Рейчел Кейн
Горький водопад

Rachel Caine

BITTER FALLS

Text copyright © 2019 by Rachel Caine, LLC. This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

Cover Designer: Shasti O’Leary Soudant

© Смирнова М.В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Когда его вытащили из темницы, еще только-только наступало утро.

Он всю ночь простоял на коленях, дрожа от холода в белой сорочке, которую его заставили надеть. Несколько раз засыпал, но его будили, ткнув в бок стволом винтовки, и он продолжал свое бдение.

Все тело болело – практически так же, как болело всегда от тяжелой работы. Когда-то он был сильным и выносливым, а превратился… вот в это. Он видел узлы суставов на своих запястьях и пальцах. Ключицы выступали настолько сильно и остро, что могли бы, наверное, прорезать бумагу. Сегодня ему не дали даже обычной для этого времени суток горсточки риса. И воды тоже не дали.

«Это пост», – сказали ему, однако кто же будет поститься, если уже почти умирает с голода? Просто голод станет еще сильнее.

Он пытался не думать о еде. О том, как когда-то даже не волновался о времени следующей трапезы, обо всех бургерах, пиццах и сэндвичах, которые мог съесть в любое время дня и ночи. Картошка фри и пиво. Все то время сейчас казалось ему смутной грезой. Учеба. Девушки. Вечеринки. Европейский футбол и диско-гольф, и посиделки в баре – последние посиделки, когда бар был битком набит его друзьями… Скучали ли они по нему? Заметили ли вообще его исчезновение?..

Боже, как же он сейчас хотел есть и спать!

А потом за ним пришли.

Шестеро мужчин были лишь тенями во тьме, но он знал, что у них есть дубинки и огнестрельное оружие – как обычно. Его вздернули на ноги, которых он уже даже не чувствовал, и заставили его топать, пока онемение не ушло. Это было так больно, что у него перехватило дыхание. Все казалось каким-то нереальным. «Это происходит не со мной. У меня есть своя жизнь. У меня есть семья. Я не могу быть здесь».

Его вывели из тесной будки, где он провел ночь. В небе, полускрытом кронами деревьев, брезжил слабый намек на рассвет, но вокруг все еще было так темно, что узник почти не видел землю, по которой ковылял, спотыкаясь. Музыка поднималась в воздух, словно туман. Весь клятый лагерь пел. Узнику этот гимн не был знаком: он воспитывался в католической традиции, и сейчас ему отчаянно хотелось молиться. Он не молился ночью, хотя ему приказывали это делать. «Боже, помоги мне, пожалуйста. Прошу тебя».

Камни на тропе глубоко резали его босые ступни, позади оставался кровавый след, но его тащили дальше, несмотря ни на что. Вниз по склону. Справа тянулась сплошная металлическая ограда, невероятно высокая и безликая. Крепкая стена, отгораживавшая лагерь от внешнего мира. Когда-то, когда он был совсем другим человеком, он думал, что сможет перелезть через эту стену. Шрамы от той попытки остались у него до сих пор.

«Может быть, они отпустят меня», – думал он. В глубине души он знал, что это неправда. Но не хотел этого знать, поэтому продолжил ковылять дальше, молясь и надеясь. Песня множества голосов затихала позади. Остались только он и верные с оружием в руках и молчанием на устах. Узник слышал только свое дыхание, хрипом отдающееся в его костлявой груди.

Деревья заслоняли слабый свет. Казалось, его ведут к могиле, и ему хотелось кричать, бежать, бороться, сделать хоть что-нибудь, потому что, черт побери, он был человеком, когда-то он был сильным, уверенным и бесстрашным, правда?

Он не побежал.

Лучше уйти тихо.

Холод был болезненным, словно укусы острых ледяных зубов. На узнике была только тонкая сорочка, и его руки и ноги снова начали неметь. Хвойный запах деревьев, наверное, должен был успокаивать, напоминая о рождественской елке, но узник ощущал лишь едкий запах собственного пота и страха. Во рту было сухо, словно туда напихали ватных подушечек. «Может быть, это мне снится, – думал он. – Может быть, все это сон, может быть, я напился в “Таверне Чарли” и проснусь в комнате общежития рядом с Брай, и все это окажется просто дурацким кошмаром…»

Брай. Его девушка. Он гадал, что она сейчас делает. Тосковала ли она по нему вообще?

Он подумал о своих родителях и о том, что они, должно быть, искали его – и ищут до сих пор…

Это было больно.

Он вышел из-под сени деревьев и остановился, глядя прямо перед собой. По воде небольшого озера бежала холодная рябь, рассвет окрашивал ее розовым. А еще там был водопад… он с ревом низвергался со скал вверху и разбивался в белую невесомую водяную пыль, парящую в воздухе. В этом облаке брызг танцевала едва заметная радуга.

Здесь, казалось, было теплее. И спокойнее.

Патер Том ждал у берега озера. Он был облачен в белую рубашку и белые брюки, его седые волосы отливали такой же белизной. Старческие волосы, старческое лицо, молодые темные глаза, которые, казалось, ведали все тайны Вселенной. Глаза святого, как любили говорить в Собрании.

Патер Том был долбаным безумцем.

– Брат, – произнес патер Том. – Добро пожаловать. Ты долго и плодотворно трудился, и, хотя пришел к нам как чужак, ты оставишь нас, навеки став частью нашей семьи. Сегодня ты будешь крещен и войдешь в Собрание, и куда бы ни пошел, ты всегда будешь одним из нас. Твоя прежняя жизнь ушла. Да начнется твоя новая жизнь!

– Новая жизнь, – произнес кто-то рядом, и остальные пробормотали то же самое. Узник стоял в оцепенении, ничего не понимая. Значит ли это, что его просто отпустят? Может ли такое случиться?

«Да, да, отпустите меня, чокнутые ублюдки! Отпустите меня, и я прямиком побегу к копам, и вы окажетесь в тюрьме так быстро, что даже Бог не будет знать, где вас искать!»

Так сказал бы тот человек, которым он когда-то был, сильный молодой человек, который боролся бы, кричал бы, верил бы, что может сделать что угодно. Пережить что угодно.

Но человек, которым он стал теперь, лишь дрожал, как ягненок на бойне. Он не мог заставить себя снова стать тем человеком.

Может быть, если он повинуется, в конце концов они его просто отпустят… И, может быть, если все же уйдет отсюда, он никогда не скажет ни слова о том, что с ним случилось…

Он вместе с патером Томом вошел в воду по пояс. Он видел, что неподалеку начинается подводный обрыв, темно-синяя дыра, проделанная водой за века неустанного падения. Кто знает, насколько велика там глубина? Он стоял прямо на краю бездны. Было так холодно, что онемение прогнало из его тела даже способность дрожать. Так холодно, что вода начала казаться теплой.

Патер Том улыбнулся ему так, словно вообще не чувствовал холода, и сказал:

– Веришь ли ты в могущество Господа нашего Иисуса Христа и Отца Его небесного?

Он только кивнул – как будто шею свело судорогой. Это было больно. Ему ужасно хотелось спать.

– Тогда омойся в крови Агнца и возродись очищенным. Тебе пришлось потрудиться, чтобы обрести веру, но это позади. Отныне ты – святой Собрания.

Он не был готов к тому, что патер Том окунет его в воду; это было проделано быстро и умело, словно патер делал это тысячу раз. Узник сопротивлялся, но Том удерживал его под водой в течение нескольких долгих секунд, прежде чем позволил снова вынырнуть в наполненный туманом утренний воздух.

Узнику хотелось кричать от холода и потрясения, но его охватило неимоверное облегчение. Он сделал это. Он выжил.

Он обратил лицо к восходящему солнцу и сделал глубокий судорожный вдох. «Я жив! Я жив! Я выберусь отсюда!»

– Господь с тобой, брат, – сказал патер Том. – Твое служение принесет нам спасение.

Узник не видел, как они подошли, но сейчас рядом с ним в воде стояли еще два человека, и он осознал, что что-то не так. Он попытался направиться к берегу. Но один из них схватил его за плечи, а второй склонился, уйдя под воду.

Узник почувствовал, что что-то сдавливает его тело, но не понимал, что это, пока не погрузил руки в воду.

Это была толстая длинная цепь, туго обвившая его талию, и патер Том защелкнул висячий замок, скреплявший ее.

Мужчины отпустили узника и отошли назад.

«Ты сказал, что отпустишь меня, что я начну новую жизнь!» – завывал голос в глубине его сознания. Узник стиснул зубы, ощущая прилив черного отчаяния от осознания того, что его ждет.

– Да благословит тебя Бог, святой! – произнес патер Том и столкнул его с края бездны.

Последнее, что увидел узник, – это тяжелый железный груз на конце цепи, увлекающий его вниз, и слабые проблески рассвета в воде наверху.

