь с острыми как нож когтями. Возможно, в Сергее было что-то от Росомахи[52], но в глубине души он росомахой не был.

Вероятно, укус Линуса ранил медведя больше, чем он предполагал. После непродолжительного кружения и безрезультатных выпадов Сергея его голова начала опускаться. Лужицы и пятна крови окрасили траву, наполняя нос Линуса металлическим ароматом. В воздухе повисло растущее внутри Сергея ощущение безысходности. Линус облизывал шерсть на правой лапе, с показным безразличием смотря в противоположную от Сергея сторону.

Краем глаза он увидел, что тот приближается, выждал до последнего момента и резко подпрыгнул. Когти Сергея проделали борозды в траве на том месте, где секунду назад сидел Линус. Он повернулся в воздухе, широко открыл пасть, целясь Сергею в шею, одновременно с этим впился когтями ему в глаза и опрокинул его до того, как Сергей успел нанести удар.

Один глаз Сергея был проколот, и Линус жевал кусок его шеи, полной богатой кислородом артериальной кровью. У него за спиной сидел ребенок и, склонив голову в сторону, наблюдал за ними, а Джокер пристроился рядом, поглаживая бровь ножом-бабочкой.

Сергей стоял, покачиваясь. Линус кусал его за задницу, за спину. Оставил на некоторое время истекать кровью, а затем запрыгнул на него и впился зубами в аорту. У Сергея больше не было сил сопротивляться. Линус сомкнул челюсти вокруг жизненно важного канала, отдернул голову назад и разделил его на две части. Кровь хлынула из Сергея в такт ударам сердца.

3

Они ушли, оставив медведя – коричневый холм посреди зелени. Линус бросил камень в колодец собственной совести и прислушался, ожидая плеска. Но так и не дождался. Камень все падал и падал. Дикие животные едва ли способны чувствовать вину. Они делают то, что велит их природа.

Алекс шел рядом с Линусом, вертя нож-бабочку между пальцами так, как не смог бы в обычном мире.

– Тело, – сказал Линус. – Что будет с телом Сергея?

Алекс щелкнул языком – Линус узнал звук по фильму – и, имитируя фальшиво-сочувственный тон Джокера, ответил:

– Бывает кислотный дождь. Иногда. Он очищает. Смывает все.

– Я видел кемпер. Как он здесь оказался?

– Понятия не имею.

Мальчик, шедший чуть впереди, повернул голову к плечу и сказал:

– Это Леннарт и Улоф. Я не позволяю, чтобы дождь их смыл. Они хорошие. Иногда я их навещаю.

На горизонте перед ними произошло едва уловимое изменение. Если раньше полоска между небом и травой была лишь чертой, проведенной ручкой, сейчас она больше напоминала линию, нарисованную тушью, и становилась все толще, пока Линус не понял, что это стена. Стена мрака.

Они продолжали идти, а линия росла, превращаясь во все более широкую траурную повязку, которая медленно вырастала из земли. Линус не мог понять, насколько она широка и высока. То, что казалось отдельным явлением, стеной, по мере приближения становилось огромным и все менее определяемым. Это был край света, за которым ничего нет.

Понизив голос, Алекс объяснил, что они рано или поздно вернутся в обычный мир, когда пройдет действие того, что они проглотили. Но возвращение будет не из приятных. Оно происходит постепенно, и время, когда ты одной ногой находишься в одном мире, а другой – в другом, мучительно. Линус должен радоваться, что избежит этого, что у них есть спутник, который приведет к выходу.

Выход.

Черная стена занимала все большую часть поля зрения Линуса и внушала трепет, который напомнил о том, как он впервые увидел Сарай. До того момента его мир был ограничен тем, что он держал в руках, и тем, что видел под ногами. Детская площадка, детский сад, песочница. Но когда ему было четыре или пять, он поднял глаза и узрел высоту и ширину домов, полностью осознал, сколько людей проживает там внутри свои жизни. Трепет.

В сравнении со стеной, которая возвышалась над ним, Сарай был ничем, и его сердце – сердце хищника – колотилось, как сердечко маленькой птички. Страх смешивался с горечью. Он не хотел покидать это место, променять обостренные чувства и гибкое сильное тело на крысиную физиономию Линуса.

Соблазн побуждал его развернуться и бежать, нестись по полю, касаясь лапами бесконечности, пока не растворится или пока его не смоет кислотным дождем. Но он поборол этот порыв. Мальчик заставил Линуса замолчать – а ведь он наверняка так же может обездвижить его лапы, остановить сердце, взорвать мозг.

Мальчик стоял у края стены. Алекс подошел к нему, Линус заковылял следом. Джокер взял руку мальчика в свою, другую протянул Линусу. То есть от него ожидается, что он пойдет на задних лапах, как цирковая кошка?

– Я пойду за вашим запахом, – сказал он.

Казалось, мальчик хочет что-то возразить или отдать приказ, которому Линус подчинился бы немедленно. Вместо этого мальчик пожал плечами, сказал «Удачи» и шагнул в стену, следом за ним пошел Алекс. Линус обернулся и в последний раз оглядел поле, ощутил свободу, которая возможна, когда нет границ. А затем, крадучись, двинулся во мрак.

 

Было неважно, закрыты его глаза или открыты. Вокруг стояла кромешная тьма, и, хотя Линус прошел всего около метра, видимость за спиной была нулевой, словно перед полем опустили плотную штору.

Он осторожно понюхал воздух и учуял запах, исходивший от Джокера, – запах пота, грязной одежды, косметики и плохих зубов. Линус пошел за ним, пытаясь с помощью слуха и обоняния создать представление о месте, в котором они находятся. Если поле было сложно оценить в отсутствие ориентиров, то мрак был еще хуже. Слух не сообщал ничего. Это могло быть как пространство космических масштабов, так и узкий звукоизолированный коридор.

От обоняния толку было больше. Слабые запахи шли издалека, но не из бесконечного далека. Пространство было большим, но имело ограничения. Здесь находились несколько человек. Кто-то живой, кто-то мертвый. А еще мыло для душа, чистящие средства, кровь. И отчетливые кольца дыма. Казалось, далеко впереди Линус уловил запах горящей сигареты, который становился сильнее, когда сигаретой затягивались, а потом ослабевал. Линус фыркнул и продолжил идти по следам Джокера.

Определить запах мальчика было непросто. Детский запах, приятная смесь земли и ванили, но под ним был другой, гораздо менее приятный. Раскаленное железо, стоячая вода и пепел. Ненависть. Тело мальчика было пропитано запахом ненависти.

Но вот запах ненависти рассеялся, и ему на смену пришел другой. Линус не знал, сколько времени прошло, но понял, что идет на двух ногах, когда споткнулся обо что-то на земле и упал лицом вниз. Он поднял голову и закричал:

– Алекс!

За время раздумий он лишился облика гепарда, а вместе с ним и крайне острого обоняния. Его человеческий голос поглотил мрак, ответа не было. Поверхность вокруг была похожа на мрамор, Линус ощупал ее, чтобы понять, из-за чего он упал. Тело. Неподвижное холодное тело. Труп. Линус поборол тошноту. Человеческий нос годился только на то, чтобы сообщить о несвежести трупа. Линус отодвинулся назад и коснулся рукой еще одного неподвижного тела. Трупный запах был повсюду, словно Линус оказался единственным живым человеком в братской могиле.

Человек. Теперь я человек.

Он погладил себя по животу и обнаружил, что снова одет в обычную одежду. Порылся в карманах и нашел телефон. Связи нет, но он включил фонарик, поднял экран над головой и посветил вокруг себя. От увиденного Линус попятился назад и чуть не упал, когда задел пятками мертвую плоть.

Сравнение с братской могилой оказалось довольно точным, хотя могилой это пространство не было. Со всех сторон Линуса окружали мертвые тела, выброшенные на черную, похожую на мрамор поверхность. Света от экрана телефона не хватало, чтобы увидеть, сколько их. Двадцать, тридцать, может, больше. Некоторым перерезали горло, другим выстрелили в затылок, у всех было что-то общее во внешности, одежде или телосложении, именно по этой неуловимой черте Линус научился определять принадлежащих к преступному миру. Вот они где. Все, кто пропал.

– А-А-А-АЛ-Л-Л-ЛЕ-Е-Е-ЕКС!

Линус ничего не мог поделать с паникой в голосе. Он заплутал в темноте, на поле смерти, и, освещая пространство экраном телефона, ожидал, что какое-нибудь тело с пустыми черными глазами поднимется и скажет: «Добро пожаловать», а потом поднимутся все остальные, и он будет окружен разлагающимися…

Движение на самом краю светового круга. У Линуса заклинило челюсти. Идут. Но фигуры, перешагивающие через трупы, были не из их круга. Алекс и мужчина со шрамами, имени для которого у Линуса не было. Икс. Они держались за руки, словно закадычные друзья.

– Выключи, – сказал Икс. – Тебя могут увидеть.

Телефон чуть не выпал у Линуса из потной руки, пока он искал сбоку нужную кнопку. Нашел – и снова воцарился мрак.

Тебя могут увидеть.

Линусу удалось убрать телефон обратно в карман. На руке он почувствовал чужую руку, которая затем схватила и сжала ему правую ладонь.

– Идиот, – прошипел Алекс и дернул Линуса к себе, так что уколы боли пронзили растянутые мышцы рук и груди.

Они недалеко отошли от груды трупов, когда Линус различил что-то впереди во мраке. Тонкий желтоватый прямоугольник. Только подойдя ближе, он понял, что это контуры дверной коробки, из-за которой пробивается свет. Как только он сформулировал эту мысль, мужчина, шедший впереди, открыл дверь.

После долгого пребывания во мраке Линуса ослепил дневной свет, ударивший ему в глаза. Поэтому Линус не заметил, что по ту сторону двери нет пола. Пролетел полметра и качнулся, когда нога угодила в глину, чуть не потерял равновесие, но смог устоять. Обернулся.

Дверь, через которую он только что прошел, была закреплена на кемпере. Это даже не был большой кемпер, наоборот, самый маленький из всех, которые он видел. Поверхность серебристая, форма напоминает яйцо. За прямоугольной дверью с закругленными углами зияла темнота. Линус провел рукой по лицу и отвел взгляд.

Хватит уже.

Последние несколько часов перевернули почти все его представления о мире и о себе самом. Казалось, голова перегрелась, как компьютер, если одновременно открыть слишком много окон. Вентиляционная система на пределе, материнская плата вот-вот расплавится. Нужно отключить систему.

Линус осмотрелся, полуприкрыв глаза. Несколько рассохшихся деревянных зданий, поле для мини-гольфа, на котором сквозь щели продирались трава и побеги. Кроме яйцеобразного кемпера было еще два других, покрытых облупившейся краской и ржавыми пятнами. Место, в котором они находились, – то ли кемпинг, то ли когда-то им было. В кустах стоял белый фургон, в котором Линус, возможно, уже ездил. Он не помнил.

Икс открыл задние двери фургона и сказал:

– Есть работа. Пойдем.

Линус попытался заставить ноги пойти к фургону, но они отказывались двигаться. Материнская плата искрила, когда нужно было сопоставить привычные действия с непривычным окружением, и поле зрения Линуса наполнилось белыми точками.

– Сорри, – еле выдавил он из себя. – Можно мне сделать… небольшой перерыв?

Мужчина смотрел, как Линус раскачивается, коротко кивнул и указал на небольшой домик метрах в десяти. Это была самая большая постройка в этом месте, но в том же плачевном состоянии, что и все остальные. Над дверью висела выцветшая табличка с надписью: «Офис». Линус, спотыкаясь, побрел туда и открыл дверь. В комнате стояли диван и два кресла, больше ничего. В углу небольшая батарея источала горелый запах и немного тепла.

Линус обернулся и увидел, как Икс и Алекс выгружают тело одного из горилл Чиво и несут его к яйцеобразному кемперу. Хватит. Линус закрыл за собой дверь и повалился на диван. Достал телефон, чтобы поставить будильник. Посмотрел на часы.

Если бы у него остались силы думать, сознание тут же запротестовало бы, когда он увидел, что с момента нахождения на поле Йервафельтет прошло четыре минуты. Четыре минуты, в течение которых он бежал по другому полю, боролся с Сергеем, шел сквозь мрак. Никакого будильника, никаких размышлений. Он уснул.

Томми

1

Случалось, Томми путал себя с Хагге. На мгновение он мог вообразить себя собственным псом. Тогда ему хотелось домой, к кормушке. Положить голову на лапы и думать о том, о чем думают собаки. Бывало, Томми казалось, что он умер. Это ощущение, обычно мимолетное и сумбурное, усилилось из-за слухов, превративших его кончину в факт: Томми Т. мертв.

По дороге от Сарая к Норртулль две концепции слились в одну. Томми Т. умер, а здесь сейчас идет Хагге. Тут же, как всегда, вмешалась логика и сообщила, что все не так, но какая разница, ощущалось это именно так.

Томми остановился, и его чуть не сбил велосипедист в ярком костюме, словно ракета из плоти и крови пронеслась по пешеходной дорожке, задела куртку Томми и, не снижая скорости, полетела дальше. В ушах у велосипедиста были наушники, на руле небольшой экран.

Меланхолия.

Вот что почувствовал Томми. Сильную и саднящую меланхолию, сопоставимую с тем, что ты умер и превратился в собаку, да еще и угрюмую собаку.

Томми обернулся и оглядел Сарай. Утренний дождь прошел, и квадраты окон на фасадах блестели в лучах осеннего солнца, которое грело настолько слабо, что могло бы оказаться светодиодной лампой. Шесть тысяч человек упакованы в четыре здания, которые вместе образуют крест, словно человек, известный ему как Икс, является порождением или самой сутью этого места, его душой, которая выкипела и оставила после себя фигуру психопата-одиночки. Сарай, вот и я.

В нынешнем состоянии все казалось Томми непреодолимым. Пузырившаяся в нем жажда мести уже иссякла.

 

Много лет назад все было бы иначе. Днями и неделями, до тех пор, пока работа не была завершена, его гнал вперед гнев или честолюбие. Теперь же движущие силы такого рода лишь изредка высовывали морды из трясины меланхолии, чтобы вскоре погрузиться обратно.

Томми вздохнул, засунул руки в карманы куртки и продолжил путь в центр. Он ощущал такую усталость и тоску, что почти получал от этого удовольствие. Томми погрузился в фантазии о том, как выкинет из спальни всю мебель, а вместо нее поставит большую корзину с одеялами и подушками. И будет заползать туда, сворачиваться калачиком, а машина мироустройства пусть дальше работает челюстями, но уже без его участия.

Звук падающей капли заставил Томми высунуть нос из воображаемого убежища и достать телефон. Он нажал на иконку «Снэпчата». Солнечные лучи падали на экран под неудобным углом, и он потерял несколько драгоценных секунд, пока заслонял телефон собственным телом. На фотографии Линус лежал на диване. Больше ничего. Потом изображение исчезло.

Чтобы удержать его в памяти, Томми закрыл глаза. Важнейшая информация, которую он только что зафиксировал, заключалась в том, что Линус почти наверняка жив. Томми повидал достаточно трупов, чтобы сделать вывод о том, что Линус пока таковым не является. Рука, сжимавшая телефон на фотографии, была не окоченевшей, а просто уставшей.

Кроме этого – ничего. Томми попытался вспомнить комнату, в которой сделали фото, но не смог, поскольку направил все внимание на Линуса. Клетчатая обивка дивана, на этом все. Линус спал на каком-то клетчатом диване. Вопрос, заданный ему Мехди, все еще был открыт: зачем? Зачем ему прислали эту фотографию?

Сложно было увидеть в этом проявление заботы, желание его успокоить. Скорее, Икс хотел сообщить: во-первых, Линус у него и, во-вторых, он знает, кем Линус является для Томми. Чего он в таком случае добивается? Если бы на полу рядом с Линусом стояла табличка: «Прекрати писать, а то…», Томми бы прекратил. Но здесь не было ни призывов, ни угроз. Просто документирующая фотография.

Томми прислушался к себе и обнаружил, что получение фото никоим образом не помогло осушить трясину меланхолии, которая плескалась у него внутри. Но зато погасла горящая точка в правом глазу. Он набрал номер Бетти:

– Привет, это я. Линус жив.

Тяжело дыша, Бетти спросила:

– Ты с ним говорил?

– Нет. Мне прислали фото. Он спит.

– Какое фото? Кто прислал?

– Тот, кто сейчас с ним рядом.

– И кто же это? Я не понимаю – кто шлет фотографии…

– Бетти, он жив. И он спит. Вот что мне известно на данный момент.

После еще нескольких похожих реплик Томми попрощался и пообещал позвонить сестре, как только узнает больше. Он убрал телефон в карман и продолжил идти. Рядом с центром Веннер-Грен он увидел растрепанного мужчину, который, покачиваясь, бродил среди деревьев в парке Белльвю. Томми захотелось спросить, не продаст ли тот ему сигарету, но он сдержался и свернул к перекрестку.

Небольшая доза никотина пришлась бы очень кстати, да и вообще доза чего угодно. От желания покурить сводило челюсти, пока Томми пытался вытащить себя за волосы из трясины, тормозящей его мысли.

Худдинге.

Эрнесто сказал, что Икс из Худдинге, и, учитывая личность Икса, скорее всего, имелась в виду больница. Амбулаторное или принудительное лечение. За неимением других зацепок можно заняться той, которая ведет в прошлое. Вероятно, поиску Линуса это не поможет, но Томми не стал бы журналистом, если бы не руководствовался чутьем, помогающим видеть полную картину и создавать контекст.

Этим инстинктом с младенчества обладают все без исключения. Дайте нам несколько круглых, треугольных и четырехугольных предметов и покажите доску с соответствующими отверстиями. Сколько детей или даже взрослых не станут вставлять предметы в правильные отверстия просто потому, что так можно? Мы стремимся создать порядок вокруг себя. У Томми это стремление было настолько сильным, что стало его профессией.

Довольствоваться половиной истории Икса, когда можно было выяснить все, Томми не мог. У него была зацепка в Худдинге. И это еще мягко говоря. Скорее, это был здоровенный крюк, а висел на нем Альбин Пальм, дипломированный психолог.

2

Имя Альбина всплыло во время работы над книгой о торговле людьми. Интервью, которые Томми брал у Аниты, перешли в дружеские беседы, и однажды она упомянула психолога: он с помощью переводчика работал с девушками, у которых из-за их жизненной ситуации сдали нервы.

– То есть добрый самаритянин, что ли? – спросил Томми.

– Нет. Если ему удается поставить их на ноги и они продолжают работать, ему платят.

– Вот ублюдок.

Анита снисходительно улыбнулась:

– Как обычно, все не так просто. Он помешал нескольким девушкам покончить с собой. В паре случаев уговорил сутенеров отпустить девушек домой. Я не говорю, что он хороший человек, но в этих обстоятельствах он делает, что может. И это оплачивается.

– Он прямо как ты.

– Да. Но у него нет моего шарма.

 

Последнее оправдалось сполна, когда Томми выудил из Аниты имя и назначил встречу под предлогом написания статьи о пенитенциарной системе.

За всю жизнь Томми, пожалуй, не встречал более сухого и безликого человека, чем Альбин Пальм. От удобных туфель на ногах до лысины на макушке он представлял собой тридцатилетнего мужчину с аурой разочарованного пенсионера. Костюм на размер больше, или скорее фигура на размер меньше. Узкие губы, маленькие глаза, худые руки, хрупкие плечи и голос, едва различимый в гуле голосов в кофейне «Эспрессо-Хаус», где они встретились.

Сутенеры, с которыми Томми доводилось общаться, в основном были крупными, накачанными парнями, с татуировками, подсознательной жестокостью во взгляде и голосами, не терпящими возражений. Альбин оказался их полной противоположностью, и, возможно, именно поэтому девушки ему доверяли.

Томми сразу перешел к делу и сказал, что история со статьей – лишь предлог, и на самом деле он в курсе дополнительного заработка Альбина. Теперь он хочет знать больше, и если Альбин будет вести себя хорошо и поможет ему, Томми, возможно, включит его в книгу под вымышленным именем.

И без того съёженная фигура Альбина еще сильнее склонилась к полу, и чашка с двойным эспрессо зазвенела о блюдце, когда он попытался поднести ее к губам.

– Что вы хотите знать? – спросил он и поставил чашку обратно, пока не пролил ее содержимое на брюки.

– Как вы начали этим заниматься, – ответил Томми. – Что вы делаете, где вы это делаете, сколько вам платят. Все.

– Не выйдет.

– Решать не вам. Если вы расскажете, я сделаю так, что никто вас не узнает и вы сможете работать дальше. Худдинге, не так ли?

– Речь не об этом. Они меня узнают. Никто, кроме меня, этим не занимается. И тогда у девушек не останется совсем никого.

Томми криво улыбнулся.

– Вы пытаетесь сказать, что делаете это из альтруизма? Вы работаете с их неудачными вложениями, исправляете ситуацию и получаете за это деньги – вот о чем речь.

Веки Альбина закрылись, словно от боли. Они казались такими тонкими и хрупкими, что Томми почувствовал укол сострадания.

– Вы жестоки, – заметил Альбин.

– Вовсе нет. Вообще-то у меня золотое сердце, прямо как у вас.

Альбин взял чашку с кофе обеими руками и проглотил ее содержимое. Затем заговорил.

Все началось с того, что к нему на терапию пришла проститутка, которая убила клиента. Когда удалось справиться с ее суицидальными мыслями, она стала умолять помочь ее подруге. Он встретился со второй женщиной после работы, одно влекло за собой другое, и со временем сутенеры начали звонить ему, если кому-то становилось очень плохо.

– Просто так вышло, – сказал Альбин. – Жуткие места. Ужасные люди. Сначала я не хотел брать деньги, они меня заставили. Несколько тысяч. Надо было отдать их на благотворительность, но я этого не сделал. Не сделал.

Через какое-то время Альбин решил это прекратить, потому что не мог больше видеть измученных молодых женщин, запертых в грязных квартирах, но ему стали угрожать. Он слишком много знал об этом бизнесе, чтобы выйти из игры. И он продолжил. Брал деньги. Продолжал.

Томми пришлось наклониться над столом, чтобы разобрать последние предложения, которые Альбин, обхватив маленькое личико худыми руками, проговорил шепотом. Он посидел так какое-то время, потом глубоко вздохнул, выпрямился и произнес с некоторым достоинством:

– Я почти мертв. Если хотите меня добить, извольте.

Томми решил, что здесь неуместна отсылка к святому Себастьяну, но все равно сказал:

– Ладно.

– Что ладно?

– Живите. Но вы должны кое-что понять.

Жадность, с которой Альбин воспринял сообщение о том, что его снимают с крючка, заставила Томми задуматься, не совершил ли он ошибку. Тем важнее подчеркнуть то, что он собирался сказать внезапно оживившемуся Альбину.

– Я окажу вам услугу, – начал Томми. – Не включать вашу историю в книгу будет потерей. Моей потерей, понимаете? И, может статься, однажды вы мне понадобитесь. Это не точно, но, если так случится, вы дадите мне то, что будет мне нужно. Договорились?

Они договорились.

Во время дальнейшей работы над книгой, в разговорах с клиентами и продавцами выяснилось, что Альбин не так уж чист. Например, он требовал больше денег за свои услуги и несколько раз приставал к девушкам, с которыми работал. Ничего грандиозного, но он не был тем мучеником, которым хотел казаться.

Так что теперь, четыре года спустя, Томми мог вообще без проблем поднять заброшенную наживку и вытащить улов.

3

– Электронные сигареты. Приходите на бесплатную консультацию.

Зазывалой была девушка в боксерских перчатках, ногой с разворота она била гигантскую сигарету. Томми заглянул в помещение за зарешеченным окном. За шатким столом сидели несколько человек и выдыхали дым, который быстро рассеивался. Все это больше напоминало Амстердам, чем Стокгольм. Томми открыл дверь.

Через десять минут он стоял на улице с электронной сигаретой в руке и флаконом жидкого никотина в кармане куртки. Продавец объяснил, что сначала надо дать жидкости равномерно распределиться по резервуару, а потом закуривать. Ду́хи сигарет прошлого щекотали язык и нёбо, пока Томми шел к платформе «Эстра-Сташун».

Он миновал цветочный магазин на углу, и тут ему вдруг захотелось развернуться и пойти в ресторан по соседству, где он часто обедал в девяностые годы. Он с удовлетворением отметил, что с тех пор там ничего не изменилось. Тот же интерьер шестидесятых годов, те же скатерти и, бог ты мой, та же официантка.

Томми заказал пиво и сэндвич с яйцом и анчоусами. Когда заказ принесли, отпил пива, нажал на кнопку на сигарете, глубоко затянулся и зашелся таким кашлем, что другие посетители обернулись и уставились на него. Он решил быть осторожнее и сильно не затягиваться. Наклонил голову, чтобы никому не мешать, и выдыхал легкие облачка дыма себе на колени.

Сработало. Превратившаяся в пар никотиновая жидкость изгнала демонов, и желание курить пропало. Томми ощущал облегчение, пока не увидел себя со стороны: вот он сидит, съежившись, как исполненный раскаяния грешник, и пытается скрыть свое курение. Электронная сигарета, в отличие от обычной, не обладала флером сомнительного гламура, и в довершение всего Томми почувствовал себя жалким. В глазах закололо, и он понял, что сейчас заплачет.

Твою мать, Томми! Всему же есть предел!

Он моргнул и со всей злости впился зубами в сэндвич. Пришлось постараться, чтобы проглотить кусок, несмотря на вставший в горле ком. Он просто-напросто не в форме. Он никогда, никогда не плакал на людях и сейчас не собирался начинать. Глоток пива, еще кусок сэндвича. Вот так.

Когда пиво было выпито, а сэндвич съеден, Томми полегчало, но затем он совершил ошибку: взял телефон и зашел в «Инстаграм» Мехди. Первым, что он там увидел, оказалось селфи, которое Мехди сделал в Сарае. Над фотографией подпись: «Изучаю самоубийство на статуе, прихватил с собой легендарного Томми Т.».

Томми не знал, насколько продуманными были эти слова, но если бы он предположил, то сказал бы: на сто процентов. «Легендарный» звучит красиво, но на самом деле это признание того, что его списали в утиль. Легендарный – это кто-то из прошлого, но и правдивость этого прошлого под вопросом. Что до «прихватил с собой», то тут все куда очевиднее. Мощный дисс, как выразился бы Мехди.

Томми увеличил собственное лицо и обнаружил, что оно вполне соответствует брошенному Мехди эпитету. Он выглядел старым, уставшим, располневшим и потрепанным. Серым. Прихватил с собой, можно подумать, на фотографии не поместилась веревка, на которой Мехди тащил легенду за собой в кильватере. Томми вышел из «Инстаграма» и наклонился вперед, уперевшись локтями в колени. Вот вам и легенда.

Он сидел, уставившись в черный каменный пол, и чувствовал, как смерть подходит все ближе. Он свое сделал, прожил свои годы, скоро его сдадут в утиль, теперь оставалось только увядание, вскоре он окончательно перестанет быть легендой, станет чем-то меньшим, ничтожным. Тем, кто когда-то был, но кого больше нет. Вот и все.

– Привет, что ты тут делаешь?

Томми поднял глаза и, возможно, он все же, не заметив того, начал плакать, поскольку перед глазами все помутилось. Контуры стоящей перед ним светлой фигуры растворялись в ореоле вокруг нее. Томми протер глаза, и ему явилась Анита в вязаном свитере цвета слоновой кости. Она погладила его по щеке и спросила:

– Ты плачешь?

Томми помотал головой. Из грудной клетки словно вырвали затычку, и вся эмоциональная муть хлынула из него наружу, оставляя после себя свободное пространство, которое медленно наполнялось светом. Раньше он никогда не сталкивался с Анитой в городе, и то, что это произошло именно сейчас, казалось неслучайным. Как судьба.

– Хорошо, – сказал он.

– Что хорошо? – спросила Анита и села по другую сторону стола.

Сейчас Томми с трудом подбирал слова, что с ним бывало нечасто.

– Съехаться. Вот это все. Хочу. Очень. Если ты еще хочешь.

Анита медленно покачала головой – это, вероятно, означало «да». Взяла со стола сигарету Томми и, вертя ее в руке, спросила:

– Что заставило тебя решиться?

– Я умираю, – ответил Томми. – И хотел бы перестать.

Линус

1

Однажды Линус видел рекламу фокусника Карла-Эйнара Хекнера. Он был одет во фрак и шел по грунтовой дороге между полями. В одной руке он держал черный воздушный шар на веревке. У него не было головы. А у шара были волосы и шляпа, но не было лица.

Именно так Линус чувствовал себя, пробираясь по лесным тропам неподалеку от Кюмлинге. Словно сознание отделилось от тела и теперь витало над плечами и управляло его движениями при помощи телепатии. Знание, которое он вынес из пыток и обучения, никуда не делось. Он – ничто в этом мире, все не всерьез, а лишь игра, в которую его посадили играть.

То, что он убил человека, его ничуть не угнетало. Конечно, тот был в обличье медведя, но, насколько Линус понял, в этом мире Сергей тоже никогда не вернется в бизнес. И все же его это не тяготило, поскольку и тяготить-то было нечего, ведь он – ничто. Растянутые после электрошока сухожилия и мышцы адски болели, но это происходило где-то в другом месте. Внутри воздушного шара все было спокойно.

Это одновременно кружило голову и доставляло удовольствие. Еще с периода полового созревания Линус ненавидел свое тело. Прежде чем заняться сексом с Кассандрой, он всегда выключал свет, и дело тут было не только в ее дряблой фигуре. Он не хотел видеть собственные выпирающие тазовые кости, тощие бедра и узкую безволосую грудь – все это возбуждало так же слабо, как и содрогания Кассандры.

Теперь это не имело никакого значения. Марионетка, которой он управлял между мокрыми елями, была просто вещью, с которой ему приходилось жить. Линус не испытывал ни стыда, ни страха. В душе он гепард – вот что важного можно о нем сказать. Он это увидел, прочувствовал, прожил.

Он спал всего три часа, и, может, это повлияло на восприятие, но едва ли оказалось решающим. Посмотрите на это тело! Температура чуть выше нуля, а оно ковыляет в промокших ботинках, футболке и легкой куртке. Оно холодное как лед, но мерзну ли я? Нет. Я не могу мерзнуть, ведь я ничто.

Линус вышел из леса на уровне забора вокруг станции Кюмлинге, перрона метро, который так и не ввели в эксплуатацию. Они с Хенриком и Матти хотели устроить туда экспедицию, посмотреть на место, где поезд-призрак «Серебряная стрела» останавливается, чтобы забрать мертвецов, но так и не собрались. Линус пошел вдоль забора в сторону станции Халлонберген, касаясь его пальцами левой руки. Замерзшие пальцы зудели, но это ощущалось словно на расстоянии. В правой руке он нес пакет с содержимым на полмиллиона. Это просто факт. В одном кармане куртки у него лежала стеклянная банка еще большей стоимости, в другом – пистолет. Забавно.

Икс выложил оба предмета на стол перед Линусом, показал на пистолет, небольшой «ЗИГ Зауэр», и сказал: «Чтобы не убегать». Затем показал на стеклянную банку: «Если придется бежать».

Ботинки у Линуса хлюпали, а он все шел вдоль ограждения и вспоминал лето, напевая самую надоедливую песню в сезоне: «I got that sunshine in my pocket, got that good soul in my feet…»[53]

2

– Скажи что-нибудь.

Полминуты Кассандра сидела, уставившись на пакет, который Линус выложил перед ней на кухонный стол. Сам он сидел напротив, завернувшись в плед. Переохлаждение и боли, несмотря ни на что, дали о себе знать, когда он наконец оказался в тепле, а брюки и футболка сохли на батарее. Пока Кассандра развешивала его одежду, он спрятал «ЗИГ Зауэр» в комод в прихожей, в который она никогда не заглядывала.

Молчание Кассандры начало его раздражать, и он повторил:

– Слышишь? Скажи что-нибудь.

Глаза Кассандры были так густо подведены черным, что она напоминала панду. Она посмотрела на него со словами:

– Это что-то новое.

Линус пожал ноющими плечами:

– Да ладно, дело только в количестве. Все то же самое, только в десять раз больше.

– Нет. В таких количествах это уже что-то новое.

Линус взял в руки сверток, он был чуть больше кирпича. Предплечья пронзил укол жгучей боли, Линус неловко выпустил сверток из рук, и тот с глухим шлепком упал на стол.

– Это килограмм, – сказал он. – Предмет. Вещь. Нам надо с этим разобраться. За труды получим сто пятьдесят тысяч. Из них тридцать тебе.

Казалось, что Кассандра наконец готова оценить ситуацию с коммерческой точки зрения, поскольку она наморщила брови и спросила:

– Ты что, теперь получаешь только пятнадцать процентов?

– Нет, тридцать. Но толкать надо по пятьсот за грамм.

– Пятьсот? Это же дешевле, чем плохая трава, а это ведь…

– Тем не менее теперь это так.

Кассандра сложила руки на груди и съежилась, словно от холода.

– Стрёмно, Линус. Адски стрёмно. Как ты можешь об этом не думать?

– Я же сказал. Потому что это неважно. Потому что весь этот мир неважен.

 

Он рассказал Кассандре все, насколько запомнил. Как его поймали, пытали, подвесили на крюк. Спасение и все, что было потом. Как его вывезли в поле, бой с Сергеем. Как пробирался в темноте, и, наконец, заброшенный кемпинг на краю поля Йервафельтет. Кассандра слушала, не перебивая и не возражая, апатично глядя на Линуса панда-глазами. Возможно, она приняла слишком много успокоительного.

– Ты ничего не хочешь спросить? – В голосе Линуса проскользнула ироническая нотка.

– Хочу, – ответила Кассандра. – Почему ты жив?

– В смысле?

– Все остальные, кто принимал участие в этом… как ты говоришь, обучении, покончили с собой. А ты нет – почему?

Пока Кассандра не задала этот вопрос, ему это даже не приходило в голову. Линус попытался вспомнить обучение, из чего оно состояло, и единственным, что удалось воскресить в памяти, был мрак и осознание того, что мрак – все, а он сам – ничто. А когда Икс положил руки ему на плечи, Линус физически ощутил, как это понимание разлилось по телу.

– Потому что он мне не позволил, – сказал Линус.

– То есть? Обучение есть обучение, насколько я понимаю. Все узнают одно и то же, и я, уж извини, знаю это уже давно.

– Нет, – сказал Линус. – Есть разные способы это узнать.

– М-м-хм. Ты теперь буддистом заделался?

Раньше саркастический тон Кассандры привел бы его в ярость или вообще уничтожил. Но Линус знал то, что знал, даже если не мог выразить это словами. Не успела она отпустить очередной циничный комментарий, как он вытащил килограмм товара, положил его на стол и тем самым заткнул Кассандре рот.

 

Теперь она сидела, сложив руки на груди, и со страхом смотрела на завернутый в пленку сверток, словно перед ней под тонким покрывалом, свернувшись, лежала кобра, напряженная и готовая к броску. Вдруг что-то произошло. Воздух вокруг нее изменился, словно до упора вывернули диммер. Она расслабилась, опустила руки и даже улыбнулась:

– Ты прав.

– В чем?

– Что это неважно. Знаешь, что я начала делать?

– Не-а.

Указательным и средним пальцами правой руки Кассандра изобразила две ножки, которые зашагали по столу.

– Я начала подниматься на крышу. До самого края. – Пальцы дошли до края стола и закачались, шелушащиеся, покрытые черным лаком ногти нависли над обрывом. – Я переступаю по сантиметру до тех пор, пока почти половина ноги не окажется за пределами крыши…

– Твою мать, Кассандра.

– Подожди. Сейчас будет самое главное. Я нахожу положение, в котором центр тяжести на самом краю крыши и хватило бы дуновения ветра в спину, чтобы упасть вперед. А потом стою и жду. Вот что я начала делать.

– Разве не ты говорила, что самоубийство типа так же бессмысленно, как и жизнь, и что ты хотя бы поэтому не станешь пытаться?

– Это не самоубийство. Я просто даю бытию шанс покончить со мной. – Кассандра взвесила в руках сверток. – И тебе нечего жаловаться. Вот о чем я сейчас подумала, и эта мысль придала перспективу всему этому дерьму.

– Я не хочу, чтобы ты этим занималась. Не хочу, чтобы ты умерла.

– Могу перестать. Если ты мне кое-что пообещаешь. Снова. Помнишь?

– Что?

– Что мы спрыгнем вместе, если не выберемся отсюда к двадцати годам.

Линус давно не вспоминал об этом обещании, которое дал в очень напряженном и нетрезвом состоянии, а теперь оно, казалось, потеряло актуальность. Осознав, что бытие бессмысленно, Линус стал более жизнерадостным, чем когда-либо. Хотя и не понимал этого.

Он не хотел, чтобы Кассандра подвергала себя такой опасности. Почему? Этого он тоже не знал. Под новым углом зрения все побуждения лишились твердой основы и стали туманными. Все течет. Поскольку слова – не более чем изданные в тишине звуки, Линусу ничего не стоило взглянуть Кассандре в глаза и сказать:

– Обязательно. Так и сделаем. Обещаю.

 

Постепенно они перешли к обсуждению логистики. Толкнуть тысячу граммов за вечер не получится. По словам Кассандры, на фасовку одного грамма уходит около двух минут, а значит, на всю партию уйдет больше тридцати часов.

– Сделаем упаковки по четыре грамма, – сказал Линус. – С такой ценой это не будет проблемой.

– О’кей, – ответила Кассандра. – Тогда десять часов. Но как ты толкнешь двести пятьдесят единиц?

Линус усмехнулся:

– Единиц, мне это нравится. Так больше похоже на бизнес. Расхаживать в костюме, проводить транзакции, сбывать единицы. Ты меня уела.

– И что? Как ты собираешься это делать?

– Поговорю с Матти и Хенриком.

– Линус. – Кассандра наклонилась над столом и вытянула руку, так что рукав свитера закатался на несколько сантиметров и обнажил сетку из тонких шрамов. Она взяла Линуса за руку и сжала в своей. – Ты относишься к этому так, словно нам надо перевезти несколько канистр с контрабандным бухлом. Ты же понимаешь, что тут другое дело, да? Как я и сказала. Такие объемы. Тяжелее только умышленное убийство.

– Меня еще нельзя привлечь к ответственности. По возрасту. И раньше меня не ловили на сбыте.

– Не думаю, что этого достаточно. Не тот случай.

Линусу не хотелось развивать эту тему, и он огляделся. Взгляд задержался на банке с тараканом на подоконнике. Он поднял банку и потряс ее. Насекомое скользило по дну, антенны что-то искали в воздухе. Линус рассмеялся.

– Вот блин! Это все тот же?

Кассандра кивнула. Линус поднес банку к глазам, изучая этот черный точный механизм, внутри которого, казалось, горит крошечный, но неугасимый огонек жизни. Он был так жалок и вместе с тем внушал уважение. Сейчас Линус его понял. Никаких проблем. Нужно было только посмотреть на самого себя, как одновременно он видел и таракана. Линус поставил банку обратно на подоконник и указал на сверток на столе.

– Все так, как ты говоришь, – сказал он. – Это единицы. Которые надо расфасовать на порции. Вот и все.

Кассандра помотала головой:

– Мы во мраке, Линус. Ничего не имею против. Но мы во мраке.

– Я видел мрак, – возразил Линус. – И это не он.

Кассандра снисходительно улыбнулась, словно он произнес что-то необоснованно претенциозное. Его куртка висела на спинке стула, и захотелось достать банку из кармана и показать ей, но он сдержался. На вид крошечный комок вязкой черной субстанции не представлял собой ничего ценного, и это было его тайной. Он точно знал, как им воспользуется, и к Кассандре это не имело никакого отношения.

И пусть у Джастина Тимберлейка в кармане солнце. А у Линуса – целый мир.

3

После несчастья с отцом Линус стал проводить больше времени на улице, поскольку в квартире стало словно затхло и липко. И мать, и отец были активными, общительными людьми и плохо подходили на роли сиделки и калеки. Воздух пропитался горем и ожесточенностью, поэтому Линуса тянуло на улицу. Во двор.

Со временем он начал общаться с двумя мальчиками, которые болтались там по схожим причинам. Хенрик учился в местной школе на класс старше Линуса, а Матти – на класс младше, правда, в первом классе ему пришлось остаться на второй год. Ему и Линусу было одиннадцать, Хенрику двенадцать. Наверное, они виделись на улице и раньше, когда были младше, возможно, играли вместе, но, только оказавшись изгнанными из собственных семей, стали друзьями и вступили в «медвежье братство».

Отец Матти был чем-то вроде местной знаменитости, но известность приобрел в связи с печальными обстоятельствами. Когда Матти было пять лет, их пудель напи́сал на пол, потому что родители Матти так напились, что были не в состоянии его выгулять. И тогда отец в приступе белой горячки сбросил собаку с балкона девятого этажа.

Одного этого хватило бы, чтобы заработать себе дурную славу, но собака к тому же упала на семилетнюю девочку, которая прыгала через скакалку с друзьями. Ее прибило к асфальту, а последствиями удара стали перелом ключицы и необратимые повреждения головного мозга. Собака скончалась сразу.

Об этом событии написали в газетах, и на форуме «Флэшбэк» началась настоящая травля. Жестокость по отношению к животным в сочетании с нанесением травм ребенку распаляла журналистов, и они пускались в детальные описания того, что, по их мнению, следует сделать с Йоккумом, отцом Матти, – его имя выяснили и старались упоминать везде, где только возможно.

Несмотря на мнение общественности, степень опьянения и отсутствие умысла сочли смягчающими обстоятельствами. Отца приговорили к году тюрьмы за жестокое обращение с животными и нанесение тяжких телесных повреждений. Он успел отсидеть два месяца, а потом его забили до смерти в тюремной комнате отдыха.

Можно было предположить, что известие о его смерти положит конец травле, но этого не произошло. Теперь всю ненависть направили на мать Матти, шлюху, которая спала с подонком. Ей звонили и писали, иногда приходили домой и под дверью шептали всякое – и тем самым превратили маму в трясущийся комок страха, который не мог встать с кровати без целого набора таблеток и уснуть без бутылки водки.

Когда Линус и Матти начали общаться, кампания ненависти уже давно переключилась на новые объекты, но мама Матти все еще почти не выходила из дома. Общалась она только с братом, когда он возвращался домой из европейских турне на грузовике. В основном она сидела дома и, опустив жалюзи, курила. Из трех мальчиков Матти больше других проводил время на улице.

С Хенриком все было совсем иначе. Прошло несколько лет, прежде чем Линус это понял, а Хенрик смог объяснить, почему и он нашел приют во дворе.

У обоих его родителей была постоянная работа в Каролинской больнице. Мать работала в столовой, а отец – в хозяйственной части. Они познакомились на корпоративе и вскоре родили двоих детей: Хенрика и его сестру Лиису, которая была младше на два года. Хенрик не знал, что именно потом пошло не так, возможно, все было не так с самого начала.

Они уходили на работу, возвращались в полшестого. Мама готовила ужин, папа читал газету. Семья ужинала. Затем родители смотрели телевизор, а в одиннадцать часов ложились спать. Вот и все. Когда Хенрик впервые описал ситуацию у себя дома, болтаясь головой вниз на лазалке, Матти его чуть не ударил.

– Да что с тобой такое? – сказал Матти. – У тебя же типа семья мечты. У Линуса батя овощ, у меня мать психопатка, а ты только… бу-бу-бу, родители идут на работу, приходят домой и смотрят ящик.

В тот раз Хенрик не смог объяснить понятнее. Понурившись, он оставил Линуса и Матти на детской площадке и пошел домой к семье-где-все-отлично.