«Так холодно…»

Он ощутил, что опускается на дно среди белеющих костей. Легкие болели и пульсировали, и он внезапно вспомнил, как ребенком просыпался от кошмаров. Последнее, что пронеслось в его памяти – самое последнее, – это шепот матери: «Тише, малыш. Теперь все хорошо».

1. Гвен

Когда звонит мой личный телефон, я проверяю, от кого звонок. Укоренившаяся привычка. На этот номер я принимаю звонки только от шести человек. Конечно же, это Сэм Кейд. Маленький пузырек тепла лопается у меня внутри, когда я нажимаю кнопку и подношу телефон к уху.

– Привет, незнакомец, – говорю я, слыша мурлыкающие нотки в своем голосе.

– И тебе привет, – отвечает он с такой же хрипотцой. О, этот подтекст. Так сексуально! – Как дела?

– В данный момент? Совершенно никак, – говорю я и зеваю. Сейчас половина четвертого утра, и я уже три часа сижу в этой выстывшей машине, взятой напрокат, – если не считать короткой вылазки в соседний магазин, чтобы сходить в туалет и купить огромную порцию кофе, о которой я еще пожалею. – Я жду, чтобы этот тип начал действовать.

– Действовать как?

– Хороший вопрос.

– Ты не хочешь мне говорить? – В его тоне слышится удивленная усмешка.

– Ну, ты понимаешь, пока я не буду знать точно… Кстати, а что же ты не спишь в такой поздний час? Или ранний? Какой вариант правильный?

– Ранний. Мне нужно подготовить кое-какие бумаги на день, – отвечает Сэм. – Кстати, дети всё еще крепко спят. Я проверял.

Мои дети – моя жизнь, и он знает это. А еще Сэм хорошо знает, что он один из весьма немногих людей, кому я доверяю своих детей. Моя дочь, Ланни, в том сложном возрасте шестнадцати лет, которые ощущаются ею самой как двадцать. Мой сын, Коннор, слишком взрослый и одновременно слишком юный для своих тринадцати лет. Мои дети – не самые простые в общении люди.

И у них нет причины быть простыми. Они уже половину жизни несут тяжкое знание о том, что их отец был маньяком-убийцей, и не менее тяжкую ношу несправедливой людской ненависти – просто потому, что они его дети. Я хочу защитить их от всего мира. Конечно, я не могу этого сделать, но все еще хочу попытаться.

– Ты приедешь домой к шести? – спрашивает меня Сэм, и я вздыхаю. – Ладно, вполне честно. Ты хочешь, чтобы я перед уходом разбудил Ланни?

– Да, лучше включи это в свои планы. Мне не верится, что она встанет по будильнику и разбудит Коннора. Я напишу тебе сообщение, когда буду выезжать. – Мне хотелось бы дать моим детям поспать подольше. Им нужно вставать в семь, но для подростка лишний час сна – все равно что десять часов для меня.

Никто из них не захочет просыпаться, и еще меньше они захотят идти в школу, но они привыкли сталкиваться с неприятными ситуациями. Я наотрез отказалась переводить их на домашнее обучение. Их жизнь будет невероятно трудной, учитывая прошлое нашей семьи. Я хочу, чтобы они уже сейчас научились, как с этим справляться, а не жили, укутанные в вату, до восемнадцати лет, словно ценные фарфоровые куколки.

Вокруг водятся монстры.

Психотерапия несколько помогла нам всем. Я на несколько месяцев записала детей на индивидуальную терапию, потом на совместную, а мы с Сэмом посещали другого терапевта – как пара. Теперь мы раз в две недели ходим все вместе на семейные сеансы, и я осмеливаюсь думать, что все становится… лучше.

Если б еще не тот факт, что сам город ополчился против нас.

Я не совсем уверена, что именно заставило обитателей Нортона категорически невзлюбить нас. Может быть, причиной тому ненамеренная, но затяжная война Сэма с бандой влиятельных жителей окрестных холмов, промышляющих наркодилерством. Отчасти виновата я – потому что согласилась на то проклятое телеинтервью. Обстановка чрезвычайно накалилась.

Это побудило некоторые СМИ еще сильнее взбаламутить стоячие воды Стиллхауз-Лейк. Мне казалось, что я делаю хорошее дело, но в итоге я словно высыпала на себя контейнер с мусором, лежавшим там десять лет.

Интернет-тролли возобновили свои нападения – неустанно и зловеще-радостно, как обычно. Мне всегда было трудно понять, что они получают от попыток разрушить мою жизнь, но надо отдать им должное: они очень настойчивы. Недавно я нашла на одном форуме сообщение, в котором говорилось, что их цель – заставить моих детей совершить самоубийство в прямом эфире, перед камерой. Это просто зашкаливающий уровень социопатии, однако сомнений нет: такое тоже существует. И, как ни тревожно, это не редкость.

Это те, с кем нам приходится иметь дело ежедневно. Не хочу называть их монстрами: они просто скучающие, злые, лишенные эмпатии люди, которые просто избрали меня мишенью для своей злобы. В конце концов, я была замужем за Мэлвином Ройялом, известным серийным убийцей. Он убивал женщин ради забавы, так что, должно быть, я тоже каким-то образом за это в ответе. Нет, рой вездесущих троллей – не монстры. Я знаю монстров. Я сталкивалась с ними непосредственно – в том числе и с Мэлвином.

Я убиваю монстров. И пусть лучше они имеют это в виду.

Я разговариваю с Сэмом примерно полчаса, наслаждаясь теплом и уютом и загоняя поглубже отчаянную потребность побыть с ним – но мы оба знаем, что сейчас это невозможно. Из-за того, что косные жители Нортона по большей части отвернулись от нас, Сэма больше не нанимают на строительные работы, и ему приходится ездить на заработки все дальше. И чем дольше поездки, тем меньше времени он бывает дома.

Я работаю на иногороднее детективное агентство, которое дает мне разнообразные задания в пределах той дальности езды, которую я обозначила сама. Я могу отказаться от того, с чем не в состоянии справиться или что мне не по душе. Но платят там хорошо, и я честно выполняю свою работу.

Сейчас мое внимание полностью отдано весьма богатому генеральному директору по имени Грег Кингстон. Этот заказ поступил к нам от совета директоров его компании, которые были озабочены тем, что сочли странным поведением и обескураживающими финансовыми результатами. Я уже обнаружила растраты в его флоридской пиар-фирме, и повсюду там оставлены его цифровые «следы». Это было достаточно несложно; информация уйдет совету директоров, и пусть сами решают, что с ней делать. Вероятно, дни Кингстона в качестве главы компании сочтены.

Но в процессе выслеживания мистера Кингстона я обнаружила кое-что, встревожившее меня намного сильнее. Я еще не уверена, что это такое, вот почему я ничего не сказала Сэму. На данный момент это просто намеки, инстинкт и один важный вопрос.

Почему вообще такой человек, как Грег Кингстон, с огромным банковским счетом и высоким положением в обществе, остановился в захолустном мотеле в маргинальном районе Ноксвилла, в то время как на него одновременно зарезервирован номер в шикарном отеле «Теннесси»?

Есть несколько причин, по которым люди, подобные Кингстону, останавливаются в таких местах: съем проститутки, покупка наркотиков или кое-что похуже того и другого. Я искренне надеюсь, что он просто предпочитает услуги секс-работниц из нижних районов города.

Однако куда вероятнее совсем другое.

Я смотрю, как возле мотеля останавливается неприметная машина темного цвета. Из нее вылезает белый мужчина неряшливого вида. На нем джинсы, мешковатая куртка, козырек бейсболки низко надвинут на лицо. Сумки при нем нет, так что если он наркоторговец, то может пронести лишь то, что поместится в карманы. Сомневаюсь, что человек с таким раздутым эго, как у Кингстона, остановился бы здесь ради крошечного пакетика вещества.

Когда мужчина открывает заднюю дверцу машины, я понимаю, что он привез кое-что другое.

Этой девочке не больше двенадцати лет, и во рту у меня пересыхает. Мое сердце начинает колотиться чаще. Я заставляю себя сохранять спокойствие и сделать как можно больше фотографий. Номер машины. Другие детали. Как можно более отчетливые снимки девочки. Она одета в синее платьице, рассчитанное на более юный возраст, а от пустого, покорного выражения ее лица мне хочется кричать.

Я делаю абсолютно отчетливый снимок ухмылки Грега Кингстона, когда тот открывает дверь номера и пожимает руку неряшливому мужчине. Потом вводит девочку и мужчину в номер и закрывает дверь.

Руки у меня трясутся, когда я бросаю фотоаппарат и набираю 911. Как можно более спокойно сообщаю о том, что видела, и говорю, что несовершеннолетняя девочка в данный момент подвергается серьезной опасности, возможно, даже насилию. Если я не права и Грег Кингстон, скажем, почему-то решил остановиться в этом мотеле, чтобы встретиться со своим кузеном и племянницей, то я попала.