С годами Линус лучше стал понимать Хенрика. Однажды он и Лииса одновременно вышли со двора и вместе пошли в школу. До этого он никогда с ней не разговаривал и после этой семиминутной прогулки длиной в вечность не собирался делать этого снова. Линус еще не встречал подростка, который бы производил более удручающее впечатление. Лииса походила на рыбу.

Немного выпученные глаза не выражали никаких эмоций, моргала она редко. Волосы – прямые и блеклые. Она почти все время молчала, а те немногие слова, которые все же произносила, говорились монотонным голосом, словно человеческий язык был ей чужд. Сложно было представить себе, что в ее теле вообще бьется красное сердце, а в венах течет теплая кровь.

Линус никогда не видел ее во дворе – только по дороге в школу или обратно, и, видимо, это означало, что почти все свободное время она проводит дома – это и превратило ее в амфибию, в рыбу, выброшенную на сушу.

Постепенно Линус познакомился и с родителями Хенрика, и они произвели такое же впечатление. К этому моменту у Хенрика развилась способность к абстрактному мышлению, и он стал использовать слово «холодно». Дома у него было очень холодно. И даже зимой ему надо было во двор, чтобы не сдохнуть от холода.

 

Объединившие трех мальчиков обстоятельства были разными, но результат один: каждому из них дома было плохо, и поэтому пришлось создать новый дом вместе. Нашелся и еще один общий знаменатель: дома им почти не давали денег. Линусу и Матти – потому, что денег не было, а родители Хенрика считали, что у него все есть.

Вместе эти изъяны создавали потребность в заработке и помещении. Линус уже торговал таблетками и имел связи, у Матти был дядя-дальнобойщик, который привозил домой то одно, то другое. А у Хенрика было помещение.

К каждой квартире в Сарае прилагалась кладовка в подвале. Ко всем странностям семьи Хенрика добавилась еще одна: они никогда не ходили в свою кладовку, потому что там не было более или менее… ничего.

– В смысле? – возразил Линус. – Что-то там наверняка есть. Какой-нибудь старый, ну, не знаю… кухонный стул. Какая-нибудь уродская картина.

– Не-а, – сказал Хенрик. – У родаков есть только необходимые вещи. Которыми они пользуются, пока те не сломаются. А потом выбрасывают.

– Ну а, типа, твои старые игрушки?

– У меня их было мало. Их продали. Когда я вырос.

Матти засмеялся и слегка толкнул Хенрика:

– Вот, блин, тоска какая. О моей матери можно говорить что угодно, но моя старая люлька все еще покрывается плесенью в подвале.

Хенрик пожал плечами:

– Ну, а моя – нет. Даже не знаю, была ли она вообще.

– Ну да, – сказал Матти. – Еще скажи, что спал на полу. И жрал гравий.

– Наверное, – ответил Хенрик без тени улыбки. – Ну что, посмотрим?

– У тебя есть ключ?

– Есть.

 

Кладовка действительно оказалась совершенно пустой: только нетронутый слой пыли на полу и такая же пыльная лампа на потолке. Мальчики стояли, засунув руки в карманы брюк, и представляли, как можно использовать эти шесть квадратных метров, как тут все обустроить. Словно по сигналу они сели на пол в разных углах, глядя на пространство вокруг и друг на друга.

– Пойдет, да? – спросил Линус.

– А то, – ответил Матти. – Пойдет.

Двенадцать кубиков воздуха в данный момент были наполнены пылью, которая поднялась с пола и танцевала в свете люминесцентной лампы, но эти двенадцать кубиков принадлежали им. В тот же день они нашли выброшенный кем-то ковер, а в последующие дни копались в мусоре и брошенных кладовках, пока не обустроили помещение, достойное трех братьев-медведей, которое естественным образом окрестили Берлогой.

В Берлоге стояли двухместный диван-кровать, кресло, угловой стол с маленькой беспроводной колонкой, а еще морской сундук, изъеденный личинками древоточца. Матти перекинул провод с лампы на потолке на торшер с большим абажуром, и теперь Берлога осветилась мягким светом. Тесно и идеально.

Поскольку Берлога имела непосредственное отношение к Хенрику, было неуместно использовать ее в качестве склада – вдруг они разругаются. Поэтому они нашли заброшенную кладовку поменьше и заняли ее, повесив на дверь мощный висячий замок, к которому у каждого был ключ. Когда бизнес начал развиваться, там хранили контрабандную водку, сигареты и то, что удавалось украсть из погрузочно-разгрузочных терминалов.

Торговлей лекарствами занимался только Линус, но часть выручки он откладывал в сундук, на который тоже навесили замок. И у остальных были собственные проекты, которые наполняли общий котел деньгами. Они были братьями, карху, медведями, королями Сарая.

Вместе с тем каждый из них понимал, что на самом деле они лишь мелкие сошки. В четырнадцать-пятнадцать лет они предприняли вялую попытку выделиться и набили самодельные татуировки. Парни посмотрели в Интернете, как это делается, но поскольку ни у кого из них не было склонности к искусству, все кончилось тем, что у каждого на плече появился треугольник, небрежно наколотый синими чернилами. По крайней мере, это подтверждало, что они единое целое и стоят друг за друга горой.

Пребывание Линуса в исправительном центре нанесло ущерб их бизнесу, но окончательно их пути разошлись, когда Линус и Хенрик перешли в старшую школу, а Матти получил место практиканта в фирме, занимающейся электроснабжением. Братство никуда не делось, и каждый знал, что двое других всегда помогут, но их бизнес и единство были словно незасеянное поле. Все трое скучали по тем золотым временам, когда они в легком подпитии сидели в Берлоге, слушали музыку и перебирали вырученные деньги, одновременно строя все более грандиозные планы на блестящее будущее. Ощущение, что возможно все. Им его не хватало.

4

Хенрик и Матти ответили сразу же, когда Линус написал им, что намечается кое-что интересное. Можем встретиться? Конечно. Где и когда? Линус написал «„Примавера“, через час», и Хенрик в ответ прислал смайл с нахмуренными бровями, а Матти – истекающий кровью знак вопроса, который Линус раньше не видел. Линус написал: «Все спокойно. Отвечаю». Он не был большим поклонником смайлов и в качестве иронического жеста добавил дьявола с безумной усмешкой на лице, который поднимал вверх большой палец.

Сомнения Матти и Хенрика были вполне понятны. Если в нормальных обстоятельствах три парня из южного квартала приходят в «Примаверу», считай, что они нарываются на драку. Но сейчас обстоятельства нормальными не были. Чиво назначил встречу с единорогом, и теперь его команда – трупы, лежащие в пространстве между двумя мирами. Пока еще сцена пуста, и нужно заявить о себе и застолбить место в новом списке действующих лиц.

Главная роль предназначалась Алексу, у которого были связи в северном квартале, а отец был родом из Уругвая. Вообще-то его звали Алехандро, но он перестал себя так называть, когда под этим именем начала вещать об экономике ручная обезьяна из Чили. Заручившись поддержкой Икса, Алекс подберет упавшую мантию Чиво и возьмет его бизнес в свои руки. После демонстрации силы в тренажерном зале это было вполне возможно. Слухи распространялись словно ветер, и ничего круче, чем входить в команду Икса, нельзя было придумать.

Вероятно, тот же ветер шептал и имя Линуса, и теперь он, наверное, мог показаться в «Примавере», не рискуя подвергнуться давлению. Пожалуй. Но сейчас план был такой: упрочить свое положение в северном квартале. Обозначить свое присутствие и присвоить и главные роли, и роли второго плана, прежде чем кто-то извне прознает, что кастинг открыт, нацепит на себя пистолет и явится на прослушивание.

 

Линус был в «Примавере» лишь однажды, с родителями, когда ему было десять лет. Все прошло гладко, поскольку ограничения посещения касались только людей, замешанных в бизнесе, и молодежи. Тогда Линус ничего об этом не знал, ему просто нравилось ходить в пиццерию.

Он мало что помнил, разве что интерьер в стиле Дикого Запада, пиццу, которая была слишком острой, а еще пинбол с семейкой Аддамс, в который он играл с папой. Отличный был день.

Линус остановился рядом с перекладиной для выбивания ковров, достал телефон и посмотрел на свое окно. Хотел было набрать номер, но сдержался. Если бы был хоть малейший шанс, что ответит папа, он бы позвонил. Воспоминание об игре в пинбол тронуло его. Но папа не мог говорить, и из телефона на него хлынула бы мамина истерика. Сейчас у него нет сил это слушать, надо быть начеку. Он убрал телефон в карман и пошел на площадь.

 

Латиносов, которые обычно ошивались около магазина, сейчас было не видно. В целом на площади было непривычно мало народа, словно полицейские ограждения вокруг фонтана отпугивали людей, хотя полиции в поле зрения не наблюдалось. За одним исключением: пацан лет десяти-одиннадцати фотографировал фонтан на телефон. Линус подошел к нему:

– Привет. Зачем ты его фотографируешь?

Мальчишка вздрогнул, с подозрением оглядел Линуса, решил, что тот не полицейский и не представляет угрозы, и сказал:

– А ты не слышал?

– Нет, о чем?

– Чиво, ну знаешь, тот самый Чиво. Прибежал сюда сегодня утром, подпрыгнул вот так вверх и просто… – Мальчик ударил кулаком себя в сердце. – Пронзил себя рогом прямо в грудь. Ты что, не видишь кровь?

Линус посмотрел на пятна на лбу и морде у единорога. Показал пальцем на трехметровое расстояние между рогом и землей и сказал:

– Ничего себе прыжок. Типа мировой рекорд. Как ему это удалось?

Мальчишка пожал плечами:

– Он же был вообще не в себе, сам понимаешь.

– Почему не в себе?

Пацан огляделся, желая скорее удостовериться, что его никто не подслушивает, чем дать понять, что собирается выдать ценную информацию. Линус улыбнулся. Должно быть, кто-то из его родственников тоже в деле, раз он в таком возрасте уже знает жесты. Пацан понизил голос, наклонился к Линусу и сказал:

– С ним поговорил Маска.

– Маска? Какая еще маска?

Судя по выражению лица мальчишки, разговоры с таким идиотом, как Линус, были ниже его достоинства, но он все же накрыл лицо ладонью, растопырив пальцы, как монстр в «Чужом», и сказал:

– Маска. У которого много лиц. Масок.

– Он опасен, что ли?

– Ты что, шутишь? Опаснее него, типа, вообще никого нет. Встретишь его – тебе кранты.

– Ладно, буду осторожен.

– М-м, ну давай, – снисходительно бросил пацан и продолжил фотографировать.

Линус пошел в пиццерию.

 

От запаха, окутавшего Линуса, как только он открыл дверь, засосало под ложечкой. Он не ел уже сутки, но как-то держался на том скудном запасе калорий, который был в организме, и просто на силе воли. Теперь же, когда еда оказалась в пределах досягаемости, голод напомнил о себе.

Хенрик и Матти окопались в нише в самом дальнем углу, где их было почти не видно. Линус не спешил, внимательно осмотрел место холодным взглядом, как настоящий братан. Почти полдень, обед еще не начался. Не считая Хенрика и Матти, только несколько алкашей потягивали пиво за столиком у окна.

Когда взгляд Линуса задержался на углу рядом со стойкой, что-то в его строгой осанке изменилось, и губы тронула улыбка. Пинбол с семейкой Аддамс все еще на месте. Невероятно. Просто какой-то пинбольный вариант вечного двигателя. Линус нащупал в кармане монету в десять крон, но начать игру вместо разговора с Хенриком и Матти было бы не просто не круто, а прямо-таки гадко. Они помахали рукой, и Линус пошел к их столу.

Он стерпел «медвежье» приветствие и забрался в нишу. Хенрик посмотрел время на телефоне:

– Мне нужно вернуться через сорок минут. Пришлось уйти на пятнадцать минут раньше. Вообще-то перерыв начинается…

– О’кей, – сказал Линус. – Ты торопишься. А ты, Матти?

Матти пожал плечами:

– А я взял длинный перерыв на обед.

– А что, так можно?

– Вот и посмотрим.

Из них двоих Матти изменился меньше. Лишь подрос на пару десятков сантиметров с двенадцати лет и был на голову ниже Линуса, хотя и гораздо более крепким. Непослушные каштановые волосы доходили до широких бровей, и вкупе с ясным и хитрым взглядом он походил на игрока, который появляется и начинает действовать, прежде чем остальные поймут, что происходит.

Хенрик внешне был скорее похож на Линуса: то же вытянутое лицо и сероватые волосы, зализанные гелем назад, что только подчеркивало прыщи на лбу. Ему удалось поступить в обществоведческий класс в школе в Тэбю, его одноклассники в основном жили в виллах, и теперь он так лез из кожи вон, что было больно смотреть. Свитер «Моррис» и зализанные волосы ничего не могли поделать с напряженным одиночеством во взгляде, типичном для жителя Сарая. Пальцы неугомонно бегали по лежащему на столе телефону. Линус показал на него и спросил:

– Что-то важное?

– Да нет. Просто…

– Тогда забей.

Хенрик поднял глаза и нахмурил брови в ответ на авторитетный тон Линуса. Не успел он возразить, как Линус сказал:

– Вы уже заказали?

– Не-а, – ответил Матти. – С баблом сейчас хреново, так что…

– Заказывайте что хотите. Я плачу.

Матти посмотрел на него из-под челки, усмехнулся и спросил:

– Это все печенье?

– Да, – ответил Линус. – Печенье. Закажите пиво.

 

Пока они ждали заказ, в пиццерии стало людно. Несмотря на голод, в животе у Линуса потеплело, когда вошли двое из внешнего окружения Чиво и, увидев его, сразу же опустили глаза. Очевидно, они знали, кто стоит за Линусом.

Встретишь его – тебе кранты.

Линус решил, что сейчас самое время объяснить Хенрику и Матти ситуацию, поэтому крикнул «Эй!» и жестом подозвал двух парней. Переглянувшись, они послушались. Хенрик втянул голову в плечи и прошептал:

– У тебя что, совсем кукуха поехала? Я не хочу возвращаться в школу с…

– Заткнись, – сказал Линус и украдкой посмотрел на Матти, который сидел с недоверчиво-заинтересованным видом. Парни подошли к столу, засунули руки в карманы и кивнули Линусу. Вот, в общем, и вся демонстрация. Молодые люди были на пару лет старше и выглядели довольно круто: на шее татуировки и золотые цепи. Еще вчера невозможно было представить себе, что они вообще в состоянии заметить Линуса – разве только затем, чтобы дать ему в табло.

Но власть не является властью до тех пор, пока ее не применят, поэтому Линус кивнул в сторону барной стойки и спросил:

– Этот пинбол работает?

Казавшийся наиболее суровым парень с татуировкой, которая доходила до мочки уха, задумчиво кивнул, разглядывая Хенрика и Матти, – так охотник ищет новую добычу, когда та, на которую он нацелился, оказывается занесенной в Красную книгу.

– Супер, – сказал Линус. – Тогда мне всего лишь нужна монета.

Власть властью, но главное – знать границы. Например, Линус не протянул вперед руку. Намека яснее не придумаешь, но сейчас этот риск лишний. Взгляд парня остановился на Линусе, и тот его выдержал. Не двигаясь, они смотрели друг на друга, пока в воздухе между ними молча рикошетили вопросы и ответы, а информация поступала, словно по самому быстрому вай-фаю. В конце концов парень кивнул и сказал:

– Тогда тебе придется ее раздобыть.

Так себе ответ, но Линус хотя бы не дал понять, что парню удалось отбить трудно берущийся мяч. Он с сожалением кивнул, взял телефон и сказал:

– Тогда придется набрать Алексу. Может, у него найдется. Как тебя зовут?

Глаза у парня сузились, он улыбнулся. Чаша весов колебалась. Его более уступчивый приятель уже принял решение. Прежде чем противник Линуса успел что-нибудь сказать или сделать, приятель достал монету в десять крон и положил ее на стол. Второй ему не мешал, продолжая смотреть на Линуса, тот же равнодушно взял монету и сделал жест, означающий «супер, спасибо», а потом снова повернулся к Хенрику и Матти, не обращая внимания на взгляд, который так и прожигал ему ухо.

– Блин, как я голоден, – сказал Линус. – Заказал две, но, думаю, съел бы и три.

Хенрик и Матти не нашлись что ответить, поскольку онемели от кровожадных намерений, исходивших с другой стороны стола. Линус медленно повернулся, оглядел парня, поднял бровь и спросил:

– Что-то еще?

– Нет. Не сейчас.

– Ладно, – сказал Линус. – Увидимся.

Он отвернулся, а парень еще немного посмотрел на него, а потом фыркнул и ушел.

Гейм, сет и матч.

5

Через несколько минут пиццы были готовы, и теперь Матти принял предложение выпить пива. Линус дал Хенрику сто крон и отправил его к барной стойке.

– Какого хрена? – возмутился Хенрик. – Ты что, теперь и со мной будешь разыгрывать большого босса?

– Буду. Но сейчас дело в том, что из нас только тебе уже есть восемнадцать. И тебе продадут.

– Что за фигня, кажется, тебе достаточно просто сказать, и тебе дадут все, что захочешь.

– Так это не работает. Иди уже.

Несмотря на то, что Хенрик, по его собственным словам, торопился, он поплелся к барной стойке. Линус не питал иллюзий, что его новый статус что-то значит в обычном мире, а отказ в продаже пива был бы приравнен к поражению. Чиво наверняка достаточно было бы щелкнуть пальцами, и пиво прилетело бы само, но Линус еще не достиг этого уровня. Пока не достиг.

Ни Хенрик, ни Матти не издали ни звука после стычки с латиносом, только сидели и, разинув рот, пялились на Линуса, пока им не принесли пиццы. Линус свернул свою «Капричиозу» трубочкой, откусил большой кусок, прожевал и проглотил. Матти положил руку ему на плечо и сказал:

– О’кей. И как же у тебя это получилось?

– Кое-что произошло.

– Это имеет отношение к Чиво?

Линус кивнул:

– Я там был. Он схватил меня. Пытал, подвесил на крюк. А потом меня спасли.

– Кто?

Линус долго смотрел на Матти.

– А сам как думаешь?

Матти скорчил недоверчивую гримасу и помотал головой:

– Не-не. Не-не-не. Быть не может.

Хенрик подошел к столу и с такой силой поставил пиво перед Матти, что немного его расплескал.

– О чем вы? – спросил он. – Чего быть не может?

– Линус, – ответил Матти и показал на него ладонью, словно демонстрировал цирковую достопримечательность. – Линус тут задвигает, что тот чувак с лицами, или масками, или что там у него… Типа он спас Линуса от Чиво.

– Я теперь с ним, – сказал Линус. – Вот так.

Линус снова откусил от пиццы, а Хенрик в это время усаживался за стол, глядя на свою «Акапулько», а потом пару раз сглотнул и покачал головой:

– Блин, меня сейчас стошнит. Не могу это есть. Твою мать, Линус. Зачем ты так? Я думал, тот браток из нас котлету сделает.

– Да какой он браток, – сказал Линус. – Ты не слышал, что я сказал? Я теперь с ним.

– Я не врубаюсь. – Хенрик отодвинул пиццу. – Не понимаю, о чем ты.

Матти отреагировал спокойнее, чем Хенрик, и уже съел четверть острой пиццы «Субкоманданте Маркос», запив ее парой глотков пива. Помахал рукой около рта и обратился к Хенрику:

– Это не могло пройти мимо тебя. Чувак теперь заправляет. Всем. Все, кто идет против него, кончают с собой или пропадают. И он толкает кокс, чище которого никто никогда не видал. Дядя Линуса же пишет об этом.

– У меня нет времени читать газеты, – сказал Хенрик. – Задают до хрена, так что…

– Живот болит. – Матти посмотрел на Линуса. – Говоришь, ты теперь с ним. Что это значит?

За время краткой лекции Матти Линус успел справиться с первой пиццей и уже не чувствовал голода. Вторую можно будет посмаковать. Он наклонился вперед над столом и жестом призвал остальных сделать так же. Когда головы оказались настолько близко, что можно было говорить шепотом, Линус сказал:

– Это значит. В частности. Что у меня самая мощная поддержка. Вы же видели латиносов. И еще это значит. Что у меня есть килограмм. Того кокса, о котором сказал Матти. И еще это значит. Что вы должны ссать кипятком от радости, что меня знаете.

В наступившей тишине Линус воспользовался моментом и рассказал о качестве товара и установленной на него цене. Каждый получит сотку от цены реализации за грамм, кроме того, разрешалось накинуть еще максимум сотку сверху. В целом речь шла о возможной прибыли в двести тысяч. Когда Линус назвал цифру, за столом снова стало тихо, а потом Хенрик встал и сказал:

– Мне надо обратно.

– Сядь, – сказал Линус. – Ты не слышишь, что я говорю?

– Да, – поддакнул Матти. – Сядь.

Хенрик снова сел, мрачно покосился на нетронутую пиццу и сказал:

– Все это звучит отлично и все такое, но… я вообще-то учусь в школе.

– Зачем? – спросил Линус.

– Чтобы получить образование, а ты что подумал?

– И зачем оно тебе?

– Не знаю. Видимо, чтобы поступить в университет.

– А потом?

– Найти работу. Как все нормальные люди.

– Как кто?

Хенрик заерзал, продолжая смотреть на пиццу, словно она виновата в отсутствии у него планов на будущее. Линус знал, что Хенрик понятия не имеет, зачем он учится, просто его, не особо-то и спрашивая, заставили родители. Да и оценки у него были плохие.

– Давай еще раз сначала, – сказал Матти. – Ты говоришь, девяносто процентов, ты говоришь, пятьсот за грамм, и знаешь, что я тебе отвечу? А отвечу я: полная херня. Такое качество не достать, а если бы и можно было, это бы стоило… я, конечно, не настолько в теме, но минимум две штуки за грамм. Минимум.

– И тем не менее, – ответил Линус.

– Поверю, когда сам увижу.

– Увидишь.

6

После второй пиццы живот казался Линусу слепленным из пластилина. Линус наказал Хенрику и Матти отправляться в Берлогу и ждать. Хенрик все не унимался, но в конце концов согласился прогулять оставшиеся уроки – только потому, что круто опять увидеться. Только поэтому.

Линус выждал минуту и пошел за ними, проверяя, что они не будут за ним следить и не узнают, куда он направился. Когда Матти спросил, где хранится мифический товар, Линус ответил, что ему не стоит забивать этим свою прекрасную головку.

Он не хотел впутывать Кассандру, и на то было несколько причин. Во-первых, хотелось защитить ее, оградить от возможных разборок. Во-вторых, он считал, что в целом это и требуется от хорошего руководителя – разделять два звена цепи продаж. И, наконец, худшая и самая важная причина: он не хотел, чтобы Хенрик и Матти прознали про его отношения с Кассандрой.

У Хенрика никогда не было девушки, а девушка Матти, Юлия, была одной из самых красивых на районе. Встречая такую, все оборачиваются, чтобы глазами впитать ее походку, удостовериться, что она так же привлекательна, как и лицо, которое они только что видели. Притащить жирную эмо-девку Кассандру значило бы превратить себя в посмешище, а этого Линус больше не мог себе позволить.

Парни скрылись в подъезде у Хенрика, и Линус быстро пересек двор. В лифте, поднимаясь к Кассандре, обдумывал сложившуюся ситуацию, в которой многое не мог себе позволить. Он больше не бегунок, который должен терпеть и глотать льющееся на него сверху дерьмо, но и не барыга, чтобы самому диктовать условия. Он где-то посередине, где все сводится к тому, чтобы не потерять лицо.

Линус пришел забрать килограмм, и Кассандра начала болтать без умолку, назвала его идиотом, и от нее он это стерпел, но только от нее. Может, это и хорошо. Каждому нужен кто-то, кто осмелится возразить и заставит задуматься. Он задумался. А потом спросил:

– У тебя есть старый рюкзак или что-то вроде?

Опять бессмысленная болтовня, но в итоге Кассандра бросила ему свой школьный рюкзак, который носила в средних классах. Потертый, черный, усеянный значками с надписями: «Meat is murder»[54], «Reclaim the streets»[55] и «И кишками последнего попа сдавим шею последнего короля»[56]. Последнюю она сделала сама. Линус сложил товар и застегнул молнию.

– Что будет, если кто-то у тебя это отберет? – спросила Кассандра.

– Никто не отберет.

– Как ты можешь это утверждать?

Линус достал пистолет из комода в прихожей и засунул его сзади за пояс.

– Потому что никто не отберет.

Удивительно, но Кассандра никак не прокомментировала пистолет. Просто снова успокоилась, кивнула и сказала:

– То есть мы уже там.

– Я там. А где ты, я не знаю.

Кассандра взяла в ладони его лицо и нежно поцеловала Линуса. Он закрыл глаза и ответил на поцелуй. А вот у ее губ не было никаких недостатков, даже наоборот. Они подарили ему мгновение передышки в этот непростой день. Кассандра прислонилась лбом ко лбу Линуса и сказала:

– Я с тобой.

Снова выйдя во двор, Линус чувствовал себя прекрасно. Солнце проглядывало сквозь щель в одеяле из облаков, пицца улеглась в желудке, губы еще помнили поцелуй. Он нес килограмм идеального кокса за спиной, пистолет за поясом и другой мир в кармане.

Линус вспомнил, как еще пару недель назад стоял дома на балконе. Сжимал перила, вглядывался в город и ждал, когда все начнется. Теперь не просто началось, а и того больше. Пошла движуха. Наконец он ступил на путь.

7

Придя в Берлогу, Линус сразу понял, что с атмосферой там что-то не так. Линус ожидал, что команда будет смирно ждать, когда папа принесет сладости, но Матти сидел на диване с озадаченным видом, а Хенрик съежился в кресле, и глаза его заволокла блестящая пелена.

– Что такое? – спросил Линус. – Что-то случилось?

Матти развел руками.

– У Хенке типа нервный срыв, не знаю.

– Всё в порядке, – сдавленным голосом произнес Хенрик.

– Ну, давай, – сказал Линус. – Рассказывай. Мы должны быть на одной стороне.

Хенрик махнул рукой и показал на вещи в Берлоге.

– Да просто… я так давно тут не был.

– И что?

– Нам тут было так хорошо. Пару лет. Единственное хорошее время в моей жизни. Когда мы здесь зависали. Просто вспомнил. А сейчас кругом одно дерьмо.

Хенрик чуть не плакал. Линус приобнял его плечо и сказал:

– Давай, садись на диван. И смотри.

Хенрик сделал, как сказал Линус. Для начала надо определить порядок. Линус – главный и поэтому сидит в кресле. Подчиненные – на диване, руки на коленях. Матти подвинулся в сторону, чтобы освободить место для Хенрика, но старался его не касаться, словно опасаясь, что плаксивость Хенрика перекинется на него. Он бросил косой взгляд на Линуса, показывая, что оценил демонстрацию власти.

Линус сбросил с себя рюкзак, вытащил килограмм и со шлепком опустил его на крошечный журнальный столик. Матти сложил руки на груди, глядя то на пластиковую упаковку, то на Линуса. Выпятил нижнюю губу:

– И в это я, по-твоему, должен поверить? Что это оно?

Линус отклонился в кресле назад, так что пистолет врезался в поясницу. Показал на товар:

– Если это нюхнуть. Как мощнейший оргазм, только еще лучше.

Матти хохотнул и сказал:

– Знаете, что Юлия сделала на днях?

Здесь было не место разговорам о горячей телке Матти, поэтому Линус ударил костяшками пальцев по столу, так что Хенрик вздрогнул и поднял глаза.

– Насрать, что там сделала Юлия, – отрезал Линус. – Вы должны понять, что у нас тут происходит. Попробовав это, народ просто сходит с ума и родную мать готов продать за еще одну дорожку. Я это знаю. Я толкал этот товар некоторое время, и они просто. Сходят. С ума. Это… – Линус положил руку на товар и похлопал по нему, – …килограмм. Чистой. Власти.

Речь Линуса произвела эффект. Матти посмотрел на упаковку с бóльшим уважением, а Хенрик еще сильнее вжался в кресло. Затем в голову Матти пришла мысль. Он показал на товар:

– Говоришь, ты толкал это какое-то время. Я об этом ничего не слышал. И не видел денег от продаж.

Линусу не хотелось уходить в оборону, и все же он сказал:

– Потому что я не получил денег.

– Что за хрень, это у тебя такое хобби, что ли, – толкать высококлассный кокс? Потому что это весело?

Линус театрально вздохнул и наклонил голову:

– Матти. Иногда надо доказать собственную ценность. Прежде чем тебе тоже дадут поиграть.

– Это относится и к нам с Хенке, ты это хочешь сказать?

– Нет, вам можно сразу. Поэтому завязывай с подозрениями. Ты тут со мной говоришь. Или ты мне не доверяешь?

Матти сжал губы, посмотрел на товар и медленно кивнул. В тишине Хенрик воспользовался моментом и подал голос из глубины дивана:

– Я не могу в этом участвовать. Мне жаль, но не выйдет. Мне восемнадцать. Не пойдет.

Казалось, Матти наконец пересек границу и оказался на правильной стороне. Он ударил Хенрика по колену и сказал:

– Ну-ка, соберись. Мы же это обсуждали, когда, как ты говоришь, зависали здесь. Когда нам можно будет участвовать по-настоящему.

– Это было тогда, – сказал Хенрик. – Об этом я и говорю. Те времена прошли. И мне жаль. Дико жаль.

– Что у тебя на руке? – спросил Линус.

– Что?

– Покажи, что у тебя на руке.

– А, это. – Хенрик погладил пальцами руку в месте, где была наколота татуировка. – Это была такая глупость. Выглядит ужасно.

Линус и Матти обменялись взглядами, и Матти снова похлопал Хенрика по колену, на этот раз не так дружелюбно.

– Покажи, – сказал он. – Дай посмотреть.

– Да вы что? – спросил Хенрик. – Думаете, я ее свел?

– Я ничего не думаю, – ответил Матти. – Просто покажи.

Хенрик покачал головой, глядя то на одного товарища по «медвежьему братству», то на другого и как бы спрашивая: вы это серьезно? Не найдя в их глазах ничего, кроме зловещего любопытства, он пожал плечами и стал расстегивать рубашку.

Линус был доволен. Матти подхватил его метод давления и развил его. Так ведет себя босс. Достаточно лишь намекнуть, и подчиненные сами все сделают. Требование Линуса показать татуировку было лишь внезапным озарением, но сейчас в голове оформился план. Он встал с кресла, подошел к двери и защелкнул замок.

Когда он обернулся, Хенрик уже снял рубашку и закатал рукав на футболке. На плече обнаружился неровный синий треугольник.

– Довольны?

Линус показал на татуировку:

– Что она для тебя значит?

– Она значит, – ответил Хенрик, – что было время, когда мы были очень близки. Когда казалось, что все возможно. Поэтому я ее сохраню. Навсегда. Если ты это имеешь в виду.

– Не-а, – сказал Линус. – Я не это имею в виду. Я спрашиваю, помнишь ли ты, что она значит.

– Точно, – поддакивал Матти. – Что она значит?

– Блин, как вы задолбали. – Хенрик опустил рукав футболки. – Это глупость, которую мы сделали в детстве. Мы тогда много глупостей натворили.

– А я совсем иначе это помню, – сказал Линус. – А ты так это помнишь, Матти?

Матти помотал головой:

– Не-а. Я помню, что мы пообещали всегда держаться вместе. Поддерживать друг друга. Делить все друг с другом. Противостоять остальному миру.

– М-м-м, – промычал Линус. – И ты считаешь это глупостью, Хенке?

Глаза Хенрика снова заблестели, и он всхлипнул, натягивая рубашку:

– Я только хочу сказать…

– Мне плевать, что ты хочешь сказать, – произнес Линус. – Я слышу, что ты говоришь. И можешь не надевать рубашку.

Хенрик остановился, не успев вдеть правую руку в рукав. Нахмурив брови, он следил за Линусом: тот пересек комнату и открыл ящик, в котором они хранили вещи, которые когда-нибудь могут пригодиться. В данный момент пригодился бы нож для вскрытия коробок. Линус достал его и большим пальцем выдвинул лезвие.

– Раз ты так думаешь… – начал Линус.

Хенрик фыркнул:

– Прекрати, Линус. Это не смешно.

Он говорил ровным, лишь чуть сдавленным от сдерживаемого плача голосом, но Линус заметил, что Хенрик то и дело бросает взгляд на дверь и замок на ней. Линус встал рядом с Хенриком и лезвием ножа показал на плечо.

– Когда люди женятся, – сказал Линус, – они надевают кольца. А если потом хотят развестись, кольца снимают. Насколько я понимаю, ты хочешь развестись. В таком случае ее надо удалить.

Матти, тяжело дыша, кивнул:

– Совершенно верно.

– Хорошо, что ты согласен, – сказал Линус и протянул Матти нож. – Потому что это сделаешь ты.

Матти взял нож и облизал высохшие губы. Хенрик оставил рубашку на диване, а сам начал вставать со словами:

– В эту игру я больше не играю. Вы…

Линус достал пистолет и теперь держал его в нескольких сантиметрах от лица Хенрика:

– Сел.

Хенрик снова рухнул на диван. Он и Матти уставились на пистолет, который Линус направил Хенрику в правый глаз. Все молчали. Линус призывным жестом показал на плечо Хенрика, Матти с трудом сглотнул и спросил:

– Где ты его взял? Он… настоящий?

Линус кивнул:

– Давай уже. Просто вырежи ее.

Матти посмотрел на лезвие у себя в руке, словно оно стало острее и тяжелее и из игрушки превратилось в предмет повседневного применения. Который действительно можно использовать. Хенрик больше не смог сдерживать плач, и по его щекам потекли слезы:

– Послушайте, перестаньте. Это не смешно. Перестаньте. Мне же восемнадцать, я не могу толкать этот товар. Мне же типа пожизненное дадут, и вся моя дерьмовая жизнь будет спущена в унитаз, разве вы не понимаете?

Матти сидел словно парализованный и смотрел на плечо Хенрика, где под футболкой скрывалась татуировка. Линус сделал вдох и закричал: «Режь!», так что Матти подпрыгнул и закатал Хенрику рукав. Снова увидев синий треугольник, Линус вспомнил тот бесконечно далекий вечер, когда собственными руками набил его Хенрику, и ощутил укол меланхолии. Как же это далеко. Теперь надо двигаться вперед.

Матти поднял нож, покачал головой и опустил его.

– Я не могу, – сказал он Линусу. – Сам же понимаешь?

Линус передвинул пистолет с Хенрика на Матти:

– Можешь и должен. Я приказываю.

Дуло находилось в полуметре от лба Матти. Он уставился на Линуса. Что-то проскользнуло по его лицу, и почти радостным голосом он сказал:

– Стреляй, если хочешь. Не думаю, что ты это сделаешь, вряд ли мы уже дошли до этого. Хотя я могу ошибаться. Ничего. Но резать я не буду.

Линус улыбнулся. Примерно на это он и рассчитывал. Матти был непоколебим, такого хорошо иметь в своей команде.

– Ты совершенно прав, – сказал Линус. – Я не выстрелю в тебя, зачем на тебя растрачиваться. Но…

Линус приставил пистолет к колену Хенрика и надавил так, что смял темно-коричневые дорогие брюки чинос, которые Хенрик стал носить в новой школе.

– …сюда я выстрелить могу. До этого мы уже дошли. Так что, Хенрик… – Линус посмотрел на Хенрика, который сидел, сложив руки на животе и стуча зубами от страха. – …теперь тебе выбирать. Колено или татуировка?

– Та-та-та-татуировка, но, блин, Линус… Линус…

– Завязывай с этим, – произнес Линус. – Не сработает. Ты предатель, и мне на тебя насрать. Давай, Матти, или я снесу ему колено. Я серьезно, и ты это знаешь.

Матти посмотрел Линусу в глаза, увидел, что это правда, сделал глубокий вдох, медленный выдох, а потом снова поднял нож и сказал:

– Сорян, Хенрик.

Тихим голосом он добавил, обращаясь в основном к самому себе:

– Блин, вот грязи будет…

– Ладно! – заорал Хенрик и поднял руки вверх. – Ладно, ладно, ладно!

– Ладно что? – спросил Линус.

– Ладно! Я согласен.

– Согласен на что?

– Я буду толкать твой товар! Буду!

Линус опустил пистолет, наклонился к Хенрику и прошептал:

– Тогда, наверное, не стоит так кричать.

8

– Что, мать твою, на тебя нашло?

Матти спрашивал со смесью восхищения и недоверия, приправленной щепоткой мольбы в духе «вернись к нам». Линус не рассказал о поле и не собирался этого делать. Открыться означало бы совсем потерять контроль, к тому же, возможно, об этом рассказывать нельзя, поэтому он лишь ответил:

– Просто я знаю, как обстоят дела. Вот и все.

– И тогда дают пистолет?

– В том числе. Ладно. Сейчас дело вот в чем…

Линус рассказал о логистике. В качестве теста Хенрику и Матти дадут по двадцать пять грамм. Пять пакетиков по четыре и пять по одному грамму. Сотня крон комиссионных, и максимум сотню можно накинуть сверху на каждый грамм. Пять штук дохода на нос. Линус не будет вникать в детали сбыта, но через пять дней двадцать штук должны лежать на столе.

– А кто фасует? – спросил Матти. – Ты?

– Не-а. Телка, которая заняла третье место в «Голосе» в четырнадцатом году.

– Что ты несешь?

– Что тебя это заботить не должно.

Уголки рта у Матти дрогнули, и он немного сжался, словно его ударили в живот. Если ты босс, то предсказуемо остаешься в одиночестве. Линус больше не мог рассказывать о своих делах и обсуждать их, как раньше, теперь нужно было создать себе соответствующий имидж без изъянов. Это одновременно печалило и пьянило.

С того момента, как Линус сказал Хенрику понизить голос, тот сидел на диване, зажав руки между ног и с таким видом, как будто его вывели из зоны катастрофы, предварительно закутав в термоодеяло. Он спасен, но кругом остались одни руины. Сейчас что-то произошло. Словно выпив «Рэд-булла» и наконец ощутив эффект, Хенрик выпрямился, тряхнул плечами и произнес:

– Послезавтра в школе вечеринка. Я знаю несколько человек, которые курят, и еще несколько, которые, скорее всего, нюхают.

– Ты там будешь королем, – сказал Линус. – Только предупреди их, чтобы взяли с собой бабло.

– Можно и через телефон перевести.

– Разве эти платежи не регистрируются, чтобы их можно было отследить?

– Да, но это же не гигантские суммы. Должно прокатить.

– Допустим, но я не хочу, чтобы потом ты переводил деньги мне.

– Я разберусь.

В глазах Хенрика загорелся новый огонек – на это Линус и надеялся. Пока Хенрик пребывал в апатии, Линус опасался, что шоковая терапия не удалась и ему придется иметь дело с бесформенным куском желе. Но теперь все утряслось: Хенрик согласился, и это главное. По большому счету, любая ситуация окажется нормальной, если ее принять. Не трепыхаться, не мечтать о другом, не жалеть. Принять. А потом просто двигаться вперед, постепенно, не спеша.

Линус был убежден, что оказал Хенрику услугу, вынудив его согласиться. Школа в Тэбю? Кого он пытался обмануть? Линус понимал, что чувак с мозгами может улететь из Сарая на крыльях из книжных страниц, но Хенрик не такой, да и мозги у него не те. Линус заставит его осознать ситуацию, играть теми картами, которые есть на руках, и к тому же…

– Вы должны кое-что понять, – сказал Линус. – Можете считать, что я вами командую, что я изменился, и, правда, я действительно изменился. Но на это есть причина.

Линус выдержал театральную паузу, чтобы убедиться, что полностью завладел их вниманием. Так и было. Парни смирно сидели рядом на диване, как он и хотел с самого начала, и ловили каждое его слово. Линус показал на товар:

– Такое бывает один раз в жизни, понимаете? Такое качество, такая цена, та поддержка, которая у нас есть. Мы стоим под гребаным золотым дождем, и он идет прямо сейчас. Если все сделаем красиво, потом можно будет только отдыхать и расслабляться. Получим такое адское бабло, что будем в шоколаде. Квартира, машина – не вопрос. Тусить в шикарных отелях на пляже – не вопрос. Но делать дело надо сейчас, не потом. И нельзя говорить: «Я не знаю, я боюсь». Этот шанс нам выпал сейчас, все происходит сейчас. Вы должны это понять. Я делаю это ради вас. Тоже.

Мотивационная речь Линуса сработала. Матти и Хенрик постепенно превратились в отстраненных наблюдателей и увидели перед собой картину, которую живописал Линус. До этого момента они как будто были не способны разглядеть связь между товаром на столе и радостями жизни, которые описал Линус. А теперь разглядели.

И стали перебирать все возможности, которые им откроются, когда они разбогатеют. Линус позволил себе подурачиться, побыть одним из них, все было как в старые добрые времена, и в то же время нет. Даже когда Линус шутил, что купит такую же машину, как в игре «Mario Kart», часть его сознания находилась в черном воздушном шаре и управляла им на расстоянии. Этот милый треп тоже был частью стратегии, способом заставить команду расслабиться и больше думать о сплоченности и братстве, чем о простреленных коленях.

Устав от коллективных фантазий, они немного посидели в тишине, предаваясь собственным мечтам, а потом Матти спросил:

– Как они тебя нашли?

– Кто?

– Ты же рассказывал про историю с Чиво. Но как они нашли тебя, тогда, до того? За тобой же не угнаться.

– Меня сдали.

– Что за… типа кто-то…

– Да. Кто-то. Его зовут Жестянка.

– О’кей. Что ты собираешься с этим делать?

– Рад, что ты спросил. Это следующий, как это называется, пункт на повестке дня. Хенке, ты со мной.

Хенрик не следил за разговором. Его внутренний насос фантазий работал интенсивнее, чем у других, ведь ему столько всего недоставало. Он посмотрел на Линуса заспанными глазами и спросил:

– Что?

– Мы кое-кого навестим. Того, кто меня сдал. В нынешней ситуации так больше не пойдет.

Одной из причин плохих оценок Хенрика была неспособность увидеть общий контекст и сделать соответствующие выводы. По той же причине он сейчас спросил:

– Что не пойдет?

Матти закатил глаза:

– Ты что, не слышал? Он сдал Линуса. Думаешь, братан может допустить, чтобы его сдали, как какую-нибудь шлюху?

Линус не возражал, когда Матти назвал его братаном. Пусть. Братаном становишься тогда, когда достаточно много людей считают тебя таковым. Матти, видимо, был одним из них.

Теребя худые руки, Хенрик спросил:

– Разве не лучше взять Матти?

– Матти, – сказал Линус, – сладкий как сахар, но выглядит как гребаный гангстер, а ты – нет. Поэтому со мной пойдешь ты.

Хенрик вяло запротестовал, зная, что это бесполезно. Теперь он в игре. Они вышли из Берлоги в подвал. В месте, где вентиляционные трубы сгибались под потолком, Линус встал на цыпочки, пошарил рукой и нашел лом. Потом они пошли к Жестянке.

9

После случая с Чиво Жестянка наверняка превратился в обтянутый кожей комок нервов. Его покровителя уже не было в живых, и, когда месть настигнет Жестянку, он окажется один, так что сейчас, вероятно, подозревает всех и вся. Надо было действовать осторожно, чтобы из этого что-то вышло.

Хенрик позвонил в дверь, а Линус поднялся на один лестничный пролет выше и прижался к стене. У него дома тоже был глазок, и он знал, где надо встать, чтобы Жестянка его не увидел. Товар в рюкзаке давил на лопатки, пистолет терся о кожу за поясом, лом нагрелся в руке. В груди щекотало, и Линус наслаждался каждой секундой.