Но я знаю, что права. Я наблюдала, как девочку в прямом смысле продают, и мне требуется весь мой самоконтроль до последней капли, чтобы сидеть и ждать прибытия полиции, а не ворваться в номер, дабы избить обоих негодяев до потери сознания и забрать девочку в безопасное место.

Ждать приходится недолго, меньше пяти минут, но мне они кажутся вечностью. Я с облегчением вижу, как патрульная машина медленно, тихо въезжает на парковку. Выйдя из своего автомобиля, я беседую с двумя полицейскими в форме. Они относятся к моим словам серьезно, особенно увидев снимки на моем фотоаппарате. Дрожа от напряжения, я прислоняюсь к машине, а они стучат в дверь номера мотеля.

Всё заканчивается быстро. Того, что они находят в номере, достаточно, чтобы живо надеть на Кингстона и его мешковатого дружка наручники. Когда девочка выходит наружу, она закутана в одеяло. Ее пустое, застывшее выражение лица сменилось чем-то похожим на настоящие эмоции.

Похожим на зарождение надежды.

Сверкая маячками, подъезжает машина «Скорой помощи», за ней на стоянку вклинивается автомобиль детектива. Постояльцы маленького мотеля, выстроенного в форме буквы L, стараются незаметно покинуть свои номера. Никто не хочет оказаться замешанным в это дело.

Кингстон, похоже, убийственно зол. Мне казалось, что он должен выглядеть куда более испуганным, поэтому я звоню в местную газету и на пару новостных радиостанций. Им понравится эта история, особенно если они смогут заснять могущественного Грега Кингстона в одних трусах-боксерах и черных носках. Он выглядит тощим и бледным и очень уязвимым. Идеальное фото для первой страницы.

Два детектива наконец-то подходят ко мне. Я протягиваю им свою визитку и объясняю, что я здесь делаю. Мой фотоаппарат подключен к Интернету, так что я напрямую сбрасываю им фотографии. Потом пересылаю со своего телефона расплывчатые сообщения с одного форума, приведшие меня к этому мотелю. Все они зашифрованы, однако их оказалось достаточно, чтобы насторожить меня. И я вижу, что детективы тоже это понимают, судя по тому, как они переглядываются.

Я даю им показания. Обещаю приехать на дополнительный опрос, если понадобится. Один из них явно не опознаёт моего имени – я всегда подмечаю такие вещи, – но он просто записывает его вместе с остальными моими контактами и отходит.

Его напарница задерживается, глядя на меня. По выражению ее лица я вижу, что она в курсе. Я инстинктивно подбираюсь, готовясь к насмешке, недоверию, резкости.

Но она говорит:

– Я рада, что вы справились с тем, с чем вам пришлось столкнуться, мисс Проктор. Это наверняка было нелегко. У вас всё в порядке?

Я удивлена. Настолько удивлена, что даже не знаю, что сказать, поэтому просто… киваю. Горло перехватывает, так что я даже не пытаюсь поблагодарить ее. Наверное, она все равно это видит, потому что улыбается и отходит в сторону.

Сейчас я тоже чувствую себя странно уязвимой. Я всегда готова к борьбе. Но не к такому.

Сажусь обратно в машину и сообщаю Сэму, что еду домой. Ехать мне добрых полтора часа, даже без пробок, но у нас будет некоторое время, чтобы побыть вместе, насладиться покоем.

Мне почти никогда не везет, и сегодняшний день – не исключение. Я вхожу в дом, отключив и снова включив сигнализацию. Коннор уже встал и сидит за кухонным столом, отщипывая от тоста крошечные кусочки. В тринадцать лет он достиг «скачка роста», и это застало меня врасплох. Парень раздался в плечах и в груди и постепенно набирает рост.

Но сегодня он выглядит плоховато. Ссутуленные плечи, тусклые, мрачные глаза. Сэм стоит у плиты, жарит яичницу. Он посылает мне теплую короткую улыбку и пожимает плечами: сообщения получены и приняты к сведению. Сэму под сорок, он немного старше меня. Среднего роста, среднего сложения, волосы цвета песка. Симпатичное лицо с правильными чертами, которое каким-то образом способно выглядеть как старше, так и моложе подлинного возраста, в зависимости от освещения и настроения самого Сэма.

И я искренне люблю его. Это все еще чертовски удивляет меня: какое право я имею любить такого надежного, такого доброго мужчину? И почему он тоже любит меня? Это загадка, которую мне вряд ли удастся разгадать.

– Привет, сынок, – говорю я и целую Коннора в макушку. Он почти не реагирует. – Что не так?

Коннор не отвечает. Выглядит он похожим на зомби – отчасти из-за раннего пробуждения, отчасти из-за чего-то еще. Сэм отвечает вместо него:

– Он говорит, что проснулся с тошнотой.

– С тошнотой? – переспрашиваю я и опускаюсь на стул рядом с сыном. – Снова желудок?

Коннор кивает и откусывает крошечный кусочек тоста. Под глазами у него темные круги, а волосы пора подстричь. Я все никак не соберусь свозить его в парикмахерскую, и сейчас до меня доходит, что выглядит он несколько запущенно. На нем его любимый вытертый свитер, который я просила выбросить, и потертые синие джинсы. Добавить лохматые волосы и измученный взгляд… Если посадить его на углу с табличкой «Работаю за еду», он наверняка насшибает неплохую милостыню.

– Ты не хочешь идти в школу? – спрашиваю я и получаю еще одно безмолвное подтверждение. – Тогда, может быть, к врачу? – На этот раз жест отрицательный. Я прижимаю тыльную сторону руки к его лбу. Температуры нет. – Сынок, извини, но ты же понимаешь, что тебе нужно либо к доктору, либо в школу. Я не могу разрешить тебе просто остаться дома. Ты и так уже пропустил много дней.

Он бросает на меня горький взгляд, но по-прежнему ничего не говорит, только роняет тост и уходит обратно в свою комнату. Я смотрю на Сэма, тот вскидывает руку, словно говоря «не знаю».

– Если уж гадать, я предположил бы, что его обижают.

– Коннор уже не первый год с этим сталкивается.

– Но вдобавок он переезжал из города в город и мог надеяться, что все обидчики останутся на старом месте. Однако теперь переезда не предвидится, и он не видит, когда все это закончится. Я могу ошибаться, но…

– Но ты, вероятно, прав, – вздыхаю я. – Ладно. Оставишь мне немного яичницы?

– С сыром и кусочками бекона. Принято.

Я стучусь в комнату Коннора, потом открываю дверь. Он сидит на краю постели и смотрит в пол, держа в руках носки, которые так и не надел. Я переступаю порог, Коннор не проявляет недовольства, и я закрываю дверь за собой.

– Сэм считает, что дело в школьной травле, – говорю я. – Он прав?

Медленный кивок.

– Ты можешь поговорить об этом со мной?

Я не уверена, что он заговорит, но когда в конце концов открывает рот, голос у него такой измученный, что мне почти физически больно.

– Просто мне… это тяжело.

Коннор прав. Я каждый день получаю угрозы и оскорбления по электронной почте. В соцсетях. Иногда даже на наш почтовый адрес приходят бумажные письма. Но все эти люди, по крайней мере, находятся на расстоянии от нас.

Коннору приходится сталкиваться со своими обидчиками лицом к лицу. Каждый день. И он никуда не может от этого деться.

Я чувствую оглушительный прилив ярости, бессильного гнева, от которого в висках начинает неистово биться пульс. Как бы сильно ни хотела защитить сына от этой боли, я почти ничего не могу сделать. «Держись своего решения. Он должен научиться тому, как справляться с этим, прежде чем станет взрослым». Если баюкать его в объятиях и защищать от всего мира, он не обзаведется той броней, которая ему так нужна.

Если научить его защищаться… это обеспечит ему безопасность, когда меня не будет рядом.

– Милый, я понимаю. Мне очень жаль. Я могу поговорить с директором, чтобы он знал, что их нужно сдерживать…

Коннор уже мотает головой.

– Мама, нет. Если ты что-то сделаешь, будет только хуже.

Я делаю глубокий вдох.

– Так что же, по-твоему, мне делать?

– Ничего, – отвечает он. – Так же, как… – Сын не заканчивает фразу, голос его прерывается, но я знаю, что он собирался сказать. «Так же, как всегда». Должно быть, так оно и выглядит. Несмотря на то что он знает, сколько сил и времени я прилагаю к тому, чтобы защитить их. Это больно, но я это переживу. – Всё будет нормально.

– Я могу записать тебя на дополнительный сеанс к терапевту, если ты…

Коннор надевает носки, потом ботинки. Медленными, размеренными движениями, словно очень важно сделать это правильно.

– Конечно. – Теперь голос у него ровный. Тревожаще безэмоциональный. – Как угодно.

Это жуткое «как угодно» – словно стальная дверь, захлопнутая у меня перед лицом. Я часто слышала такое от моей дочери, но не от Коннора. Однако он растет и становится самостоятельной личностью. Я для него уже не укрытие от всех бед.

Теперь я для него – помеха. Это больно.

Я делаю вдох, чтобы усмирить холод, пронзивший меня насквозь.

– Кто они? – спрашиваю. Коннор спокойно завязывает шнурки.

– Зачем? Что ты собираешься делать, побить их?

– Может быть. Потому что мне невыносимо видеть, как тебе больно, сынок. Совершенно невыносимо.

Я слышу, как на последних словах мой голос начинает дрожать по-настоящему. Коннор тоже это слышит и бросает на меня короткий взгляд. Я не могу прочесть ничего по его лицу, и он отворачивается так быстро, что оно на миг размывается у меня перед глазами.

– Было проще, когда мы переезжали, – произносит он. – Когда нам не приходилось просто принимать это.

– Знаю. Ты хочешь куда-то переехать? Мне казалось, тебе нравится жить на одном месте.

– Мне и нравилось. Я имею в виду – нравилась сама идея. Просто… – Коннор снова садится на кровать, вздыхает, но не смотрит на меня. – После школы я иду к Реджи в гости, помнишь? – Он говорит так, словно мы уже условились об этом. Но мы об этом даже не заговаривали. Однако я просто киваю и не возражаю. Моему сыну нужно ощутить, что ему есть чего ждать.

– Позвонишь мне, когда придешь туда? – Я произношу это как вопрос, а не как приказ. Коннору, похоже, становится легче от этого.

– Конечно, мам. – Он встает. – Наверное, нужно что-нибудь съесть.

– Хорошая мысль.

Я хочу обнять его, но вижу, что он не желает этого. Мое сердце болит за него. Я ужасно боюсь, что весь мир готов причинить ему вред, но я не могу остановить весь мир. Знаю, что не могу.

Возможно, это самое худшее.

К тому времени, как Коннор садится за кухонный стол, появляется моя дочь. Она вяло шаркает ногами, пряди темных волос свисают вокруг ее лица. Ланни одета в пушистый банный халат красного цвета, с изображениями мультяшного Дракулы. Она зевает так широко, что я практически вижу ее гланды.

– Блин, – говорит она. – Опять в школу?

– Опять, – соглашаюсь я. – Яичницу?

– Конечно. Кофе?

– Эликсир жизни со множеством сливок и сахара ждет тебя.

Мы завтракаем всей семьей. Для меня эти моменты драгоценны, пусть даже для полусонных детей это не так. Мне приходится торопить Ланни, которая, как всегда, мешкает. Если я не буду подгонять ее, оба они опоздают на школьный автобус, а Сэму уже пора ехать.

У дверей я обмениваюсь с Сэмом нежным поцелуем. Я вижу сожаление в его глазах. Сегодня мы упустили возможность немного побыть наедине.

Я надеюсь, что вечером она у нас будет. Если ничего не случится.

– Сэм? – окликаю я его. Он останавливается, не дойдя до своего пикапа. – Будь осторожен.

– Так много правил! – говорит он с усмешкой.

За деревьями разгорается заря, заливая все мягким, благостным светом. Он отражается от стекол машины и пикапа, и на секунду мне кажется, будто у меня галлюцинации, потому что ярко-красная точка на груди Сэма кажется неуместной.

Еще до того, как я понимаю, что это, мое сердце начинает колотиться, словно паровой молот. Но к тому времени точка лазерного прицела приходит в движение.

– Сэм! – В моем голосе отчетливо звучит тревога, но я вижу: он не понимает, о чем я его предупреждаю. Я уже готова крикнуть «ложись!», когда боковое окно его пикапа становится молочно-белым – это идет трещинами закаленное стекло. В центре зияет отверстие размером с монету.

Звук выстрела эхом раскатывается по холмам за домом.

Прилив адреналина подхватывает меня, и я выскакиваю за дверь, даже не осмотревшись. Сэм не ранен, но он так и торчит на открытом месте. Хотя и пригнулся, однако явно высматривает, откуда был сделан выстрел.

– Зайди в дом!

Он делает рывок к двери. Стреляли из-за дома и откуда-то сверху. Откуда-то с опушки леса на холме. Кто-то хотел, чтобы я видела, что он прицелился в Сэма и мог прострелить ему грудь так же легко, как окно его машины.

– Господи боже, – произносит Сэм. Голос у него на удивление спокойный, но лицо побледнело. – Я его не видел.

Я втаскиваю его в дом, захлопываю дверь, запираю замки. Включаю сигнализацию молниеносными движениями дрожащих пальцев. Дети вылетели из своих комнат и теперь стоят, застыв на месте, с белыми от тревоги лицами.

– Прочь от окон, – приказываю я им и указываю в сторону кухни. – Спрячьтесь в убежище и сидите там!

– Мам, это что, стреляли? – спрашивает Ланни.

– Немедленно отведи Коннора в убежище!

Она хватает брата и тащит его в указанном направлении. Я испуганно осматриваю Сэма в поисках ран. Иногда бывает так, что из-за адреналинового выброса люди не чувствуют, что в них попали. Но крови нигде не видно.

Снайпер наметил смертельный выстрел, но потом намеренно промахнулся. Это было предупреждение.

– Ты в порядке? – спрашиваю я его.

Он смотрит на меня с тем же самым странным спокойствием.

– Если не считать того, что я хотел бы застраховать машину на сумму побольше? Конечно. Он промазал.

– Он не промазал. Он направил лазерный прицел точно тебе в грудь.

– Но ты же знаешь, что на таком расстоянии лазерные прицелы ни хрена не стоят, – возражает Сэм. – Пули летят по баллистической кривой. – Он кладет руки мне на плечи, потом ведет ими вверх, обхватывая ладонями мое лицо. – Гвен. Дыши. Всё в порядке, это просто стекло.

– Нет, – отвечаю я. – Это была угроза.

Поворачиваюсь, хватаю свой телефон и звоню в нортонскую полицию – их номер у меня на быстром наборе.

2. Гвен

Вероятно, не сюрприз, что копы практически ничего не обнаруживают.

Они находят пулю, застрявшую в сиденье пикапа, но та расплющилась в лепешку. Эксперт-криминалист – которого я знаю как вполне компетентного специалиста – сомневается, что им удастся что-то из этого извлечь.

И никаких следов стрелка. А точнее, слишком много следов. Эти леса исхожены охотниками вдоль и поперек.

Молодой коп в форме, который опрашивает нас, мне незнаком. Выглядит он лишь чуть-чуть старше моей дочери. Пытается изображать профессионала, но в итоге тон его звучит снисходительно.

– Мисс Проктор, я понимаю, что именно вы, по вашему мнению, видели, но сезон охоты на оленей только что открылся…

– Для охотничьих ружей! – перебиваю я его, потому что очень зла. – Послушайте, я видела точку лазерного прицела! Это было не охотничье ружье.

– Мэм, только из-за того, что кто-то выстрелил не туда и не вовремя, не следует делать выводы о чьих-то злых намерениях. Скорее всего, это просто случайность. Повезло, что никто не ранен, вот и всё.

Я оскаливаю зубы. Прежде чем успеваю изречь новую ядовитую фразу, Сэм кладет ладонь на мой локоть.

– Спасибо, офицер. У нас всё в порядке. Если вы сможете передать отчет для моей страховой компании…

– Несомненно, – отвечает юнец. С Сэмом он куда более любезен. Ну, конечно. – Рад, что вы понимаете, сэр.

Я понимаю его невербальное сообщение. Сэм здесь взрослый дядька, а я – истеричная баба. Мне хочется всадить пулю прямо в рот этому копу. Конечно же, я этого не делаю. Только скриплю зубами. Удивительно, что у меня до сих пор целы зубы.

Сэм явно понимает все это, поскольку продолжает:

– Спасибо, что приехали, офицер.

Тон у него абсолютно нейтральный, и коп воспринимает это как «до свидания» – впрочем, так оно и есть. Он отходит, чтобы посовещаться с экспертом, который слышал наш обмен репликами и теперь бросает на меня взгляд, безмолвно извиняясь передо мной, а потом закатывает глаза, словно говоря: «А что тут поделаешь?»

Я поворачиваюсь к Сэму.

– Ты серьезно?

– Серьезно, – отвечает он. – Спокойнее, Гвен. Драка с копами на пользу не пойдет.

Он, конечно же, прав, но мне ужасно хочется подраться хоть с кем-нибудь. А здесь некого бить, за исключением людей, которых я люблю, поэтому я засовываю этот инстинкт подальше и делаю глубокий вдох.