Дверь не открыли, и Линус жестом велел Хенрику позвонить снова. Когда отзвучали несколько коротких звонков, внутри послышались крадущиеся шаги. Сейчас Жестянка смотрел в глазок. Хенрик сделал то, что хотел от него Линус: изобразил пантомиму, смысл которой сводился к тому, что у него есть важная информация, но он не может кричать на лестнице. Затем ухмыльнулся, вытянул губы трубочкой и беззвучно произнес: «ЧИ-ВО».

Хенрик опустил руки и выглядел совершенно безобидно. В замке провернулся ключ, и дверь на несколько сантиметров приоткрылась. Линус расслышал звон дверной цепочки, которой, как он предполагал, воспользуется Жестянка. Из квартиры послышался шепот:

– В чем дело? Ты кто?

Хенрик, вот ведь дебил, посмотрел на Линуса, чтобы получить дальнейшие указания, и Линусу пришлось броситься вниз по лестнице, чтобы успеть просунуть лом в дверную щель. Жестянка уже почти закрыл дверь, и затея Линуса полетела бы коту под хвост, если бы нижняя часть лома не оказалась тоньше верхней. В последний момент он успел затолкать ее в проем и навалился всем телом, чтобы закрепить. Теперь дверь было не закрыть.

– Привет, Жестянка, – поздоровался Линус, обращаясь к вытаращенному от ужаса глазу, который виднелся из-за двери. – Есть разговор.

Линус прижал лом к стене и еще немного, насколько позволяла цепочка, открыл дверь. Жестянка часто дышал и затравленно тряс головой.

– Я не хотел, – сказал он. – Я не виноват, меня заставили, они меня били…

– Знаю, знаю, – ответил Линус. – Если сделаешь все, как я скажу, ничего не случится.

– Я тебе не верю.

– Во что ты веришь, никого не волнует. Мне ничего не стоит сломать эту цепочку, но тогда я буду очень недоволен.

Линус продолжал играть свою роль, хотя то, что он сказал про цепочку, было ложью. Он мог лишь держать дверь открытой, но Жестянка в нынешнем состоянии едва ли способен был это вычислить.

– О чем ты хочешь поговорить? – спросил Жестянка.

– Ты меня сдал. Я хочу поговорить о том, как ты за это заплатишь. Совсем необязательно кровью. Если сейчас же откроешь дверь.

Линус недооценил Жестянку. Тот наклонил голову ближе к двери и увидел лом, дверной косяк и то, что Линусу нечего использовать в качестве рычага. Они посмотрели друг другу в глаза. Так можно стоять до посинения. Линус почувствовал руку у себя на спине и жгучую боль, когда рука выдернула у него из-за пояса пистолет.

– Открой гребаную дверь, – прошипел Хенрик и просунул дуло в щель, словно целился в открытый рот Жестянки. Линус от изумления чуть не выронил лом, но взял себя в руки и снова принял командование.

– Рано или поздно я до тебя доберусь, – сказал он. – Но тогда я буду гораздо злее. Открой сейчас, и все будет хорошо.

Несколько секунд прошли в тишине. Жестянке надо было многое обдумать. Линус и Хенрик толкались у двери, один с ломом, другой с пистолетом – в общем, ситуация некрасивая. Недовольство, о котором предупредил Линус, только нарастало. К счастью, Жестянка одумался. Дрожащими руками он снял цепочку и открыл дверь.

Жестянка сделал несколько шагов назад и теперь стоял на краю половика, покрывающего пол в прихожей. Он выглядел чудовищно. Линус знал, что Жестянка работает водителем автобуса, но в нынешнем положении ему нельзя было доверить даже самокат. Небритые и бледные пухлые щеки, редкие волосы, на лбу, словно жемчужины, выступили капли пота. Он был одет в голубую рубашку с коротким рукавом, застегнутую так небрежно, что виднелся волосатый живот, под мышками – темные пятна от пота. В правой руке Жестянка держал большой гаечный ключ, и теперь он им замахнулся.

– Ты это серьезно? – поинтересовался Линус.

– Что ты собираешься делать? – спросил Жестянка. Его глаза светились отчаянием, граничащим с безумием. Линус собирался сказать что-нибудь успокаивающее, но краем глаза снова увидел пистолет.

– Положи, или я в тебя выстрелю, – прошипел Хенрик, тоже охваченный безумием, и Линус почувствовал, как ему на щеку упала капля слюны. Он стоял между двумя психами, и это могло закончиться чем угодно.

Линус убрал с половика левую ногу, перенес вес на правую, а затем резко отвел ее назад. Половик дернулся, Жестянка приземлился на свою жирную задницу, и гаечный ключ выпал у него из рук. Линус указал на него ломом, а затем повернулся к Хенрику с протянутой рукой.

На секунду показалось, что Хенрик откажется возвращать пистолет, но затем пелена у него перед глазами рассеялась. Он заморгал, протянул пистолет и произнес:

– Ну, я просто…

– Ш-ш-ш, – сказал Линус и снова повернулся к Жестянке, который широко раскрытыми глазами уставился на пистолет. Линус повертел им перед носом у Жестянки, а затем подчеркнуто медленно засунул обратно за пояс. Жестянка сосредоточил внимание на ломе. Так же медленно, словно желая унять беспокойную лошадь, Линус прислонил лом к стене, показал пустые ладони и сел на корточки перед Жестянкой, от которого несло прошибшим его от ужаса потом.

– Дело вот в чем, – произнес Линус. – Мне надо где-то жить.

Жестянка неистово закивал, но Линусу показалось, что на самом деле он не понял, что только что услышал. Заяви Линус, что в холодильнике живет белый медведь, Жестянка закивал бы с той же готовностью. Линус продолжил:

– Поэтому я собираюсь жить здесь.

Жестянка продолжал кивать:

– Конечно, не вопрос, никаких проблем.

– Отлично, – сказал Линус. – Но ты здесь жить не будешь. Платить за квартиру, разбираться со счетами – да. Но не жить.

Жестянка смотрел на Линуса блуждающим взглядом, но кивать не переставал:

– Где… где же мне тогда жить?

– Ну, это же не моя проблема, правда? У тебя есть пять минут на сбор вещей. Не хочу больше тебя видеть.

До Жестянки наконец дошло, и его глаза забегали в поисках выхода из ситуации. Сказать что-то, пойти куда-то, что угодно, лишь бы все это было не всерьез. Он открыл и снова закрыл рот, его дыхание участилось, и Линус отметил, что, помимо всего прочего, у него отвратительно пахнет изо рта.

Хенрик прошел мимо Линуса и пнул Жестянку ногой, так что тот заскулил.

– Давай, жиртрест! – закричал Хенрик. – Ты слышал, что он сказал!

Жестянка встал на ноги и, покачиваясь, пошел в спальню. Линус сделал Хенрику знак, чтобы тот пошел с ним в гостиную.

Жестянке было за тридцать, но его представления о дизайне интерьера остались подростковыми. На стенах в убогих рамах висели постеры в жанре фэнтези, на которых полуголые пышногрудые женщины размахивали огромными мечами. Продавленный диван, большой телевизор и стеллаж в полстены с DVD и blu-ray-дисками. В нескольких местах в коллекции зияли дыры, поскольку некоторые экземпляры Жестянка продал, чтобы финансировать свою зависимость. Клочья пыли на плинтусах, засохшие пятна от пива на журнальном столе, крошки чипсов и попкорна на полу перед диваном. Хенрик осмотрелся и усмехнулся:

– Блин, ну и дыра, а?

– Хенрик.

– М-м-м?

Линус дождался, когда Хенрик повернет к нему лицо, и влепил ему такую хлесткую пощечину, что ладонь обожгла боль и заныло плечо. Раздался щелчок, словно от удара плеткой, и Хенрик упал вбок, но, прежде чем рухнуть на пол, успел подставить руку и зацепиться за стол. На глазах выступили слезы, щека стала пунцовой.

– Линус, какого?..

– Слушай сюда, – сказал Линус и встал лицом к лицу с Хенриком. – Ты никогда, ни при каких обстоятельствах, не должен ничего брать у меня, если я отчетливо не сказал тебе это сделать. И особенно…

Хенрик выпрямился и оторвал ладонь от липкого пятна на столе.

– Я бы не начал первым, если бы я не…

Линус поднял руку в знак предостережения, и Хенрик замолчал. Линус сказал:

– Ты должен делать то, что я скажу, и не высовываться. Личные инициативы не нужны, понял?

Хенрик выпятил нижнюю губу, как капризный ребенок, и положил руку на щеку, по которой ударил Линус. Он не понимал новый расклад, действительно не понимал, и Линус начал размышлять, как и где ударит его снова, но вдруг Хенрик сказал:

– Понял.

– Что ты понял?

– Что я должен делать то, что ты скажешь.

– И почему же?

Рука Линуса болела после удара, и он надеялся, что Хенрик не ответит: «Чтобы ты меня не бил», ведь тогда именно это ему и придется сделать. К счастью для обоих, Хенрик ответил: «Потому что тебе лучше знать», а это и был правильный ответ.

Линус расслабился и продолжил с того места, на котором остановился Хенрик. Буркнув: «Да уж, тут точно не Гранд-отель», он принялся изучать стеллаж с дисками – там преобладала порнуха и фэнтези. Зная о том, что Жестянка нюхает кокс, можно было сделать вывод, что этот чувак испытывает острую потребность в эскапизме. Наверняка включает в автобусе автопилот и мечтает скорее оказаться дома, в своей дыре, где дрочит и мечтает о телках в металлических корсетах.

Картина вышла такой мрачной, что на секунду Линус ощутил угрызения совести. Выгнать Жестянку – все равно что выкинуть на мороз домашнего кота, и пусть выживает как хочет. Затем Линус вспомнил о крюке, электрошоке и подгузнике. Угрызения совести исчезли, а на смену им пришло желание проучить Жестянку как-нибудь еще. Хотя если не будет ломаться, то и этого достаточно.

В отличие от Хенрика, Жестянка, похоже, все понял. Понял, что дела его будут плохи, если не подчинится. Пять минут спустя он стоял в прихожей с набитым до отказа чемоданом.

– Ключ, – потребовал Линус, и Жестянка показал на крюк, на котором одиноко висел ключ с брелоком в виде Дарта Вейдера.

– Как долго ты будешь здесь жить? – осторожно спросил Жестянка.

– Сколько потребуется. Запасной ключ.

– У меня нет.

– Есть.

– Нет.

Линус слышал, что за спиной нетерпеливо топчется Хенрик, которому на этот раз удалось сдержаться и не проявить инициативу. Жестянка начал упираться, поэтому Линус поднял с пола лом, взвесил его на руке и обратился к Жестянке:

– Смотрел «Олдбой»?

Жестянка кивнул, его взгляд притягивали заостренные концы лома, которые прекрасно подходят для вырывания зубов.

– Хорошо, – сказал Линус. – Если ты настолько туп, что не сделал запасной ключ, то заслуживаешь, чтобы тебе пересчитали зубы. Хенрик, держи его.

Хенрик сделал шаг вперед, Жестянка покачал головой.

– Ладно, ладно, – сказал он и, порывшись в кармане, достал ключ и отдал его Линусу. Ключ висел на пластмассовом брелоке с изображением девушки в бикини, которое исчезало, если брелок пошевелить.

– Ты – жалкий мудак, тебе это известно? – спросил Линус и указал ломом на дверь. – Вали отсюда, пока зубы целы.

Жестянка умоляющим взглядом посмотрел на Линуса и подошел на шаг ближе. Почувствовав его несвежее дыхание, Линус чуть было не подался назад, но устоял, потому что так поступает братан. Жестянка понизил голос, словно было важно, чтобы Хенрик не услышал.

– Слушай, Линус, – сказал он. – А можно сначала нюхнуть дорожку, совсем маленькую?

Такого поворота Линус не ждал. Он внимательно посмотрел на Жестянку и подумал, что тот сказал бы, узнай он, что за спиной у Линуса целый килограмм того, полграмма чего он сейчас просил.

– Жестянка, – ответил Линус и погрозил ломом. – Если ты сейчас не уберешься, нюхать тебе будет нечем.

Удивительно, но, только когда Линус это сказал, Жестянка принял недовольный вид. Он только что лишился жилья и большинства вещей, но, видимо, это не шло ни в какое сравнение с тем, чтобы лишиться дорожки. Чувак просто истинный наркоман. На секунду показалось, что он начнет качать права, но он взял куртку и скрипучий чемодан и, не оглянувшись, вышел из квартиры.

10

Пока Хенрик изучал стеллаж с дисками, Линус провел осмотр в квартире. На кухне не было стола, и, учитывая липкий журнальный столик, Жестянка наверняка ел перед телевизором. Кухонной утвари почти не было: Линус не нашел ни венчика, ни лопатки. Объяснение этому обнаружилось в морозилке, забитой полуфабрикатами и мороженым, мороженым, мороженым… В мусорном ведре под раковиной лежали две скомканные коробки из-под пиццы. Ничего удивительного, что Жестянка отрастил себе брюхо.

Вопреки опасениям Линуса, в ванной оказалось не так грязно. На полотенцесушителе болтался автомобильный ароматизатор в форме елки с запахом «Новый автомобиль», который смешивался с запахом чистящего средства. На двери висел календарь со «Звездными войнами», а на подоконнике ванной выстроились в ряд пластмассовые фигурки героев «Властелина колец». В груди у Линуса заныло – тяжелый печальный скрежет.

Наконец, спальня. Дыра внутри дыры. На окне тонкая красная штора, на стене разноцветная гирлянда, создающая ощущение дешевого ночного клуба. На прикроватном столике несколько книг в жанре фэнтези с яркими обложками, рядом девяностосантиметровая кровать с вязаным покрывалом. Скрежет в груди у Линуса усилился, когда он увидел белого игрушечного медведя, сидящего у спинки кровати. Словно кто-то отказывался прекращать грустный рассказ, а только добавлял новых деталей.

Линус открыл дверцу шкафа и нашел там объяснение тому, откуда у Жестянки такое прозвище. Двустворчатый шкаф был забит пустыми банками из-под пива, заботливо поставленными друг на друга. Несколько сотен штук, и, насколько видел Линус, там не было и двух одинаковых. С внутренней стороны дверцы висел написанный от руки огромный список. Столбец за столбцом названия сортов пива, напротив каждого – оценка по шкале от одного до пяти. Рядом с наименованиями, получившими пятерку, приклеены маленькие желтые звезды.

Эти звездочки стали последней каплей. Линусу сдавило грудь, будто гигантские руки отжали его легкие, словно тряпки. В глазах потемнело, и пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Горе, треклятое горе, не жизнь, а сплошной беспросветный ад и одиночество – вот и ищите тут смысл, если можете.

Тело словно превратилось в один большой гудящий колокол, в голове грохотало и шумело, когда язык колокола касался металла, и Линуса затрясло от вибраций, а на спине проступил холодный пот. Ужас. В чистом виде ужас.

Что я сделал?

Ты сделал себя сам.

Кто я?

Ты – ничто. Есть только мрак.

Линус попытался втянуть воздух в сжавшиеся легкие и обнаружил, что у него получается. Глубже и глубже, пока не смог выпрямиться. Звон колокола стих и превратился в далекое эхо, Линуса больше не трясло, пот на спине высох. Он подошел к кровати, взял медведя и бросил его в шкаф, сбив все банки, после чего закрыл дверь.

 

Когда Линус вошел в гостиную, Хенрик уже закончил рассматривать диски и сидел на диване с кока-колой и книгой фотографий со съемок «Темного рыцаря».

– Блин, ну и хата, – повторил он.

Очевидно, Хенрика так вдохновило то, что они сделали с Жестянкой, что теперь он считал себя настоящим гангстером.

– Даже не пытайся, – ответил Линус. – Все равно звучит нелепо.

Хенрик допил колу и состроил обиженную гримасу. Линусу было плевать. У него был собственный момент слабости, но он прошел. Оставались еще дела, которые надо было сделать, и на выяснения отношений у него не хватало времени.

– Мы уходим, – сказал он и пошел в прихожую. Только открыв входную дверь, Линус заметил, что Хенрик за ним не пошел. Он раздраженно покачал головой и вернулся в гостиную, где Хенрик изучал клочья пыли на полу. – Я сказал, мы уходим. Это означает, что мы уходим.

Хенрик посмотрел на него так, словно хотел что-то сказать, но не решался. Линус поманил его рукой:

– Выкладывай. Сразу.

– Ну, это самое… может, я тоже смогу здесь жить?

– Где?

– Здесь. На диване.

На секунду Линус задумался и увидел расклад, который его устраивал. Он сказал:

– Ладно. Но тогда тебе придется стать Золушкой.

Глаза Хенрика сузились. Сложно придумать что-то еще более унизительное, чем быть принцессой из диснеевского мультфильма. Он снова недовольно нахмурил брови и помотал головой.

– Что значит Золушкой? Не хочу я быть Золушкой.

– Ладно. Больше не хочешь быть моей сучкой? Если ты будешь здесь жить, тебе придется делать уборку. Мыть посуду. Стирать. Готовить.

– Я не умею.

– Что не умеешь?

– Готовить.

– А остальное? Умеешь?

– Наверное.

– Отлично. Сейчас я пойду домой, вернусь через несколько часов. И когда вернусь – здесь будет убрано. Идет?

Хенрик пожал плечами, но всем своим видом показывал, что все это ни разу не нормально. И все же ответил:

– Пожалуй.

– Ладно. Увидимся.

В последней попытке сохранить хоть какое-то достоинство Хенрик скорчил гримасу отвращения и спросил:

– И где мне взять чертов пылесос?

– Хенрик. Если ты его поищешь, то наверняка найдешь. Вместе с гребаной шваброй и долбаной тряпкой.

И Линус направился к входной двери, напевая рабочую песню мышей из старой «Золушки».

11

Поворачивая ключ в замке, Линус услышал, как мама, шаркая тапками, бежит к двери. Когда он открыл дверь, Бетти стояла в прихожей, лицо ее было пунцовым, руки сложены на груди. Под широко раскрытыми глазами виднелись темные круги, зрачки, словно лазерные прицелы, бегали по его лицу.

– Где же ты был? А? Где ты был?

– На улице.

Бетти зажмурилась от боли, и морщинки в уголках глаз стали резче.

– Знаю, что на улице! – Ее шепот срывался на крик. – Но что ты там делал? Почему не позвонил? Ты понимаешь, как мы с папой волновались? Как ты можешь с нами так поступать? Ты настолько нас ненавидишь?

Слишком много вопросов, на которые так просто не ответить. Линус сбросил кроссовки и, не снимая куртку, прошел в гостиную, где в коляске сидел папа с искаженным, непонятным выражением лица. За спиной продолжала шипеть Бетти, ее лицо было так близко, что Линус шеей чувствовал ее дыхание.

– Мы не могли спать, не могли есть, думали, ты уже мертв. Ты же всегда звонишь, почему сейчас не позвонил, я думала… думала…

Мамин голос оборвался, и она расплакалась. Что-то сдавило Линусу виски, все вокруг ощущалось таким вязким, словно каша, через которую надо пробираться, вместо того чтобы четко и бесстрастно принимать решения, на которые он теперь был способен. Линус кивнул папе, вышел на балкон, положил руки на перила. К счастью, мама за ним не пошла.

Смеркалось, рекламные щиты на крышах рядом с Норртуллем стали ярче в темноте и словно кричали еще громче. Линус схватился за алюминиевые перила.

Пошла движуха. Началось.

Он снова вспомнил, как стоял здесь несколько недель назад. Насколько все изменилось, насколько изменился он сам. Нынешний Линус был грузнее, мрачнее. Лучше. Он обернулся.

Родители смотрели на него из гостиной. Сквозь окно они ему виделись словно фигурки в аквариуме, два грустных экземпляра вида Homo sapiens, выставленные на обозрение. Папин перекошенный рот, мамины заплаканные глаза. Как в прошлый раз, Линус попытался испытать к ним нежность, и это даже наполовину удалось, поскольку он им сочувствовал.

Мрак, поселившийся в его теле, был свойственен и папе, хотя он не мог действовать, исходя из этого. В маме мрак тек расплывчатыми струйками, словно тень колючей проволокой опутывала ей внутренности. Тот же мрак, что и у него, только выражался он столь жалким образом. Вот на чем основывалось его сочувствие.

Линус вошел в гостиную, опустил руки, показал ладони, а затем сказал:

– Сожалею, если заставил вас волноваться. Я не хочу, чтобы вы переживали, и прошу у вас прощения.

Бетти собиралась что-то сказать, но закрыла рот и взглянула на мужа – он смотрел на нее с таким облегчением, какое только могли выразить его глаза. Линус подошел еще на шаг ближе и продолжил:

– Знаю, как вам трудно, как вы стараетесь. Я не всегда был тем сыном, которого вы заслуживаете, поэтому простите меня. Я вас люблю.

Когда эти слова, которых Линус никогда не произносил, из него вырвались, он обнаружил, что, во-первых, сказать их было легко, а во-вторых, по большому счету, это правда. Слова – лишь звуки, которые издает тело для достижения определенного эффекта, но менее правдивыми они от этого не становятся. Почти. Он не был уверен, что любит мать, но сочувствовал ей, и этого вполне достаточно.

Желаемый эффект был достигнут. Бетти зажала рот руками, из глаз текли слезы. Ее тело вздрогнуло, словно от внезапного порыва ветра, плечи затряслись, когда она, всхлипывая, попыталась сдержать плач. Пробормотав: «Извините, мне надо…», мать ушла в спальню и закрыла за собой дверь.

Если бы Линус, как уже случалось прежде, подслушивал под дверью, он бы услышал, как отвинчивается пробка бутылки, а затем «Бейлис», булькая, переливается в бокал, после чего следуют глотки. Благодаря недавно обретенной проницательности Линус понял, что мама и в этом похожа на него. Слишком сильные эмоции, будь то счастье или горе, часто приводили к катастрофе, и их надо было подавлять. Вот она и занималась, как говорится, самолечением. С помощью «Бейлиса».