– Хорошо. Кто, по-твоему, это был?

– Если просто прикинуть? Кто-то из Бельденов.

Я ожидала, что он это скажет. Бельдены – сплоченное семейство обитателей холмов, напоминающее скорее вооруженное бандформирование. Сэм пару раз конфликтовал с ними – защищая кого-то другого.

Я никогда не встречалась ни с кем из них лицом к лицу, хотя их репутация широко известна и тщательно задокументирована в отчетах полиции Нортона и штата Теннесси. Основное их занятие – изготовление разных видов опиатов. Ходят слухи, что они получают рецепты от прикормленных врачей в нескольких округах, чтобы закупать сырье для своей «алхимии», однако пока что никаких доказательств нет. Ну и время от времени они варят метамфетамин где-нибудь на стороне.

Я привыкла к преследованиям [1]. Я много лет переносила неустанные гонения и угрозы со стороны интернет-троллей. В их число входят даже организованные группы – такие как «Погибшие ангелы», движение, созданное родственниками и друзьями жертв моего бывшего мужа. И случайные идиоты, почитающие Мэлвина и желающие либо познакомиться со мной ближе, либо убить меня. Преследователи, которые считают моих детей будущими маньяками. У меня есть множество врагов на выбор, но это другой случай. Это кто-то, кто живет совсем близко. Кто может явиться в школу к моим детям или на работу к моему семейному партнеру, да хоть в местный бакалейный магазин.

Или в наш дом.

Обычно в случае угрозы я веду себя довольно агрессивно, но, судя по словам Сэма, Бельдены относятся к этой войне как к спортивному матчу. Если я что-то сделаю хоть одному из них, то лишь разворошу гнездо очень злых шершней. Они откроют на нас охоту.

Я не могу позволить, чтобы на нас охотились. И все же мне противно оставлять это так.

– И что нам делать?

– Ничего, – отвечает Сэм, бросая на меня слишком хорошо знакомый мне взгляд. – Верно?

– Может быть.

– Гвен…

– Он мог убить тебя.

– Если б он хотел моей смерти, я уже был бы мертв, – отвечает он мне. – Если ситуация станет хуже, мы начнем действовать. Но сейчас ему нужен лишь предлог, так что не давай ему этот предлог. Ладно?

Я неохотно киваю. Никто из нас точно не знает, кто такой этот «он». Бельденов на удивление много, и практически все они – отличные стрелки. Один из них – снайпер с военной подготовкой, но это не значит, что именно он устроил сегодняшнее представление.

Думаю, они приберегают его для более серьезных случаев.

Я провожаю детей на автобус, настороженно высматривая любую угрозу, однако они без малейших происшествий отбывают в школу. Перед отъездом полицейские сообщают Сэму, что он тоже может ехать. Сэм выбивает простреленное стекло и обещает мне, что позвонит в авторемонт с работы. На этот раз наш прощальный поцелуй получается более долгим и насыщенным.

Мы стараемся обрести баланс теплого доверия друг к другу. Это с самого начала было нелегко. Сэм – брат одной из жертв Мэлвина. Эта тень всегда будет давить на нас. Наравне с тем мрачным фактом, что он помогал создавать «Погибших ангелов», одну из самых известных групп, травивших нас. Теперь они считают Сэма предателем и по-прежнему верят, что я была соучастницей преступлений моего бывшего мужа.

Но я знаю Сэма. Я полностью доверяю ему – доверяю ему самое драгоценное для меня: моих детей.

И мое испуганное, покрытое шрамами, крепко замкнутое сердце.

Иногда это меня страшит. Подпустить кого-то так близко, дать кому-то такую власть надо мной… это одновременно ужасает и возбуждает. Но подобные моменты поистине драгоценны.

Я отправляю свои завершенные отчеты, фотографии и результаты финансовой проверки по делу Кингстона своей начальнице. Джи Би Холл – владелица частного детективного агентства, в котором я работаю, чертовски умная и сильная женщина.

Она уведомляет о получении отчета. Именно Джи Би будет просматривать результаты, документировать все найденное – а потом отправит заказчику в наиболее наглядном виде. Совету директоров эти материалы вряд ли придутся по вкусу, хотя они почти наверняка проведают об аресте Кингстона задолго до получения этих отчетов.

Я лишь рада тому, что это меня уже не касается. Жизнь у меня и так напряженная.

Я вижу, что Джи Би уже прислала мне новую работу. Открываю ее сообщение. «Это странное дело, – пишет она. – Нераскрытый случай пропажи молодого человека, и ты можешь счесть, что нас наняли его родители, но это не так. Заказ поступил от имени некоего некоммерческого фонда. Может быть, они действуют в интересах родителей пропавшего? Это неясно, так что работай осторожно. Улик так мало, что нам на самом деле нужно лишь попытаться заполнить пробелы. Это случилось где-то в ваших лесах. Проверишь?»

Я скачиваю вложенный файл. Это недлинный полицейский отчет о пропавшей персоне: молодой человек, который исчез из бара, где проводил ночь со своими друзьями. Он учится – учился? – на старшем курсе Теннессийского университета в Ноксвилле. Факты скупы и коротки. Реми Лэндри, двадцать один год, белый, родом из Луизианы.

Вечером в пятницу Реми отправился гулять вместе со своими шестью друзьями; вместе они решили посетить два бара. Когда все наконец собрались во втором баре, Реми нигде не было. Все предположили, что он подцепил какую-нибудь девицу и ушел с ней, но Реми не отвечал ни на сообщения, ни на звонки на его сотовый. У него была своя машина. Ее нашли запертой на парковке кампуса. Это имело смысл, если уж он намеревался пить в барах с друзьями.

Еще прилагается видеофайл – запись камеры наблюдения, показывавшая, что Реми был в первом баре. На скомпилированных кадрах видно, как он заказывает выпивку, танцует с друзьями, болтает с девушками. Когда я вижу его, у меня холодеет внутри: это красивый парень с приятной улыбкой, сильный, стройный и ловкий. Он выглядит так, словно находится на вершине мира. Единственная странность – на записи видно, что при нем был рюкзак. Я гадаю – не потому ли полиция предположила, что он сбежал?

Запись из второго бара намного короче, но на ней видно, как Реми и его друзья входят в зал и как друзья потом уходят. В примечании к файлу говорится, что при черном ходе не было камеры наблюдения, но что запись с парадного входа была отсмотрена покадрово. Реми вошел в эту дверь, но не выходил из нее. Пропал вместе с рюкзаком.

Полиция тщательно обыскала бар и ничего не нашла. Конечно же, действия были предприняты не сразу. Обыск проходил лишь несколько дней спустя. Никто не воспринимает всерьез пропажу студентов – особенно пропажу молодых парней, тем более если они не вернулись домой из бара. И тем более если нет явных улик некоего преступления.

Реми отсутствовал уже довольно долгое время, прежде чем кто-то поверил, что здесь что-то не так. И он как будто растворился в воздухе – буквально. Полиция не смогла найти никаких улик, никаких свидетелей.

И только тогда я замечаю дату его исчезновения.

Три года назад.

Пишу Джи Би:

Этот след уже давно остыл. Новые улики есть?

Мой рабочий телефон звонит минуту спустя после отправки сообщения, и когда я принимаю звонок, в трубке звучит теплый, уверенный голос Джи Би:

– Ты спрашивала о новых уликах по делу Реми Лэндри. Так вот, их нет. Скажу откровенно, полицейские провели достаточно подробное следствие, когда к ним наконец обратились с этим. Не знаю, что это за некоммерческий фонд, готовый оплатить нашу работу, но похоже, он как-то связан с церковью. Я копаю в эту сторону.

– Вы говорите так, словно у вас нехорошие предчувствия на этот счет, – замечаю я. Я уже довольно хорошо знаю Джи Би и в курсе, что инстинкты у нее остры, как бритва.

– Это так. И все же… с этим парнем что-то случилось. Вне зависимости от того, кто намерен вложить в это деньги, его родителям, наверное, будет лучше узнать, что с ним случилось. – Она вздыхает. – Ты ведь тоже мать. Ты понимаешь.

Я понимаю. Мысль о том, что кто-то из моих детей может пропасть и я его больше никогда не увижу, не дает мне спать по ночам. Я знаю, сколько опасностей вокруг.

Знаю, что в этой темноте водятся хищники похуже акул.

– Могу начать с разговора с его родителями, – говорю я. – Они в Луизиане?

– Его мать в Ноксвилле, вот почему я передала это дело тебе. Отец все еще живет в их доме в Луизиане, ведет бизнес.

Я понимающе киваю, хотя она меня не видит.

– На тот случай, если мальчик вернется в родной дом. Тогда я сначала поговорю с матерью.

– Будь аккуратна и осторожна. Их брак на грани распада.

Это меня тоже не удивляет. Супруги нередко расстаются после исчезновения или смерти ребенка. Особенно если это был единственный ребенок, как Реми Лэндри.

– Я буду осторожна. Следствие еще что-то обнаружило? Что-то, что не попало в отчеты?

– Нет. Ни сигналов сотового телефона, ни каких-то свидетельств со стороны друзей, ничего от посетителей бара. Никто ничего не видел. Как я сказала… это злит. Все равно что гоняться за тенями. Но если мы сможем предложить этой семье хоть какой-то результат…

Я не люблю быть для кого-то последним средством.

– А если я не смогу найти ничего нового?

– Тогда, возможно, это тоже будет ответом. Может быть, его родные наконец смогут отпустить ситуацию, – говорит Джи Би. – Иногда мы лишь ставим галочки в списке и обналичиваем чек. Это тоже часть работы, Гвен. Нравится нам это или нет.

– Хорошо. Я еще раз все проверю… – Я медлю. – Но… если я что-нибудь найду?

– Я искренне надеюсь, что ты ничего не найдешь, если только это не будет что-то весомое, что поможет нам найти его. Но я хотела бы избавить его родителей от напрасных тревог, тем или иным способом. Если ты что-то обнаружишь, приходи с этим ко мне, и мы сделаем всё, что сможем.

– Вы полагаете, что его уже нет в живых, верно?

– Прошло три года, и никто не видел его с тех пор; его кредитные карточки не тронуты, телефон молчит. Молодые парни так не поступают.

– За ним не было замечено психических заболеваний? Употребления наркотиков?

– Наркотики он пробовал время от времени, как и большинство студентов. Но с психикой у него все было в порядке. Что бы с ним ни случилось, я сомневаюсь, что он внезапно сошел с ума в студенческом баре.

Она, конечно же, права.

– И вы собираетесь узнать, кто нанял нас по этому делу, верно?

– Совершенно верно, – подтверждает Джи Би. – Я сообщу тебе, когда что-нибудь найду.

Я благодарю ее за работу, завершаю звонок, а потом начинаю копать.

Реми Лэндри кажется нормальным молодым человеком для своего возраста. Немного буйным, но ничего сверх обычного. Азартный, менял девушек, как перчатки, но ни одна из них, похоже, не злилась на него сильнее, чем это бывает в стандартных случаях. Как и сказала Джи Би, его друзья признали, что время от времени принимали в клубах наркотики, но Реми не злоупотреблял ими: что бы он ни пил и ни курил, всегда знал свою меру. Я смотрю на его селфи, просматриваю видео на его страницах в соцсетях. Красивый парень с яркой беспечной улыбкой, с уверенной манерой того, кто не сомневается в своем грядущем успехе. Его любили. Он всегда был в дружеской компании.

Что могло заставить такого парня исчезнуть из переполненного бара в час ночи? Инстинктивно напрашивается ответ – девушка, – но я не видела на записи, чтобы Реми обращал на кого-то особое внимание.

Пару часов трачу на то, чтобы просмотреть материалы, сделать примечания, потом еще дважды проглядеть вложение с камеры наблюдения в баре. Джи Би отметила, на какой секунде записи появляется разыскиваемый, но я залогиниваюсь в «облачном» хранилище и включаю полноразмерное видео с того момента, как Реми с друзьями приходит в бар. Я хочу увидеть каждый кадр с каждой возможной точки обзора. Может быть, кто-то что-то упустил. Может быть, кто-нибудь из находящихся рядом с ним видел что-то подозрительное. Я не знаю, что именно ищу, но знаю, что, если оно есть, я это увижу.

Только вот я не вижу. Не вижу ничего.

К двум часам дня, когда раздается звонок моего личного телефона, я уже ощущаю усталость и головную боль и зеваю во весь рот. Ставлю запись на паузу и хватаю телефон, поскольку мне все равно отчаянно требуется сделать перерыв. Проверяю номер, с которого идет вызов. Это номер моего сына. Коннор никогда не звонит из школы, если не случается чего-то срочного – обычно с Ланни, которая притягивает куда больше неприятностей, чем ее брат.

Я отвечаю на звонок, чувствуя, как ускоряется мой пульс.

– Коннор? Что случилось?

Я слышу голос, но это не голос моего сына. Какая-то взрослая женщина спрашивает:

– Мисс Проктор? – Тон у нее испуганный. Я ощущаю, что мир вокруг кренится вбок. Что-то не в порядке. Очень не в порядке.

– С моим сыном все хорошо? – Мой голос полон торопливости и страха.

– Да, – отвечает она. – Ну… относительно. Я миссис Прауд, веду у вашего сына…

– Уроки истории, – завершаю я за нее. Во рту у меня пересохло, рука судорожно сжимает телефон. – Что случилось?

– Понимаете… э-э-э… во время учений вышла ссора…

– Каких учений? – переспрашиваю я, потом вспоминаю. Пол словно уходит у меня из-под ног. «Я должна была знать». Нежелание Коннора идти сегодня в школу обретает абсолютный, оглушительный смысл. Мне сообщали об этих учениях, но я перепутала дату. «О господи!»

Сегодня в школе проходили учения на случай стрелкового нападения.

– Извините, я, конечно, должна была поговорить с ним об этом, – говорю я учительнице. – Если он неправильно себя повел, я поговорю с ним. Он проходит терапию…

Она делает глубокий, шумный вдох.

– Коннора увезли в больницу.

– Что? – Я вскакиваю на ноги, рабочее кресло катится через всю комнату и с силой ударяется о стену. Я едва замечаю это. Сжимаю телефон так крепко, что его края впиваются в мою кожу. – С ним всё в порядке?

– Возможно, у него сломан нос, – отвечает миссис Прауд. – В этом замешаны трое…

– Замешаны в чем?

– В классе вспыхнула драка. Мне жаль…

– В какой он больнице? – спрашиваю я, потом сама же отвечаю на свой вопрос. В городе всего одно отделение неотложной помощи. – В Нортонской центральной.

– Да, мэм. Мне правда очень жаль. Я пыталась…

Она продолжает говорить, но я уже обрываю звонок. Бегу к двери, хватаю ключи и сумку и быстро набираю шифр, отключая сигнализацию.

На полпути к машине вижу сверкающие осколки стекла на дорожке и с запозданием вспоминаю, что здесь я – отличная мишень.

Останавливаюсь, поворачиваюсь к опушке леса и медленно обвожу ее взглядом. Если Бельдены там, пусть видят, что я их ни капли не боюсь.

Но если они и вправду там, то не показываются мне на глаза.

3. Коннор

Мне снова снился тот сон. Тот, в котором за мной гонится человек с пистолетом. Я слышу его шаги. Я один в темноте и пытаюсь удрать, но он настигает меня, как бы быстро я ни бежал. Не помню, как прибегаю домой, – просто оказываюсь внутри, стою там и вижу, что все мертвы. Мама лежит на полу, Сэм обмяк за столом. Ланни я практически не вижу, лишь ее ноги торчат из-за кухонной стойки; но я знаю, что она тоже мертва.

Потом я чувствую, как в голову мне утыкается дуло пистолета, холодный идеальный круг, и голос моего мертвого отца произносит: «Я всегда приду за тобой, малыш», – и я просыпаюсь, дрожа и чувствуя приступ тошноты.

Мне всегда снятся эти сны перед школьными учениями. Я никогда не говорю об этом маме, потому что она ненавидит антитеррористические учения, ненавидит саму их идею, но хочет также, чтобы я знал, что делать в таких случаях. И я научился. Беги, прячься, сопротивляйся – это говорили нам так часто, что я даже гадаю: а почему это называется «учениями», если ради них мы бросаем учебу?

Впервые мне пришлось делать это в школе в Массачусетсе, но тогда я был не против: я был еще маленький, и это казалось мне какой-то игрой. Однако в Теннесси в это дело вкладываются на полную. Они проводят эти учения так, словно готовят нас в армию.

Я солгал маме сегодня утром, когда она пришла поговорить со мной. Она думала, что дело в травле, и я не стал возражать ей. Так легче. Такое она может понять. Она росла в мире, где в школе ты в безопасности, или, по крайней мере, в мире, где травля – самое худшее, что может с тобой случиться, не считая ураганов и пожаров.

Но сейчас всё по-другому.

Нам сказали, что сегодня будут учения, но мы не знали, когда именно. Так что я весь день ждал этого, а не слушал учителей и вообще не обращал ни на что внимания, потому что ждал, когда загудит сирена, давая понять, что нам нужно идти в убежище.