– И-и-ину-у-у…

Из уголка папиного рта на плечо текла струйка слюны. На столе всегда стояла коробка с салфетками, и Линус достал одну и вытер папе щеку и рот. Затем подошел к комоду и взял фотографию, на которую хотел посмотреть папа в последний раз, когда они были наедине. Линус сел на диване рядом с коляской, поставил фото папе на колени и повернул так, чтобы ему тоже было видно.

Папа в костюме жокея обнимает жену и сына. В лучах солнечного света. Линус не помнил именно этот момент, но помнил, что́ ощутил, когда увидел, что папа выиграл заезд. Верхом на лошади сидел его папа, и он пересек финишную черту раньше остальных. Среди тысяч зрителей только у него был папа, который только что победил. Поэтому он чувствовал себя особенным, избранным.

Глядя на фотографию, Линус не испытывал почти никаких эмоций. Вот он, папа и мама девять лет назад или около того. Тогда ситуация была одна, сейчас – другая. Все изменилось, он сам изменился.

С папой все было иначе. Он рыдал в голос. По щекам текли слезы, из носа – сопли. Линус вытирал папино лицо салфетками, гладил его по голове и шептал, словно обращаясь к ребенку: «Ну, ну…» Папа не мог ни что-то сказать, ни сделать, и к нему Линус испытывал ту нежность, которую никак не мог испытать к маме. Когда папа успокоился, Линус сел перед ним на корточки и положил руки ему на колени.

– Папа, когда-нибудь мы отправимся в путешествие – только ты и я.

Папа сделал едва заметное движение головой. Линус знал, что оно означает отрицательный ответ. Папа произнес:

– Н-н-не-е-е м-мо-о-огу. П-про-п-пар-п-пр…

Линус не стал ждать, когда папа произнесет «парализован» или «прости». Достал из кармана стеклянную баночку, показал ее папе, затем потряс, и вязкая черная субстанция поползла по стенке.

– Сможешь, – сказал Линус. – Обещаю.

Томми

1

Томми провел день, укладывая вещи в два чемодана. Было непросто решить, сколько вещей взять к Аните. Возьмешь слишком мало – решат, что ты не принимаешь весь проект всерьез, а вызвать фургон и загрузить туда все – уже чересчур, так можно ее просто-напросто напугать. Да и самого себя тоже, если честно. Так что Томми выбрал середину и взял два больших чемодана, словно путешественник, который решил задержаться на одном месте на долгое время.

Хагге беспокойно бродил вокруг и следил за действиями хозяина с вопрошающим взглядом, словно боялся, что Томми собирается уехать без него. Томми заверил пса, что этого не произойдет.

– Ты поедешь со мной, дружище. Тоже будешь жить у Аниты.

Услышав имя Аниты, Хагге прижал уши. Этого Томми не понимал, и его грызло беспокойство. Хагге не раз доказывал, что хорошо разбирается в людях, но оба раза, когда бывал дома у Аниты, реагировал негативно, нервничал и хотел поскорее уйти. Во второй раз Томми пришлось затаскивать его в прихожую через порог.

Конечно, это не значит, что радар Хагге засек тщательно скрываемую недоброжелательность Аниты, дело могло быть в чем угодно. Может, ему что-то не нравилось в самой квартире. Например, запах стеарина и благовоний был невыносим для чувствительного собачьего обоняния, а закрытая дверь в неизвестную комнату вызывала подозрения. Нелегкая щенячья жизнь Хагге отразилась на его характере. Попав в новое место, он всегда начинал тщательно изучать территорию, вероятно, чтобы убедиться в ее безопасности. В комнату его так и не пустили, хотя он царапал дверь здоровой передней лапой, и это могло стать причиной беспокойства.

Когда в полпятого позвонила Бетти, чемоданы были почти собраны. Томми весь день проходил с телефоном в переднем кармане брюк, чтобы тут же среагировать, если придет сообщение, фотография или если кто-то позвонит. Томми ответил сразу.

– Привет, как дела?

– Он дома, – сказала Бетти. – Он вернулся домой.

Томми опустился в кресло и выдохнул. Весь день у него было ощущение, что он ходит в рубашке, которая мала ему на два размера и сдавливает грудь. Теперь пуговицы лопнули, и он снова смог дышать.

– Он сказал что-нибудь о том, что он делал, где был?

– Ничего не говорит, – ответила Бетти и сделала глоток. Томми был настолько уверен, что она пьет ликер «Бейлис», что почти чувствовал запах сквозь телефон. Бетти продолжила дрожащим голосом:

– Хотя нет, кое-что говорит. Но совсем другое.

– Что другое?

Стало тихо, Бетти сделала еще глоток и сказала:

– Томми, мне страшно.

– Почему? Из-за того, что он сказал?

– Да. Он говорит, что любит нас. Жалеет, что был плохим сыном. Хочет попросить прощения.

Томми засмеялся:

– Большинство мам вряд ли испугались бы на твоем месте.

– У большинства мам сын не Линус.

Томми тут же пожалел, что отмахнулся от опасений сестры. Ведь знал же, что она права. Проявление нежности, мягко говоря, не самая характерная черта Линуса. Томми заговорил серьезно:

– И что ты думаешь?

– Ничего не думаю. Но такое чувство, что… он нас бросил. И с опозданием прощается. Думает, я не понимаю. Но я понимаю. И мне страшно. Потому что я не знаю, где он.

Томми не раз поражался проницательности сестры в критических ситуациях. Обычно Бетти словно носила ментальные шоры, становясь замкнутой, предвзятой или даже безумной, но, как только начинало пахнуть жареным, шоры падали, и у нее открывались глаза на происходящее и находились слова, чтобы описать увиденное.

– Чем я могу помочь?

– Да как обычно, – сказала Бетти с отчаянием в голосе. – Поговори с ним. Может, у тебя получится узнать, чем он занимается.

– Поговорю. Но не сегодня.

Повесив трубку, Томми остался сидеть в кресле. Хагге свернулся калачиком у его ног, довольный тем, что связанная с переездом подрывная деятельность прекратилась.

Он нас бросил.

Томми понимал, что имеет в виду Бетти. В любых отношениях есть элемент движения: сближения или удаления. Невозможно сблизиться настолько, чтобы достичь симбиоза, но зато запросто можно отдалиться настолько, чтобы стать чужим человеком. Тем, кто бросил. Вот что, по мнению Бетти, произошло с Линусом.

Икс.

Человек, скрывающийся за маской, умеет быстро менять отношение людей к жизни. Насколько известно Томми, Линус провел несколько часов рядом с этим человеком. Что было сказано, что было сделано? Томми многое бы отдал, чтобы узнать.

Он еще глубже погрузился в кресло, еще дальше заглянул в лабиринт фактов, намеков и возможностей. Хагге улегся животом на его ноги и довольно урчал, и вдруг Томми вздрогнул и рывком сел. Взмахнул руками, словно отдергивая невидимую штору, и громко сказал:

– Хватит!

Как приятно было бы вернуться к прежней жизни: размышлять сидя в кресле, пока не начнет урчать в животе, а потом разогреть в микроволновке какой-нибудь полуфабрикат. Но сейчас он находится в движении, и ему предстоит сближение. Под жалобные протесты Хагге он закрыл чемоданы и вынес их из квартиры, после чего пристегнул к Хагге поводок и вывел его за собой. Не успел Томми-в-кресле возразить, как Томми-в-движении уже запер входную дверь, подогнал машину и погрузил туда Хагге и чемоданы.

Томми не верил в глупости о «новой жизни», которую, как утверждала желтая пресса, начала та или другая знаменитость. У каждого из нас есть своя маленькая вялая жизнь, которой надо распоряжаться, и весь вопрос в том, стоит человек на месте или находится в движении. Томми начнет свое движение сейчас. Ближе к Аните.

2

Поскольку Анита всегда старалась контролировать все и вся, она обычно называла проституцию собственным «выбором», а не ситуацией, до которой она постепенно докатилась. Когда ей перевалило за тридцать, у нее был такой порядок во всех документах, что о решении продолжать эту деятельность можно было говорить как о продуманном, но до того момента ее история была более туманна.

Отец Аниты ушел из семьи, когда ей было три года, а ее старшей сестре Ульрике – пять, но об этом Анита рассказывать не любила, это же так банально. Анита знала много женщин, продававших собственное тело, и две из трех росли без отца. Выбирая жизненный путь, Анита не хотела мириться с мыслью, что ею управляют силы, которыми она не в состоянии управлять, что она станет одной из тех, да еще и жертвой. Поэтому вешала лапшу на уши, рассказывая байки о детстве в любящей семье в Катринехольме, в которых правдой было только название Катринехольм.

Впервые она продала свое тело за год до окончания школы. Она уже спала с несколькими парнями: сплошные стоны и пыхтение по пьяни, без изысков. Совсем другое дело – сестра, которая превратилась в одну из самых красивых девушек в городе, за ней ухаживали, дарили подарки, катали на новых машинах мальчики постарше. Анита думала, что у Ульрики-то все наверняка было бы по-другому, подпусти она их поближе.

Однажды вечером Анита с двумя школьными подругами пошла в бар в отеле на привокзальной площади. Через час распития пива и шотов подруги убежали танцевать, а Анита осталась за столом караулить их сумки. К ней подсел мужчина. Она покосилась на него, решила, что выглядит он неплохо для своих тридцати с небольшим, и демонстративно отвернулась.

– Привет, – поздоровался мужчина. – Вот кого оставили за сторожа.

Анита была пьяна, но не настолько, чтобы алкоголь заглушил непреходящую печаль, гложущую ее сердце, из-за которой она становилась жесткой и серьезной. Не глядя на мужчину, она сказала:

– Даже не пытайтесь. Вы слишком стары.

– Знаю, – ответил мужчина. – Позволь мне только сказать, что ты здесь самая красивая девушка. Парни должны виться вокруг тебя, как осы вокруг куска сахара, а не бросать в одиночестве.

Анита не привыкла, чтобы с ней так разговаривали, и, сама того не желая, улыбнулась:

– Так вы – оса?

– Скорее, пчела. Могу дать тебе мед, если захочешь.

Теперь Анита повернулась к мужчине и разглядела его как следует. Костюм, гладко выбрит, хорошо подстрижен, худые руки, ухоженные ногти. Предположительно, бизнесмен, здесь проездом. Она посмотрела ему в глаза и сказала:

– Приятно слышать комплименты и все такое, но… у вас нет шансов. Попробуйте с кем-нибудь вашего возраста. Наверняка получится.

Мужчина наклонился ближе, и она уловила аромат дорогого лосьона после бритья.

– Но сейчас я хочу тебя. Получишь полторы тысячи.

– Что вы сказали?

– Ты слышала, что я сказал. Обещаю, никаких грубостей и извращений. Тебе понравится. Я буду нежен.

– Послушайте, не знаю, что вы себе думаете, но…

– Ничего не думаю. Я понимаю. Обычно ты этим не занимаешься. Но я буду ждать тебя. Снаружи. У фонаря.

Мужчина кивнул в сторону фонаря рядом с вокзалом, и Анита не смогла туда не посмотреть. Она уже повернулась, хотела сказать мужику, что ловить ему нечего, но тот уже поднялся, тепло ей улыбнулся, а затем направился к выходу.

Когда вернулись подруги и поинтересовались, с кем она разговаривала, она ответила, что этот мужик раньше встречался с ее сестрой. Подруги купились, и Анита бросила быстрый взгляд на мужчину – он действительно ее ждал, оперевшись на фонарный столб. Вообще-то он был похож на парней, которые катали Ульрику на своих «ауди» и БМВ, только на пару лет старше. Определенно не так Анита представляла себе… завсегдатая публичных домов.

В течение следующего часа Анита все чаще посматривала в сторону вокзала. Стоял ноябрь, температура чуть ниже нуля. Мужчина наверняка мерзнет там в своем элегантном, но довольно тонком пальто. Она поняла, что беспокоится: а вдруг он сдастся и уйдет?

Полторы тысячи – большие деньги. В те редкие месяцы, когда мама сводила концы с концами, Анита получала триста на карманные расходы. Случалось, что Ульрика, работавшая в кафе, совала ей в руки сотню, но на этом все. Полторы тысячи – это больше, чем Анита когда-либо держала в руках. И к тому же…

Ей было интересно, ее тело хотело знать, каково спать с кем-то, кто знает, что надо делать, и не станет обращаться с ней как с доской, в которую надо вбить гвоздь, с кем-то… нежным. С другой стороны, мужик мог оказаться самым жутким извращенцем, который достанет цепи и кожаный дилдо, как только ее заполучит. Но в это Анита не верила. Она знала, что рано или поздно пойдет к нему, так что можно уйти прямо сейчас, пока подруги заняты пьяными танцами под «Living on a prayer»[57].

Она забрала в гардеробе дешевенький пуховик, и, пока шла через парковку к мужчине – он, увидев ее, просиял, – на ум пришло словосочетание «малолетняя шлюха». Малолетняя шлюха в бесформенной куртке, шлюха-наркоманка, блюющая на канализационную решетку, – карьерный путь ясен. Анита отчетливо видела себя со стороны – попка, ноги в обтягивающих джинсах, – видела, как приблизилась к мужчине и прошептала:

– Где вы живете?

– В отеле, я…

– Какой номер?

– Двести три.

– Ждите там.

Она прошла мимо, не глядя на него, и вошла в зал ожидания. Если ее и видели из ресторана, предположить наличие договоренности было невозможно. По крайней мере, Анита на это надеялась. Она осталась довольна, что справилась со всем так быстро и профессионально.

Как настоящая профессиональная шлюха.

Короткий смешок. Она нервничала. Спина между лопатками горела, между ног пробирал холод. Не очень-то хотелось, чтобы мужчина засунул в нее свой затвердевший кусок мяса, но отчаянно хотелось ласк и комплиментов. Он ждал на морозе и был готов заплатить большие деньги, чтобы получить доступ к ее телу. Она чувствовала себя одновременно ценной и ничего не стоящей, и эта путаница сбивала с толку и заставляла наматывать круги по мраморному полу зала ожидания. Она не дура. И понимает: если сделает это, то перейдет черту и станет совсем другим человеком.

И что?

Насколько ей нравится быть собой? Что у нее есть такого, что она боится потерять? Ноль, ничего, не считая игрушечного кролика, которого подарил папа, когда ей исполнилось три года, за несколько месяцев до того, как бросил их. Как. Чертовски. Пафосно. В номере 203 хотя бы сидит кто-то и ждет ее, этот кто-то ее оценил, пусть даже и видит в ней только товар.

только товар

Выйдя из здания вокзала и направляясь к отелю, она повторяла эти слова про себя, прокручивала их в голове, как мантру: только товар. В этом даже было какое-то освобождение, какая-то простота. Она вошла в отель, дождалась, пока девушка на ресепшене ушла в заднюю комнату. И прокралась наверх по лестнице.

только товар

Пусть это произойдет. Пусть будет, что будет. Хотя бы заработает на новую куртку. «Монклер». Они наверняка слишком дорогие. Она постучала в дверь номера 203.

3

В начале седьмого Томми свернул с шоссе Е18 к району Бергсхамра. Ему было боязно, и признаваться в этом даже самому себе ужасно не хотелось. Живот казался аквариумом, наполненным веерохвостами, в котором кто-то водил сачком. Рыбки, обычно вялые, теперь метались по аквариуму, касаясь стенок мягкими плавниками и стараясь, чтобы их не поймали.

Томми пытался утешить себя тем, что не каждый день с кем-то съезжаешься, а с ним это вообще не случалось прежде, и поэтому тревога оправданна. Отлично придумано, но помогало это слабо. Томми припарковался у заведения, напоминающего бар, надел на Хагге поводок и вошел.

– С собакой можно? – спросил Томми мужчину за барной стойкой, который был полностью погружен в телефон. По раздраженным движениям его пальцев Томми догадался, что тот играет. Мужчина кивнул, не отрывая глаз от экрана.

– Двойной «Фэймос граус», когда закончится игра, – сказал Томми и опустился на барный стул. Хагге сидел на полу у его ног и смотрел на него взглядом, означающим: ты в курсе, что обращаешься со мной как с собакой? Томми получил свой виски, выпил и заказал еще один.

Мужчина тут же налил в пустой бокал и дежурно спросил:

– Тяжелый день?

Томми внезапно захотелось поделиться своими заботами с незнакомцем. Он отпил виски и сказал:

– Вообще-то, наоборот. Но и со счастьем бывает нелегко справиться, если к нему не привык, ведь так?

Томми мог поклясться, что услышал, как Хагге у него в ногах вздохнул. Мужчина за стойкой посмотрел наверх, и что-то в его осанке изменилось. Томми отлично понимал, что это означает: его узнали. Все, что он скажет, начиная с этой секунды, будет собрано в особый файл под названием: «То, что Томми Т. выложил по пьяни». Множество таких файлов уже висело на форуме «Флэшбэк». Возможность довериться незнакомцу исчезла, поскольку он сам уже не был незнакомцем. Он был, мать его, Томми Т.

– В смысле? – спросил мужчина с более искренним интересом.

– Выиграл в футбольную лотерею, – ответил Томми. – Освобождение от наказания за побои на всю оставшуюся жизнь.

Мужчина нахмурил брови:

– Что это за лотерея такая?

– Тотализатор. Что же еще?

Одна секунда. Две секунды. Затем до мужчины дошло, и он разразился смехом, который явно не соответствовал качеству шутки. Томми выпил второй бокал виски, заплатил, оставил щедрые чаевые и позволил Хагге потянуть себя к двери. Когда они снова сидели в машине, Томми опустил лоб на руль. За весь день он почти ничего не ел, и виски уже ударил в голову.

– Надо было купить цветы, – пробормотал он. – Да, Хагге? Конечно, надо было купить цветы?

Хагге фыркнул. Ну конечно. Стопудово проблема именно в этом.

– А что тогда? – спросил Томми. – В чем проблема? Чего же я так дико – тебе-то я могу в этом признаться – так дико боюсь?

Он знал. В глубине своего рыбьего сердца он все прекрасно знал. Он боялся наготы. С чисто физическим страхом он боролся воздержанием, но страх обнаженной души – нечто совершенно другое.

С Анитой он был более расслаблен, чем с кем-либо, а Томми Т. почти не появлялся в ее квартире. И все же он понимал, что в каком-то смысле и с Анитой играет роль, сохраняя что-то трудноопределяемое, что быт и рутина в противном случае медленно, но неизбежно перемелет. Анита увидит настоящего Томми, и самое ужасное, что он и сам не знает, кто это. Может, просто кусок дерьма, который своим появлением заставит Аниту зажать нос и убежать прочь.

Томми-с-Анитой – его последнее положительное представление о себе самом, и в случае его утраты останется только Томми-в-кресле, а это – считай, что ничего. Страшно потерять и так немногочисленные остатки самоуважения.

Томми поднял голову с руля и посмотрел на Хагге, который, не отрывая глаз, наблюдал за ним с пассажирского сиденья. Томми улыбнулся и сказал:

– Прости, дружок. Думаю, для тебя это слишком. Или у тебя тоже есть представление о самом себе? Может, и ты сомневаешься в том, кто ты есть?

Хагге выглядел так, словно действительно обдумывает этот вопрос, и Томми всерьез испугался, что Хагге сейчас откроет рот и скажет: «Я чувствую себя немецким догом в теле мопса, вот откуда мои постоянные депрессии». Это все виски. Томми завел машину и медленно поехал к дому Аниты.

 

Томми нравился район Бергсхамра. Словно послевоенный пригород к западу или югу от Стокгольма обрел ноги и отправился на север, где окончательно осел и остался анклавом заповедных пятидесятых, пока все вокруг интенсивно застраивалось. Здесь, в тени высоких сосен, среди асимметричных низкоэтажных домов царил покой.

Томми припарковался около подъезда Аниты. Хагге не желал вылезать из машины и всячески упирался, когда Томми пытался стащить его с сиденья.

– Давай же, дружок. Теперь будем жить здесь. Мы справимся с этим вместе, да?

Поведение Хагге говорило «нет» так же ясно, как если бы он помотал головой. Томми проигнорировал его жалобные протесты и взял пса на руки. С трудом открыл дверь в подъезд – Хагге то и дело сползал с рук, – дошел до двери Аниты и позвонил. Послышались приближающиеся шаги. Томми сделал глубокий вдох и успел нацепить на лицо улыбку, прежде чем Анита открыла дверь.

Он сразу заметил, что и она для храбрости выпила пару бокалов виски, а в ее глазах разглядел тот же страх, который мучил и его самого. Хагге перестал сопротивляться и висел у него под мышкой, словно мешок картошки.

– Ну, – начал Томми и подбросил Хагге на руках. – Вот и мы.

– Да, – сказала Анита. – Вот и вы.

4

Мужчина из номера 203 оказался не таким уж и нежным и прекрасным. Для Аниты этот опыт не сильно отличался от того, что она переживала раньше, те же толчки и пыхтение. Тем не менее был один довольно длительный момент, который показался ей вполне сносным. Когда мужчина медленно раздел ее, а затем осыпал комплиментами, ласкал и целовал ей разные части тела. Если бы Анита не была так занята мыслью о том, что в этот миг пересекает определенную границу, она, возможно, смогла бы получить удовольствие и даже возбудиться.

Однако этого не случилось. Анита как будто покинула собственное тело и только с пьяным изумлением наблюдала со стороны, что с ним делают. Губы покрывают поцелуями ее бедра, пальцы касаются ее ног. Все равно что наблюдать, как кто-то вступает в интимные отношения со статуей, и единственным удовлетворением ей служило абстрактное знание о том, что эта статуя – она сама. Что ее ценят.

Анита лежала, глядя в потолок, пока мужчина был занят своим делом. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Больно ей не было, неприятным она бы это тоже не назвала, просто ужасно однообразно. Когда он на минуту сбавил темп, она чуть не уснула. Затем мужчина снова ускорился, а потом его охватила судорога, он взвыл, и все было кончено.