Это наконец-то происходит на уроке истории. Я слышу сирену, а потом громкоговоритель объявляет: «Внимание, это учения!» Но я уже проваливаюсь в кошмар. Я сижу в ярко освещенном классе вместе с двадцатью другими учениками, но мне кажется, что я в темноте, наедине с монстром. Я слышу, как он идет. Это он. Я вижу маму, Сэма и Ланни мертвыми, совсем как во сне…

Учительница пытается поддерживать порядок и говорит нам, что нужно спокойно действовать по плану. Я не помню, что там требуется по плану. Я не помню ничего. Я думаю только о своем сне. Голос отца говорит мне, что он всегда придет за мной. Неужели так оно и есть? Неужели он снова послал кого-то за мной?

Я вздрагиваю, потому что теперь это не только у меня в голове, я действительно слышу выстрелы. И крики. Это не мои воспоминания, эти звуки слышатся вокруг нас.

Все что-то делают, но я застыл на месте. Ученики придвигают столы к двери, чтобы загородить ее. Кто-то обматывает ремень вокруг доводчика наверху двери, чтобы заклинить его, а девочки дрожащими руками подсовывают под дверь толстые резиновые стопоры, чтобы ее не смогли выбить пинком.

На двери стоит недавно установленный ригельный замок, и я слышу, как кто-то со щелчком запирает его. Кто-то наклеивает плакат на оконное стекло, чтобы снаружи не было видно, что делается в классе. Изображение на плакате смотрит на нас. Джордж Вашингтон показывает нам поднятые большие пальцы, а яркие буквы над его головой гласят: «ИСТОРИЯ ВЕЛИКОЛЕПНА».

Большинство учеников уже попрятались по углам, сбившись в кучу. Некоторые плачут и кричат, потому что выстрелы и остальные звуки ужасно громкие, а я могу думать только о маме, истекающей кровью на полу, о мертвом Сэме за кухонным столом, о неподвижных ступнях Ланни под стойкой.

Голос отца шепчет мне на ухо: «Я всегда приду за тобой, сынок. Ты – мой».

Мне кажется, что я падаю в черную-черную яму, у которой нет дна. Моя кожа холодеет. Я не могу двигаться. Я как будто заперт в клетке, но нет, я просто сижу за своим столом. Я кричу на себя, что надо шевелиться, но не могу.

Кто-то колотит в дверь снаружи и пытается отжать ее.

Учительница кричит на меня, но я не понимаю, что она говорит. Слышу только выстрелы.

Там стреляют, а я не могу двигаться.

Потом кто-то оказывается рядом со мной и хватает меня, и я думаю: «Нет, я не собираюсь умирать сегодня!» Без единой мысли хватаю степлер, лежащий под столом, – я помню, что если кто-то ворвется в класс, мы должны швырять в него степлерами. Но вместо того, чтобы бросить, крепко зажимаю степлер в кулаке и бью того, кто схватил меня. Бью так сильно, что чувствую, как в моей руке что-то смещается с пронзительной судорогой, словно от удара током. Я не останавливаюсь, я бью снова. Этот кричит, но кричат все вокруг, а над нами все еще раскатывается дробь оружейных выстрелов, и я могу думать только: «Я достал его. Я достал его. Теперь я в безопасности».

Потом на меня прыгает кто-то еще. Я ударяю и его. Несколько человек вытаскивают меня из-за стола и бросают на пол. Все кричат. Кто-то пинает меня по руке, чтобы заставить бросить степлер, и тогда я тоже кричу. Я выкрикиваю: «Прекратите это! Прекратите это!» – и в конце концов… оно прекращается.

Больше нет выстрелов. Больше нет криков. Кругом тихо. Я лежу, скорчившись, на полу, по старому линолеуму размазана красная кровь. Рядом со мной валяется желтая ленточка, сломанный телефон, раскиданные учебники, перевернутый рюкзак. Я поднимаю взгляд и вижу бледные лица одноклассников. Все они смотрят на меня.

Учительница стоит надо мной и зовет меня по имени, но я не отвечаю. Я уже не знаю, что делать. Просто закрываю глаза.

– Это же просто учения! – всхлипывает кто-то из ребят – тоже на полу, в нескольких футах от меня. Я открываю глаза и понимаю, что знаю его. Он не стрелок, он учится в моем классе. Это Аарон Мур, но все в школе зовут его Бубба. Он прижимает ладонь к щеке, с которой капает кровь. Одна рука у него распухла. Еще один из моих одноклассников лежит рядом с ним. Хэнк. Он скулит и обеими руками держится за челюсть. Изо рта у него течет кровь.

Кровь и на степлере, который лежит на полу между нами.

Это сделал я.

Я – монстр.

– Это по-настоящему стреляли? – кричит кто-то нашей учительнице. Ученики тихо плачут, цепляются друг за друга. – Кто-то и правда стрелял?

– Нет, всё в порядке. Это просто учения, успокойтесь, успокойтесь все, пожалуйста, – отвечает учительница. Она наклоняется надо мной и касается моего плеча. – Коннор? Коннор, ты меня слышишь? – Пальцы у нее дрожат. Я ничего не отвечаю. Не хочу отвечать. – Брок, открой дверь. Беги к директору, скажи ему, что нужно вызвать «скорую помощь», две машины. Быстро!

Брок – тощий пацан в очках. Он выглядит перепуганным до смерти, но бросается к двери и начинает оттаскивать столы. Кто-то помогает ему. Им требуется несколько минут, чтобы убрать все препятствия. К тому времени, как дверь открывается, я медленно начинаю осознавать, что сделал что-то очень, очень плохое.

Но я слышал выстрелы. Настоящие выстрелы. Настоящие крики. Я не понимаю, что это было. Потом снова включается громкоговоритель, и кто-то объявляет:

– Всем внимание, нет никакого стрелка, повторяю, на территории нет никакого стрелка. В целях проведения сегодняшних учений мы включили запись, чтобы имитировать ситуацию, с которой вы можете столкнуться в случае настоящей стрельбы. Выстрелы были не настоящими. Учителей просим сохранять спокойствие и помочь ученикам следовать стратегии преодоления. На этом сегодняшние учения завершаются. Всем спасибо.

Он говорит «всем спасибо». Я не понимаю, зачем он это говорит.

Слышу, как несколько моих одноклассников плачут, а парень, которому я сломал челюсть – Генри Чартерхаус, – злобно смотрит на меня, и по лицу его размазана кровь. А я все еще слышу выстрелы, они эхом отдаются у меня в голове – снова и снова, и снова…

Я не знаю стратегии преодоления этого.

Я тоже начинаю плакать и уже не могу остановиться. Мне делают укол и кладут меня на каталку, чтобы отвезти к машине «Скорой помощи», и все вокруг становится мягким и расплывчатым по краям, и я перестаю сопротивляться, но пытаюсь сказать им, что он здесь, хотя знаю, что это неправда. Здесь никого нет. Отец не приходил за мной. Мой отец мертв.

Я слышу, как повторяю «простите», снова и снова, хотя и не знаю, за что именно я извиняюсь.

Разве мне не следовало сопротивляться? Нам говорили, что нужно сопротивляться. Не сдаваться. Не позволить чужим забрать нас.

Это какая-то бессмыслица, но потом она вдруг обретает смысл, и я по-настоящему понимаю, что именно сделал. Мне кажется, что во рту у меня пепел, только это еще хуже, и я точно падаю с темного обрыва в ледяную воду.

Я облажался. Я ужасно облажался. Если раньше меня просто считали странным – это одно. Но теперь?..

Я впал в буйство на глазах у всего класса. Я избил двух своих одноклассников. Ну да, они были придурками, они и раньше издевались надо мной, но, когда накинулся на них, я даже не понимал, кто они такие. Они просто попались мне под руку.

Я больше никогда не смогу вернуться в школу.

Никогда.

4. Гвен

Мой сын пострадал, а я даже не знаю, насколько тяжело. Я едва помню поездку: все сливается в размытые серые полосы, пока я не вижу больницу. Нортонская центральная больница – прямоугольное трехэтажное здание из кирпича, выстроенное в середине двадцатого века, если не раньше. Это единственное, на чем я сейчас могу сосредоточить взгляд. Въезжаю на стоянку отделения неотложной помощи и внезапно оказываюсь в приемном покое, даже не помня, как вбежала сюда, не помня, заперла ли двери своего внедорожника. Вероятно, да. Мышечная память сейчас умнее моего разума. Сердце колотится так, словно я бегом бежала сюда от Стиллхауз-Лейк.

Дежурная медсестра за стойкой поднимает на меня взгляд. По выражению ее лица я вижу, что она знает, кто я такая: бывшая жена серийного убийцы, пятно на добром имени города. Поджатые губы, поднятые брови, холодный осуждающий взгляд.

– Коннор Проктор, – ухитряюсь выговорить я. – Я его мать.

– Четвертая палата, – говорит она.

Я не спрашиваю, как он. Прохожу в проем двустворчатой двери и смотрю на номера палат. В первых двух лежат другие мальчики, рядом с каждым из них сидят родные. В третьей палате милая маленькая девочка всхлипывает от боли, пока медсестра берет у нее кровь.