Мужчина спросил, понравилось ли ей, и она ответила, что очень. Пока он был в ванной, она оделась, села на край кровати и принялась ждать. Она чувствовала опустошение и ту же грусть, что и раньше, не больше и не меньше, но грусть окрасилась каплями страха, словно приближалось что-то темное и бесформенное, а она не могла определить, что это.

Мужчина вышел из ванной, достал бумажник, отсчитал три пятисотенных купюры и протянул ей. Анита посмотрела на деньги. Потом на мужчину. Он помахал купюрами, призывая взять их, он был из тех, кто держит свои обещания. Она взяла деньги двумя пальцами, встала и, скомкав, положила их в передний карман джинсов.

Бесформенное обрело форму. Теперь она шлюха. Слово, которым бросаются старшеклассники, слово, которое пишут в туалетах. ШЛЮХА. Просто слово, но теперь оно было частью ее плоти. Она трахалась за деньги. Она – шлюха.

Не взглянув на мужчину, Анита вышла из комнаты и пошла по коридору. Купюры казались неестественно большими и терлись в кармане, новая мысль не давала покоя. Ноги, переступающие по ковровому покрытию, это ноги шлюхи, и, дойдя до лестницы, она подумала: смотри, вон какая шлюха идет по лестнице.

На улице шел снег. Маленькие зернистые хлопья кружились в воздухе и падали ей на лицо.

Лицо шлюхи.

Она потерла глаза и набрала полные легкие холодного воздуха. Вообще-то пора с этим заканчивать. Ей заплатили, и заплатили хорошо за то, что раньше она делала бесплатно. Сколько времени на это ушло? Минут пятнадцать? Шесть тысяч в час. Она засунула руки в карманы куртки и пошла домой.

Снежные хлопья увеличились в размере, снегопад усилился и теперь вырисовывал ее контуры, словно на привидение набросили простыню, чтобы сделать его видимым. Внизу живота немного ныло, но самое неизгладимое впечатление на Аниту произвели не действия мужчины, а его слова. Теперь она оценила возможность взглянуть на ситуацию отвлеченно.

Как все его внимание было направлено на нее, пальцы скользили по ее телу, в то время как он сдавленно шептал, насколько она прекрасна. Его язык у нее в пупке, теплое дыхание на животе, комплименты ее нежной коже и красивой груди. И за это еще и заплатили.

Да-да, еще эти судорожные движения туда-сюда, но тут она вспомнила, как учительница физкультуры однажды сказала ей сделать двадцать отжиманий. Просто стиснуть зубы и покончить с этим. Смириться. Анита прислушалась к себе и обнаружила, что не очень-то и грустит. Уже неплохо.

 

Она находилась по другую сторону границы и продолжала исследовать новую территорию, изучала, какие есть типы мужчин и к каким намекам и сигналам они восприимчивы. Не все могли или хотели платить полторы тысячи, но ниже тысячи Анита не опускалась. У нее появились постоянные клиенты. Она освоила непростую науку, каких типажей надо избегать, и в худшем случае все заканчивалось синяком или разбитой губой.

Одно Анита поняла уже в первый раз: она ненавидела момент передачи денег. Несмотря на то что она продавала свое тело незнакомым мужчинам, ощущение опустошенности и грязи накатывало именно в момент оплаты. Она просила класть деньги ей в карман, но в результате неприятное ощущение просто наступало раньше – когда она инструктировала клиентов.

В конце концов Анита остановилась на нетрадиционном, но рабочем методе. Она написала записку, в которой сообщалось: когда все закончится и она пойдет в туалет, следует положить деньги в ее сумочку. Эту записку она давала читать клиентам, как только становилось ясно, что они договорились.

Анита получала удовольствие от сознания собственной ценности, ласковых слов и комплиментов ее фигуре, но со временем эти приемы становились все менее действенными, и грусть возвращалась, как только начиналось привычное туда-сюда.

Со временем поползли слухи, быстро переросшие в уверенность, и к середине последнего года школы всем было известно, что Анита – первая потаскуха в Катринехольме, и парни спрашивали ее, сколько она берет за минет. В то же время один из постоянных клиентов предложил увезти ее в Стокгольм и снять ей квартиру в обмен на еженедельные визиты. Она согласилась.

Спустя год Анита ему надоела, и ее выселили, после чего начался худший период в ее жизни. У нее не было ни аттестата об окончании школы, ни особых талантов, поэтому она продолжила путь по проторенной дорожке, которая заводила ее все дальше во тьму.

В Стокгольме были свои порядки, и Анита попала в руки сутенера, который быстро подсадил ее на кокаин. Ему даже не пришлось подталкивать ее к переходу на героин, настолько тяжелой была зависимость от кокса, который поначалу казался решением всех проблем. Грусть и опустошенность смыло ослепительно-серебристыми волнами эйфории, и она почувствовала себя счастливой, возможно впервые в жизни.

Постепенно решение проблем само превратилось в проблему. Анита уже не могла жить без того облегчения, которое ей дарил порошок, и соглашалась на такое, что давно решила не делать никогда. Вскоре она уже делала это регулярно и сносила все – а многое из того, что с ней вытворяли, вполне можно назвать пытками – ради часа, получаса, нескольких минут белоснежного облегчения.

Анита полностью утратила контроль над собственной жизнью, позволяла ужасным типам делать с собой все, что они захотят, только бы ей было где жить. Она пила, кололась, нюхала и курила все, что попадалось под руку. Ей было наплевать на одежду, волосы, ногти, на свою жизнь. Все равно скоро всему конец. Окончательный мрак навис над ней противопожарным одеялом, и она чувствовала, как оно опускается все ниже, чтобы скоро окутать ее и унести прочь – ну и пусть, так даже лучше.

 

Это случилось 12 июля 2000 года. В третьем часу дня Анита, идя со стороны площади Оденплан, свернула на улицу Свеавеген. Она не помнила, где провела прошедшую ночь, и понятия не имела, где проведет следующую. Она несколько дней не принимала душ. На ней были грязные джинсы и футболка с медвежонком Бамсе из комиксов. На ногах – вьетнамки, которые были ей велики и потому иногда соскальзывали. В теле плавали остатки множества веществ, и из-за них ее мутило. Позарез нужна была нехилая новая доза, чтобы отпугнуть призраков всех старых доз.

В голове, должно быть, что-то замкнуло, ведь, несмотря на палящее солнце, ее бил озноб. Проходя мимо летней террасы «Макдоналдса», она прихватила чей-то недоеденный бургер и умяла его под протесты воробьев. На ее футболку уставилась какая-то маленькая девочка, словно не могла понять, что там делает Бамсе. Анита ей улыбнулась, а девочка состроила гримасу, словно вот-вот заплачет. Нетвердой походкой Анита вошла в парк Обсерваториелунден и рухнула на скамейку, а внутри так свирепствовали озноб и тошнота, что хотелось сдохнуть немедленно.

Она опустила голову на руки, уставилась на ноги и увидела, что потеряла одну вьетнамку, но у нее не было сил даже повернуться и поискать. Она всхлипнула, но глаза остались сухими.

– Господи, – прошептала Анита. – Господи, помоги мне.

Вдалеке или где-то глубоко в голове она услышала звук тяжелого колокола, который ударил единственный раз. Потом ее кто-то приподнял. Первая мысль: полицейский, который не позволит ей отравлять своим присутствием общественное пространство прекрасным летним днем, поэтому она замахала руками и зашипела: «Оставь меня в покое».

Вокруг никого не было, но ее продолжали поднимать. Чисто физически она чувствовала, как ее тело выпрямилось на скамейке. Внутри нее тоже что-то приподнялось, как в фильме «Психо», когда машину вытаскивали из болота. Она стала легче. Все тело стало легче. Анита подняла голову и скорее ощутила, чем увидела яркий, ослепительный свет, из-за которого небо окрасилось белым. И там кто-то был, да, ей казалось, она разглядела два огромных крыла: белые на белом фоне, они простирались через весь небосвод, медленно двигались и тянули ее вверх. В голове она слышала голос: «Все хорошо. Теперь все будет хорошо».

Потом она будет удивляться, что ни секунды не думала, что умирает, а просто позволила себя поднять в полной уверенности, что ей помогли, что ее молитвы услышаны.

Анита не знала, как долго ее поднимали, но в какой-то момент обнаружила, что стоит на ногах, а этот кто-то исчез вместе с ознобом и тошнотой. Она спокойно рассматривала листья каштанов, которые подрагивали на ветру, слушала, как за спиной шумят машины.

Там и тогда Анита приняла решение серьезно отнестись к посетившему ее откровению, увидев в нем свой последний шанс. Села в метро и поехала в больницу на детоксикацию, в результате чего провела там несколько адских недель, проклиная Бога, который вернул ей жажду жизни. Но Анита не сломалась. Она прошла сквозь рвоту и судороги, вспоминая белые крылья, голос и силу, которая смогла поднять ее на ноги. Кто-то, или что-то было рядом и видело ее борьбу, хотя больше никогда не показывалось.

 

Выйдя из больницы, Анита начала строить жизнь с нуля. Сменила симку в телефоне и удалила все старые контакты, кроме Горана, который в последние годы был одним из немногих приличных клиентов и к тому же разбирался в компьютерах. После лечения ей предоставили временное жилье, и она старательно поддерживала там идеальную чистоту. Никогда не оставляла грязную посуду, каждый день принимала душ и меняла нижнее белье, ходила на фитнес. Шаг за шагом она отвоевывала нормальное существование под жестким самоконтролем. Своего благодетеля она не забыла и по меньшей мере один раз в день молилась, возносила слова благодарности безликому Богу, чье молчание принимала за одобрение.

Когда у нее появилась возможность снять квартиру в Бергсхамре, Анита вернулась к привычному занятию, но теперь на своих условиях. Она пыталась устроиться на обычную работу, но из-за недостатка образования и опыта ей в основном предлагали место уборщицы. Несколько дней она поработала уборщицей в школе, но сочла эту работу оглушающе скучной и плохо оплачиваемой. Только одно она умела делать хорошо, и ей не раз это говорили, так почему бы не заниматься этим, если можно избежать нежелательных побочных эффектов?

В обмен на оплату натурой Горан помог создать сайт с ограниченным доступом и привязал его к порталам, где водились клиенты. Аните было тридцать четыре года, она снова хорошо выглядела: тренировки привели ее в форму, а самодисциплина вернула блеск в глазах. Она обратилась к полупрофессиональному фотографу, тот сделал красивые фото, и вскоре Анита выстроила новую базу клиентов, которых сама отобрала.

С грязными комнатами, где ее ждали еще более грязные мужики, было покончено. Новые клиенты жили в основном в особняках и оплачивали такси, она редко приглашала кого-то домой, желая избежать проблем с соседями. Анита по-прежнему находила сам секс таким же скучным, как и уборку, но теперь он оплачивался существенно лучше. Она бы с удовольствием разгадывала кроссворд или что-то вроде того, но вместо этого устраивала шоу, которое требовалось, чтобы считаться профессионалом. Восторг и радостные крики, мольбы о продолжении или «нет-нет-нет» – все в зависимости от предпочтений клиента.

За годы, проведенные на дне, один урок Анита все же извлекла, и он достался ей дорогой ценой: никогда не впускай их. В физическом смысле именно это и происходило, поэтому еще важнее было не дать им проникнуть в ее существо, скрытое под телесной оболочкой. Не разделять их горести, не делиться своими. Не рассказывать о себе ни слова правды, не давать ни одной зацепки, потянув за которую можно разрушить ее имидж. Анита придумала о себе несколько историй, в которых все от первого до последнего слова было ложью, и рассказывала их, а клиентам приходилось этим довольствоваться. Плюс секс, конечно.

Пока не появился Томми. Как часто бывает, когда речь идет о любви, Анита не могла точно сказать, что в нем ее тронуло и заставило наперекор всему открыться. Она доверяла ему и чувствовала себя с ним более цельной. Ему она рассказала о своем детстве, о том, что произошло в номере 203 и других номерах. Он слушал, не осуждая и не жалея, к тому же секс не был ему интересен.

Анита скрыла от него лишь одно важное событие в своей жизни. Откровение в парке. Для нее оно стало движущей силой, и ей не хотелось, чтобы его ставили под сомнение или низводили до простого рассказа. К тому же это все равно что унизить волшебника и заставить его раскрыть трюк: смотри, вот как это работает, вот механизм, скрывающийся за иллюзией: Анита, просто дым, зеркала и пара белых крыльев.

И если спас ее ангел, то предложить Томми съехаться точно заставил демон. В принципе, в желании близости и нормальных отношений нет ничего странного, но, когда вопрос с переездом Томми был решен, Анита начала сомневаться.

Она методично собирала себя из найденных в парке осколков, и теперь вела себя как цельный и организованный человек, но ее беспокоила прочность этой конструкции. У нее никогда не было длительных отношений, и она не знала, какие психологические испытания они таят в себе. Сам того не желая, Томми мог ее сломать, как ребенок способен беззлобно раздавить лягушку, которую кладут ему в руки. Анита любила Томми и боялась его.

К тому же эта проклятая псина с мрачной мордой и протезом, которая, казалось, видит тебя насквозь и знает, чего ты сто́ишь. Анита понимала, что это нерационально, но была убеждена: Хагге точно знает, что она из себя представляет, и это было ей отвратительно. Отвратительно, что ее раскусили. Отвратительный пес.

Вот какой была ситуация Аниты, когда она вопреки своим принципам немного выпила днем, а потом открыла дверь и впустила в свою жизнь Томми и Хагге.

5

– Ну вот, – сказал Томми. Он поставил Хагге на пол и потирал руки, а пес дополз до входной двери и улегся так, что нос почти касался ее.

– Ну да, – ответила Анита, и Томми обнял ее, но объятие вышло скорее формальным, чем нежным.

– Чемоданы в машине, – сказал он. – Корзина Хагге тоже. Где можно ее поставить?

В глазах Аниты промелькнула паника, и она оглядела продуманно обставленную квартиру.

– Он будет дуться, пока мы не разберемся с корзиной, – разъяснил Томми. – Ему нужно свое место.

Только в этот момент его осенила мысль, насколько абсурден весь проект. Корзина Хагге – еще полбеды, а он сам? Где он будет жить? Как люди вообще живут вместе в малогабаритных квартирах? Как сделать так, чтобы всем хватало места?

Томми охватила легкая клаустрофобия, словно стены квартиры Аниты, которая всегда казалась ему уютной, смыкались вокруг него и из-за этого становилось трудно дышать. Рептильный мозг кричал: «Беги! Беги! Беги!», а другой, более цивилизованный мозг сублимировал импульс в беспокойное топтание на месте.

– Хочешь кофе? – спросила Анита. – Может, виски? Знаю, еще рано, но…

– И то и другое звучит отлично, – ответил Томми. – Надо только…

Мозг ящерицы победил. Хвост забился между ног, когда он открыл дверь. Хагге пулей вылетел на лестницу, барабаня протезом по бетону. Когда Томми открыл дверь на улицу, Хагге побежал к машине, многозначительно глядя на нее. Теперь домой? Да?

Томми был близок к тому, чтобы действительно сесть в машину, уехать и никогда не возвращаться. Он так скучал по своему креслу, но именно это заставило его передумать. Он поднял корзину, посадил туда Хагге и понес к двери. Пес скулил, словно его несли на убой, но не решался выпрыгнуть из корзины, которую Томми держал так высоко, как только мог. Войдя в квартиру, он поставил корзину посреди прихожей и сказал:

– Потом найдем место получше.

Он развернулся, чтобы отправиться за чемоданами, и в этот момент и Хагге, и Анита посмотрели на него взглядом, означающим: не оставляй нас наедине, но Томми это проигнорировал. Забрал чемоданы, перегнал машину на парковку и снова пошел к подъезду Аниты, стараясь не думать, а просто концентрироваться на движении. Вернувшись, Томми сел за кухонный стол с обещанным кофе и виски. Пока его не было, Анита поставила миску с водой для Хагге, и сейчас он из корзины таращился на поилку, словно в нее добавили мышьяк.

– Выпьем, – сказал Томми, – за начало совместной жизни.

– Выпьем, – ответила Анита и наконец улыбнулась.

Они пили молча, и в пространство вокруг них, казалось, просочилось умиротворение. Теперь все было как обычно. Можно обсуждать фильмы Хичкока или еще что-то, что они увидели, прочитали или подумали. Томми собирался сказать что-то о виски, но вдруг краем глаза увидел свои чемоданы: они смотрели на него по-бычьи, с пассивной агрессией.

– Моя одежда и вещи, – начал он. – Где я буду их хранить?

– Я об этом не думала.

– Не думала?

– Нет.

– А о чем ты думала?

– В смысле?

– Ты не думала, где поставить корзину Хагге, не думала, где я буду хранить свои вещи, а о чем же ты думала?

– Да я вообще не думала.

– Потому что не хочешь об этом думать? Потому что вообще не хочешь всего этого?

– Этого я не говорила.

– Нет. Но так кажется.

– Не стоит злиться.

– А что мне делать? Может, радоваться?

Повисла тишина, они выпили еще. Томми чувствовал, как пространство между ними наполняется ядовитыми газами, пока они укрываются в собственных окопах. Не на это он надеялся. Он представлял себе возвращение домой, а вместо этого угодил на войну, которой ему и так хватало в повседневной жизни.

– Я хотела проводить время вместе, – сказала Анита. – Чтобы ты все время был здесь. Но чисто практически я не смогла…

– Знаешь, что я думаю? – ответил Томми. – Я думаю, ты подсознательно видишь во мне собаку. Что я буду здесь, но не стану предъявлять никаких человеческих требований.

– Это было жестоко.

– Жестоко – так себе аргумент. Но я принимаю его. Если ты хотела держать меня здесь как собаку, могла бы хотя бы найти место моей корзине.

Анита вздохнула, встала и вышла в прихожую. Когда она взяла за ручки корзину Хагге, он выпрыгнул и посмотрел на Томми, словно говоря: смотри, что она делает! Да она с ума сошла! Анита внесла корзину в гостиную, поставила ее на стеклянный стол перед диваном, вынула оттуда плед и расстелила его на одном из белых кожаных кресел. Хагге с порога наблюдал за каждым ее движением.

Анита похлопала по пледу:

– Иди сюда, Хагге. Теперь это твое кресло. Можешь здесь жить.

Хагге посмотрел на хозяина, спрашивая разрешения. Дома у Томми ему не разрешалось лежать в кресле. Томми пожал плечами, и Хагге подкрался к Аните, словно в кресле буквально могла быть зарыта собака. В конце концов он запрыгнул на кресло, покрутился в нем и с довольным вздохом улегся, положив голову на лапы. Анита почесала его за ухом, и он не стал возражать.

– Знаешь, что я думаю? – спросила Анита. – Может, это и так себе аргумент, но ты совсем не собака. Ты гребаный кот. Хочешь приходить и уходить, когда тебе угодно, а здесь всегда должна быть еда и ласка на случай, если ты почтишь меня своим присутствием.

Хагге смотрел на Томми в ожидании, что тот ответит. Казалось, ему пришлось по вкусу, что Анита обозвала Томми «гребаным котом».

– Это неправда, – сказал Томми. – Ты сама нагородила все эти ограничения для нашего…

– Я? Ты, похоже, забыл, как все было в начале наших отношений, или как это вообще назвать. Сколько раз я звонила и предлагала встретиться, но Господин Кот всегда был занят, копаясь в очередном мусорном бачке. Поэтому в итоге я позволила Господину Коту решать, когда нам встречаться, но теперь он об этом забыл, потому что ему так удобно.

Томми смотрел на Хагге, который все еще позволял себя почесывать, и смутно чувствовал себя преданным. Его главный союзник перешел минное поле и встал на сторону врага. Он покопался в памяти и выудил оттуда пару разговоров, о которых упомянула Анита, но, вместо того, чтобы отступить, перешел в атаку.

– Твои клиенты, – сказал он. – Ты с ними распрощалась? Сказала, что завязываешь?

Блуждающий взгляд Аниты можно было считать ответом, поэтому Томми усилил нападение.

– Ладно, а как ты себе это представляла? Этот пес или кот, или кто я там теперь, должен сидеть у кровати и аплодировать или, наоборот, выходить из комнаты? Сидеть на кухне? Что мне делать?

Анита мрачно посмотрела на Томми, а Хагге отвернулся, чтобы не видеть обоих. Ледяным тоном Анита произнесла:

– Разумеется, я не собираюсь продолжать. Просто я об этом еще не сообщила.

– Вот оно что. А где же, по-твоему, будет мое рабочее место? Где твое – нам известно.

– А вот это низко, Томми. Я была о тебе лучшего мнения.

– Ты многого обо мне не знаешь.

– Теперь я начинаю это понимать.

Анита механически продолжала гладить Хагге, но теперь он отвел голову в сторону и встрепенулся. Он больше не желал быть пешкой в этой игре. Анита села в угол дивана, Томми мерил шагами комнату. Он снова почувствовал, как вокруг смыкаются стены, и отчаянно захотел назад в свою жизнь – кошачью жизнь, собачью жизнь, любую другую – только не эту.

– Видимо, это была плохая идея, – сказал Томми.

– Да, – согласилась Анита. – Похоже на то.

– Непросто будет все исправить.

– Вряд ли это вообще возможно. Все кончено.

– Да.

Силы оставили Томми, и он опустился на другой край дивана. Теперь они могли рассуждать спокойно и здраво, но это уже не важно. Все испорчено, полуметровую пустоту, возникшую между ними на диване, теперь не преодолеть, и оба об этом знали. Оставалось только вести дипломатические переговоры о завершении войны, а потом разойтись в разные стороны.

Вот дерьмо.

Ведь каждый нормальный человек понимает, что нельзя просто взять и съехаться, что это вообще за идея такая. Томми положил голову на подголовник, закрыл глаза и заглянул себе в душу. Она была пуста и холодна, лишь оболочка вокруг пустоты. Оставался последний шанс, и он его упустил.

Послышалось робкое щелканье, затем скрип кожи, движение на диване. Что-то теплое и мягкое легло на правую ногу Томми, и он открыл глаза. Хагге заполз на диван и вытянулся, положив подбородок на ногу Аните, а задние лапы – на ногу Томми.

Томми не решался взглянуть на Аниту, и вдруг они одновременно вытянули руки, чтобы погладить Хагге, и кончики их пальцев соприкоснулись, а тепло от тела Хагге грело им ладони, поднимаясь вдоль рук. Томми подвинул руку ближе, накрыл ею руку Аниты, посмотрел ей в глаза и сказал:

– Прости меня.

Анита кивнула:

– И ты меня прости.

– Конечно. Мы ведем себя как дети.

Анита начала осторожно двигать рукой, поглаживая Хагге:

– Хорошо, что здесь есть хоть один взрослый.

Какое-то время они сидели тихо, а потом Хагге решил, что его задача выполнена, и вернулся в кресло. Томми подвинулся ближе к Аните, приобнял ее, притянул к себе и сказал:

– Давай начнем заново?

– Давай.

– С чего начнем?

Анита помолчала, дыша ему в грудь. Затем произнесла:

– Я лгала тебе. Когда сказала, что не думала. Я думала.

Она на удивление робко посмотрела на Томми и спросила:

– Хочешь увидеть мою комнату?

6

Держась за руки, они встали с дивана. Хагге следил за ними взглядом, но остался в кресле. Когда они вышли в прихожую, Анита сняла с полки сахарницу с ангелами и достала оттуда ключ.

– Так она заперта, – сказал Томми. – Мне всегда было интересно.

– Ты никогда не…

– Нет.

– Так я и думала.

Анита вставила ключ в замок и повернулась к Томми:

– Только не смейся. Только не… забыла слово. Когда у кого-то есть что-то священное, а его оскорбляют.

– Осквернять.

– Да. Так вот, не оскверняй. Независимо от того, что ты подумаешь.

– Обещаю.

– Правда?

– Да. Обещаю.

Анита задержала дыхание и надавила на ручку, открыла дверь и впустила Томми в эклектичное, как ему показалось, святилище. Жалюзи спущены, но в комнату проникал свет из прихожей. На всех стенах – изображения ангелов в разных религиях. От огромных крылатых существ в исламе до светлых созданий в иудаизме, плюс народно-христианские ангелы с книжных закладок, охраняющие детей, идущих по мосткам через бурную реку. Кругом знаки на иврите, арабском и языках, названий которых Томми не знал, изречения на латыни, шведском и английском.

На постаментах и полках трехмерные изображения того же самого. Большие и маленькие статуи и скульптуры существ с нимбами и без, с большими и маленькими крыльями и с разными выражениями лиц: от блаженного спокойствия до строгой бдительности.

Среди ангелов расставлено множество подсвечников и пара подставок для благовоний. Комната пропиталась приятным запахом сандалового дерева и мускуса. Посреди пола, словно в центральной точке, к которой обращены все ангелы, лежал коврик для йоги.

Томми медленно осмотрелся, останавливаясь взглядом на каждом предмете, и сказал:

– Вау.

– Наверное, ты ожидал совсем другого.

– Я ничего не ожидал. Очевидно, в отличие от тебя. Извини.

– Не знаю, чего я ожидаю, – сказала Анита. – Но я знаю то, что знаю. Как твои колени? Можешь сидеть на полу?

– Думаю, да. Встану ли я потом снова – это другой вопрос.

С помощью рук Томми сел, скрестив ноги, на коврик для йоги, а Анита зажгла свечи и опустилась перед ним на колени. Томми провел рукой по коврику и спросил:

– Ты медитируешь?

– Не знаю, – ответила Анита. – Думаю, я молюсь, но мой способ молиться похож на медитацию.

– Молишься ангелам?

Анита не ответила, а посмотрела на самое большое изображение ангела, и по движению ее губ Томми понял, что она принимает решение. Она отвела глаза, шлепнула руками по бедрам и сказала:

– Я расскажу тебе кое-что. Чего никому не говорила.

– Почему не говорила?

– Потому что… – Анита закрыла глаза. Если бы не нахмуренные брови, Томми решил бы, что она молится. Потом она сказала:

– Думаю, в моей профессии выживают те, кому удается сохранить что-то для себя. Нечто, не подлежащее обсуждению. Иначе ты просто становишься… – На ее губах появилась гримаса, состарившая ее лет на десять. – Я никогда не рассказывала, насколько я опустилась. И что произошло.

Анита вкратце рассказала о годах и событиях, предшествовавших озарению в парке. О своем паршивом состоянии, потерянной вьетнамке и, в заключение, об ангеле, который заставил ее по-новому взглянуть на свою жизнь. Томми слушал не перебивая. Когда она закончила, он спросил:

– И эта комната своего рода… благодарность?

– Может, и так, – сказала Анита. – Прежде всего, это способ не забывать. То, что с нами происходит, так легко превращается просто в историю. Но я поддерживаю в ней жизнь.

– И как, получается?

Анита покосилась на Томми, решила, что в вопросе нет издевки, и ответила:

– Неплохо. Не всегда, но часто я возвращаюсь туда. Вижу. Чувствую. Несу это в себе.

– Хорошо.

– Ты мне веришь? Что это действительно произошло?

– Верю я или нет, не имеет значения. На такой случай у меня есть девиз: каждый счастлив по-своему. Со мной ничего подобного не происходило, но это могло случиться с тобой. Так сойдет?

– Сойдет. – Анита медленно кивала, меланхолично осматривая комнату, а потом сказала:

– Вот что я думаю. Я перенесу часть этих вещей в спальню, устроюсь там в углу, положу коврик. А потом здесь будет твоя комната. Сможешь поставить сюда письменный стол, кровать, если думаешь, что иногда тебе захочется спать в одиночестве. Может, и корзину Хагге.

– Кажется, он прикипел к креслу.

– Ты понял мою мысль?

– Да. Спасибо. Почему ты раньше об этом не рассказывала?

– Не была уверена.

– А потом уверилась?

– Да. Когда пришел Хагге.

Теперь, когда комната принадлежала ему, Томми посмотрел на нее новыми глазами. Да, будет отлично. Письменный стол у окна и, может быть, маленькое кресло. О кровати он подумает потом. Когда он закончил рисовать в воображении картинку, у него все же вырвалось:

– Так идея в том, что я заменю твоих ангелов?

– Не шути так, – сказала Анита. – Это слишком похоже на правду.

7

Направляясь в гостиную, Томми прошел мимо чемоданов, и теперь они доверчиво глазели на него, кроткие как ягнята. Он и Анита расположились на диване, а Хагге бросил на них взгляд, остался доволен увиденным и снова задремал на своем новом месте. Томми отклонился назад и наконец смог осознать, что эта квартира будет его домом.

В отличие от тайной комнаты Аниты, остальные помещения в квартире были обставлены разборчиво. Молочно-белые стены в гостиной украшали лишь две картины в рамах: над диваном висела большая акварель Ларса Лерина[58] с пейзажем Лофотенских островов, которую Анита купила десять лет назад и которая с тех пор успела подорожать в четыре раза. На стене напротив, рядом с сорокасемидюймовым телевизором, – оригинальная афиша фильма «Дурная слава», на которой контуры ключа обрамляли обнимающихся Ингрид Бергман и Кэри Гранта. На потолке – хрустальная люстра простой модели. На полу – бежевый ковер с геометрическим узором, в углу мини-бар, мягкая мебель и стеклянный столик. Больше ничего. Томми кивнул сам себе, и Анита поинтересовалась, о чем он задумался.

– О том, что у тебя здесь красиво, – ответил он. – И почему у меня не так.

– Теперь и у тебя так.

– Да. Спасибо.

Томми сложил руки между ног, не зная, что сказать. Анита тоже ничего не говорила, они сидели молча и слушали сопение Хагге.

– Как это вообще делается? – в конце концов спросила Анита.

– Что – это?

– Вот это все. Совместная жизнь. Общение. Будни. Что делать со всем этим… временем?

– Не знаю, – ответил Томми. – У меня нет такого опыта, у тебя вроде тоже. Стоит задуматься об этом – и подступает паника.

– Может, дело в том, – предположила Анита, – чтобы не поддаваться панике, и в этом и есть секрет. Пусть все идет, как идет. Если станет невыносимо скучно, ну и пусть.

Томми кивнул и погладил ее по руке. Сказанное звучало разумно, но он все равно чувствовал приближение удушья. Не так сильно, как раньше, сейчас оно словно подкрадывалось. К невыносимой скуке Томми за последние годы привык, но мысль о том, что ему будет скучно с другим человеком, он не мог принять спокойно.

– Помнишь Альбина, психолога? – спросил Томми. – Ты давно с ним общалась?

– Года два назад. А что?

– Однажды я оказал ему услугу.

– И теперь хочешь услугу взамен. Рассказывай.

Сейчас, как и раньше, Томми не хотел втягивать Аниту в эту историю. Но одного его присутствия в доме было достаточно, чтобы превратить ее в мишень, если кто-то уже навел прицел. Очень некстати, что Анита живет на первом этаже. Томми встал, подошел к стеклянной двери – тут хотя бы висит мощный замок. Но окно… Среди преступников вошло в моду бросать ручные гранаты в дом людям, с которыми у них старые счеты. Анита, видимо, догадалась, о чем он думает, и сказала:

– Постучи по нему.

Томми осторожно постучал по окну в двери костяшкой указательного пальца. Звук получился тихим, поскольку поверхность была тверда как камень.

– Бронированное стекло, – объяснила Анита. – Три сантиметра.

– В окне тоже?

– Во всех окнах.

Однажды, когда Томми спросил о сувальдном замке на входной двери, Анита ответила, что решила «укрепить» квартиру, но не уточнила как. Чтобы защититься от людей из своего прошлого, которые считали, что она им что-то должна.

– Дорогой способ застраховать жизнь, – сказал Томми.

– Это еще и страхование имущества. – Анита показала на картину с рыбацкими лодками в неземном полуночном солнце. – Она видна в окно и стоит полмиллиона. Так ты расскажешь, наконец?

Томми сел на диван и сцепил руки на животе. Справедливости ради Анита должна знать, во что ввязывается, и Томми рассказал то, что узнал об Иксе от Эрнесто. Работа в прачечной, покушение на убийство, годы, проведенные в Колумбии, партия кокаина в баке. Затем о самоубийстве Чиво, похищении Линуса и его возвращении.

– Ты с ним говорил? – спросила Анита.

– Нет. Думаю, он не хочет со мной говорить.

– Я думала, вы близки.

– Были близки. Но в последнее время… – В груди у Томми что-то сжалось. С того момента, как они стояли на балконе и Линус спросил о чистом кокаине, Томми подозревал, что племянник увязает в таких дебрях, из которых мало кто возвращается, и что Томми сделал, чтобы ему помешать?

Он мог утешать себя тем, что единственный действенный способ – посадить Линуса под замок и не давать ему выйти из дома. Он пошел по наклонной, и теперь оставалось лишь бежать дальше. Так всегда и бывает, Томми это знал, но от ощущения собственной безответственности это не спасало. Помассировал грудную клетку ладонью, чтобы растереть образовавшийся внутри ком.

– Это не твоя вина, – сказала Анита.

– Может, и так. Но именно так это ощущается.

– Зачем тебе встречаться с Альбином Картоном?

– Картоном? Его так зовут?

– Нет, но он весь как будто из бумаги.

Ком внутри начал рассасываться. Кое-что он все же может сделать. Наверное.

– Альбин работал в Худдинге, когда там был Икс. Еще до прачечной. Может, он что-то расскажет, и это поможет… подобраться к этому человеку. И в перспективе положить конец его делам.

– Ради Линуса?

– В том числе. Как ты понимаешь, из-за этого я становлюсь беззащитным, а теперь еще и живу в твоей квартире. Так что скажи, если хочешь, чтобы я переехал.

– Нет. Но теперь понятно, почему тебя заинтересовало окно.

8

Номер Альбина Картона был у Аниты в телефоне, и, поскольку возглас «Анита!» послышался уже после второго гудка, ее номер у него, очевидно, тоже был. Анита рассказала, что он несколько раз к ней приставал, но она его отшила. Вероятно, не стоило просить ее звонить, но Томми не хотел, чтобы Картонная Башка узнал, что заинтересованное лицо – это он. Люди калибра Альбина имеют склонность забывать свои обещания.

– Привет, Альбин. Слушай, у меня тут есть человек, которому надо с тобой поговорить… да, можно сказать, что срочно… нет, не по телефону… сможешь? Отлично, очень мило с твоей стороны. Что? Нет, точно не знаю… Ладно, увидимся.

Анита повесила трубку:

– Приедет через час.

– Отлично сработано, – сказал Томми. – Чего ты точно не знаешь?

– О какой сумме идет речь. Речь вообще о деньгах?

– Нисколько.

– Хорошо.

Повеяло свежим ветром охоты, и он сдул чувство удушения. Теперь нужно загнать лису в ловушку. Глаза Аниты тоже заблестели по-новому, и она сказала:

– Может, нам стоит открыть детективное агентство. Типа как Богарт и Бэколл[59].

– Анита, я должен еще раз сказать…

– Знаю-знаю. Все серьезно. Но и пошутить иногда тоже можно?

– Ненавижу быть занудой, но помнишь мужика, которому язык вытащили через горло? Пытки длиной в сутки. Вот на каком мы уровне.

Блеск погас, на лице Аниты промелькнула тень, и Томми поспешил добавить:

– Я не говорю, что это случится с тобой, я правда так не думаю, но…

– Томми, заткнись, – сказала Анита, и теперь чернота в ее глазах выглядела пугающе. – Ты не знаешь и половины того, что мне пришлось пережить. О самом ужасном я не рассказывала. Но я жива. Если мы будем жить вместе, надо утвердить базовые правила. Правило номер один можем обсудить сразу: Анита шутит, сколько захочет, и о том, о чем захочет. Хочешь это законспектировать? Нет? Какое у тебя первое правило?

– Что я хочу быть с тобой.

Анита закатила глаза:

– Вот только не начинай.

 

Альбин приехал за пять минут до назначенного времени. Сидя на кухне, Томми слышал, как он и Анита обмениваются приветствиями. Хотя Томми не мог разобрать слов, в интонациях Альбина было что-то сальное. Послышался дребезжащий звук: Анита повернула замок, и ловушка захлопнулась.

Голос Альбина становился все ближе.

– Итак, что у тебя есть для дядюшки Альбина сегодня, это какой-то?..

Вопрос оборвался, когда Альбин вошел в кухню и увидел Томми. На секунду он показался сбитым с толку, секундой позже попытался сбежать, а в третью секунду включил бесцветную улыбку.

– У нас тут другой дядюшка, – сказал Томми. – У которого есть вопросики.

– Привет, Томми, – поздоровался Альбин и протянул ему руку. – Давно не виделись.

– Десять лет, – сказал Томми и пожал руку, которая была такой же худой и сухой, какой он ее помнил. – Читал книгу?

– Какую книгу?

– Сам знаешь какую.

Альбин сделал вид, что пытается припомнить. Томми был убежден, что он урвал себе книгу о торговле людьми в день ее выхода, чтобы проконтролировать, что его имя или герой там не фигурируют. Так и было. Томми сдержал обещание, иначе сейчас они бы здесь не сидели.

Прошедшие десять лет обошлись с Альбином не так сурово, как с ним самим. У Альбина была такая внешность, которая скорее высыхает и твердеет, словно в процессе медленной мумификации, чем покрывается морщинами и стареет. Несмотря на возраст, а ему было около шестидесяти, его кожа была гладкой, хотя и напоминала пергамент. Альбин Картон, как и было сказано. Он щелкнул пальцами и сказал:

– Ах, эту. Да-да. Хорошая книга.

Анита вошла в кухню и предложила им сесть – ее нервировало, когда люди разговаривали стоя, если только это не вечеринка. Томми и Альбин сели по разные стороны стола, а Анита сбоку, словно руководила мероприятием; она же заговорила первой.

– Томми интересует одна вещь, – сказала она. – И мы оба будем очень рады, если ты сможешь нам об этом рассказать.

– Что это за вещь?

– Человек, с которым ты сталкивался по работе.

– Вы же знаете, я связан адвокатской тайной. – Альбин наклонился вперед, чтобы заглянуть в гостиную. – Где вы спрятали того, кому нужна помощь?

– Он сидит здесь, – Анита указала на Томми. – Ему нужна помощь, о чем я только что сказала.

И тут до Альбина дошло. Он скорчил недовольную гримасу и начал вставать со стула. Томми был настолько поражен тем, что Анита взяла на себя руководство, что не решался открыть рот, но сейчас постучал пальцем по столу и приказал:

– Сядь. Я оказал тебе услугу, и теперь ты окажешь мне ответную услугу. Так это работает.

– Я обязан соблюдать адвокатскую тайну, – ответил Альбин. – Так это работает.

– Альбин, милый… – начала Анита, но он ее перебил.

– Я не милый. – Альбин поднялся. – И если это все…

– Я знаю, что ты не милый, – сказала Анита. – И Томми тоже знает. Ты противный. Настолько, что наших с Томми знаний о тебе хватило бы на книгу. Согласен, Томми?

– Ну-у, – ответил Томми. – На пару длинных статей точно. Секс, криминал и психология. Ничего хорошего, короче. Психолог-проститутка, терапевт, который попался. – Томми показал на пустой стул. – Сядь. Мне сказать в лоб? Если ты мне не поможешь, я тебя уничтожу. С легкостью и радостью.

На мгновение показалось, что Альбин размышляет, как еще можно выйти из ситуации, предположительно посредством угрозы. Перебирает, кого знает, что они могут сделать, – все в таком духе, но, бросив взгляд на бесстрастные лица Томми и Аниты, он снова сел на стул. И так сжал и без того тонкие губы, что их было почти не видно. Анита похлопала его по руке:

– Это не опасно. Тебе ничего не грозит.

Напряжение на лице Альбина спало. Томми изумился. Инстинктивно он и Анита сыграли сцену с хорошим копом/плохим копом, и она, кажется, прекрасно сработала. Хотя Альбин и нацепил маску мученика, сейчас он казался достаточно сговорчивым для расспросов. Томми достал электронную сигарету, и Альбин боязливо посмотрел на черный металлический корпус, будто внутри была сыворотка правды, которую ему собирались вколоть. Томми затянулся, показал мундштуком на Альбина и сказал:

– Речь о человеке, который лежал в Худдинге в середине восьмидесятых, как раз когда ты там работал.

– И сейчас работаю.

– Угу. И примерно в 2000 году его направили на работу в прачечной в Сарае. Ничего не припоминаешь?

Альбин пожал плечами.

– Существует множество таких мест и таких работ. Прошло шестнадцать лет, почему я должен это помнить?

– Думаю, ты помнишь этого человека, если контактировал с ним. – Томми провел указательным пальцем по лбу и затем вниз к щеке. – У него есть шрам через все лицо.

Глаза Альбина расширились. Не успел он придумать отговорку, как Томми сказал:

– Альбин. Если скажешь, что не знаешь, не помнишь или не хочешь рассказывать, это не играет никакой роли. Если я не узнаю то, что хочу узнать, я тебя убью. Фигурально выражаясь.

– Томми, – вмешалась Анита. – Если он действительно не знает…

– Не важно, – ответил Томми. – Все равно напишу. Мне это надоело.

– Подожди, – сказал Альбин. – Ничего такого я не говорил. Я был там, когда он поступил. В восемьдесят шестом. Я только что начал работать. Он лежал в подростковом отделении, потому прямого контакта с ним я не имел, но разговоры ходили разные.

Томми так и подмывало отпустить какой-нибудь ироничный комментарий об адвокатской тайне, но он сдержался. И сказал:

– Говоришь, поступил. А откуда он поступил?

– Насколько я понимаю, его нашли в Брункебергском туннеле.

Сердце Томми екнуло, он обменялся взглядом с Анитой, затем она спросила:

– В самом туннеле?

– Нет, – ответил Альбин. – Там была какая-то система вентиляции. Вентиляционная камера. Полиция искала оружие после убийства Пальме. Парня нашли и отправили в больницу. Он был очень плох.

– Как его звали? – спросил Томми.

Альбин усмехнулся:

– Ну, паспорта у него с собой не было. Ничего не было. Когда он заговорил, то часто повторял «Сигге», но казалось, он скорее обращался к кому-то.

– К кому?

– Меня там не было. Я только слышал об этом.

Альбин договорил предложение с нисходящей интонацией. Он собирался заканчивать. Анита взяла его за руку, словно здесь были лишь они вдвоем, заглянула Альбину в глаза и сказала:

– Замечательно, что ты это помнишь. Это очень важно. Помнишь что-нибудь еще?

Ее игра была такой достоверной, а голос таким чувственно-нежным, что Томми начал ревновать. С ним она так никогда не разговаривает. Он поборол это чувство, поскольку знал причину: в этом не было необходимости. Но все же.

Представление Аниты произвело на Альбина желаемое воздействие. Он приободрился:

– Да, кое-что еще помню. – Он заговорщицки посмотрел на Аниту и понизил голос: – Его называли Стеной.

– Стеной? – переспросила Анита, не впуская Томми в пузырь, который создала вокруг себя и Альбина.

– Угу. Сначала говорили Тот, который ходит сквозь стены, но это слишком длинно, поэтому оставили просто Стену.

Томми сидел молча, не решаясь нарушить доверительную атмосферу, которую Анита создала движением руки и голосом. Когда Альбин посчитал, что достаточно насладился моментом, он продолжил:

– Бывало так: его запирали в палате, а когда через какое-то время приходили, его там не было. Он мог оказаться в другой палате, которая тоже была заперта.

– Как это происходило? – спросила Анита.

– Об этом история умалчивает. Но многим становилось по-настоящему страшно. Словно это было что-то сверхъестественное. Откуда мне знать? Может, у него ключи были. Хотя такое происходило и в лежачем положении после приступа. Но это все, конечно, только болтовня.

Альбин вошел в раж, история увлекла его за собой:

– Еще одно. В подростковом отделении никогда не было столько самоубийств, как в то время, когда он там лежал. В первую очередь умирали те, кто так или иначе над ним издев