Мой сын находится в палате напротив нее. Облегчение окатывает меня, словно ледяной душ, потому что он практически цел, в сознании, жив. Он полулежит на больничной кровати с приподнятым изголовьем и прижимает к своему распухшему лицу пакет со льдом. Когда отводит его, чтобы взглянуть на меня, я вздрагиваю. По его носу и вокруг глаз расплывается яркий сине-черный кровоподтек. Одна щека красная и опухшая. Я заставляю себя замедлить шаг, успокоиться, потом подхожу к кровати Коннора и беру его за свободную руку. Костяшки пальцев у него ободраны и покрыты синяками. От него пахнет антисептиком, по́том и кровью. Он все еще в той одежде, в которой отправился в школу, но свитер буквально превратился в лохмотья.

– Извини, – бормочет Коннор и отводит взгляд, но руку не убирает. Я мягко кладу ладонь на его лоб. Кожа у него теплая – но это тепло порождено все еще зашкаливающим адреналином. Потом температура у него упадет – и, вероятно, слишком быстро. Когда это произойдет, ему понадобится одеяло.

– Что случилось? – спрашиваю я. Теперь мне легче. Да, мой сын избит. Да, это вызывает у меня желание содрать шкуру с тех мальчишек в соседних палатах. Но он в сознании, он жив, он разговаривает. – Я не злюсь, Коннор.

– Но будешь злиться.

Это звучит зловеще.

– Твоя учительница сказала, что была драка…

Сын поворачивается и на этот раз смотрит прямо на меня. Я вижу что-то ужасное в его заплывших глазах.

– Не совсем драка, – поправляет он. – Это все я виноват. Просто… были звуки. Выстрелы, понимаешь, мам? И крики.

Я холодею.

– В вашей школе действительно была стрельба?

Коннор уже мотает головой, вздрагивая от боли.

– Нет, не по-настоящему. Это было… Они просто включили запись выстрелов и криков. Через колонки. Чтобы все было как по правде.

– Они… что? – Я замираю в шоке. Сначала чувствую возмущение: меня физически трясет от отвращения из-за того, что кто-то посмел так поступить с детьми. Потом меня охватывает ярость – такая, что она вгрызается в мои кости и воспламеняет мой костный мозг. Мне и так-то было не по себе от этих учений, без той ментальной травмы, которую описал Коннор. Достаточно плохо уже то, что детям приходится учиться реагировать на подобные опасности, но это я могу понять, учитывая, насколько нестабилен мир вокруг. Но пугать их намеренно?.. Какой-то невероятно тупой ублюдок, вероятно, решил, что это укрепит их дух. Нет. Они – не добровольцы в армии. Они, в отличие от меня и таких, как я, не выбирали прямое столкновение с опасностью. Они просто дети, травмированные дети, пытающиеся как-то прожить свою жизнь без всех этих ужасов…

Я обнимаю сына. Обнимаю его отчаянно, яростно. Он дрожит.

– Извини, – повторяет он. – Я просто… я не знаю, что произошло. Я просто не мог позволить, чтобы они трогали меня.

Конечно, не мог. Мой сын – стойкий мальчик, но и на него давят преступления его отца и весь этот террор, постоянно преследующий нас. Много раз ему грозила опасность быть убитым. Все эти душевные травмы не дали ему иммунитет – в его возрасте это так не работает. Но они приучили его к жесткой самозащите, и это означает, что любой, кто в подобных обстоятельствах заденет его, будет расценен как серьезная угроза – и подвергнется соответствующему обращению.

Даже одноклассники.

Я не могу исправить это. Требуется куда больше времени, куда больше терапии и уж точно куда больше терпения, чтобы Коннор подробно осознал, что происходит в его запутавшемся разуме. Наше прошлое, все эти травмы дали ему одну жесткую установку: выжить. Поиск способов для укрощения этого инстинкта – долгий и трудный процесс.

Я просто держу его за руку и смотрю, как он борется со слезами, и моя ненависть к себе усиливается. Я должна была видеть, что это грядет. Коннор вел себя все более странно в те дни, когда в школе были назначены учения – а сейчас их проводят по шесть раз в год. Моей задачей было понять это, но я абсолютно неверно истолковала все признаки.

Я помню, как говорила ему с такой уверенностью, что понимаю его чувства. Но я не понимаю. И не понимала. В его возрасте я была защищенной, домашней девочкой, для которой опасность была абстрактным понятием, а мысль о том, что меня могут убить, – глупой фантазией. Я не могу по-настоящему понять, каково ему приходится: столкнуться с этим во взрослом возрасте – совсем не то, что в тринадцать лет. Мне следовало знать это.

Мои угрызения совести прерывает резкий женский голос:

– Вот этот мелкий ублюдок!

Я оборачиваюсь на голос. В дверях стоит тощая женщина с вьющимися темными волосами и большими голубыми глазами, полными злобы. Она указывает на моего сына. Я встаю, инстинктивно заслоняя его.

Рядом с ней стоит высокий широкоплечий мужчина. Он старше ее, в волосах его видна седина, нос приплюснут, словно у боксера. Тяжелый, но сильный. Он наклоняет голову и яростно смотрит на меня исподлобья. Я отвечаю таким же злым взглядом, адресованным им обоим.

– Что вам нужно? – спрашиваю, хотя уже знаю это.

– Этот засранец сломал челюсть моему сыну! – заявляет женщина. – Им пришлось скреплять кости проволокой! Твой поганец рехнулся, а мой сын просто пытался помочь ему! Ты заплатишь за лечение моего сына, сучка!

Я хочу ударить ее по лицу, но это не поможет. И она права.

– Хорошо, – отвечаю я, поеживаясь при мысли о том, какой будет плата за медицинские услуги. – Я это сделаю. Но Коннор не виноват…

– Нет, это ты виновата в том, что он чокнутый! Ты и его маньяк-отец! Яблочко от яблони недалеко падает…

Мое первое побуждение – атаковать. Я не сильно отличаюсь от своего сына в том, как веду себя в стрессовой ситуации. Но у меня куда больше опыта, и я могу удержаться. Сохраняя спокойный тон, я возражаю:

– Возможно, я и виновата. Но не мой сын. Вы не можете обвинять его.

– Я могу обвинять кого хочу, сучка, и я засужу вас обоих за все это! Генри просто пытался заставить твоего сынка сделать то, что сказал учитель.

Я полагаю, она действительно может подать в суд. Она зла, как тысяча чертей. Но имя ее сына задевает какие-то струнки в моей памяти.

– Генри? – переспрашиваю я. Мне знакомо это имя. – Генри Чартерхаус? Худший из школьных хулиганов? И скольких же детей он бил и дразнил в школе?

Обвинение попадает в цель, я это вижу: женщина смотрит на мужа, потом собирается с духом для следующей атаки:

– Хэнк просто иногда дерется, мальчишки есть мальчишки. А вот твой сын избил его огромным металлическим степлером!

– У моего сына синяки и кровоподтеки на лице! – отрезаю я. – И я совершенно уверена, что многие школьные работники смогут подробно рассказать в суде, кто именно создает проблемы в Нортонской старшей школе. Вы этого хотите?

Она не хочет. Она об этом не подумала. Она знает, что ее сын – хулиган и задира, она отлично знает, что ступает по тонкому льду. Я вижу, как это понимание отражается на ее тощем злом лице.

– Сука! – кричит она. – Ты называешь моего сына хулиганом, в то время как твой поганый ублюдок – сынок убийцы и насильника, который прикончил полдюжины женщин и содрал с них кожу! И тебе еще хватает наглости!.. Вот только выйди в коридор, и я тебе зад-то наде-ру! – Акцент ее становится настолько сильным, что последние слова трудно разобрать.

Я совершенно не намерена ввязываться в драку с этой женщиной. Обитатели Нортона и так достаточно плохого мнения на мой счет; позорная известность – это проклятье, особенно в такой глуши, как эта. Большинству местных жителей не по себе от моего присутствия. Я неудобна для них. Я отказываюсь считать себя виновной в том, что сделал мой муж. Женщины почему-то всегда оказываются виноваты в действиях мужчин, и сейчас это верно, как никогда ранее.

И уж тем более для меня неприемлемо, чтобы эта витающая в воздухе ярость обращалась на моих детей. Как бы мне ни хотелось стукнуть эту женщину – несколько раз, если получится, – я этого не делаю. Просто поворачиваюсь к ней спиной и снова присаживаюсь рядом с Коннором, который смотрит на меня в явном замешательстве. Он никогда еще не видел, чтобы я уклонялась от драки.

Возможно, ему нужно это увидеть.

– Всё в порядке, – говорю я ему и снова беру его за руку. – Не обращай внимания на этот шум.

– Это не просто шум, – возражает он. – Мам, мне очень жаль. Мне не следовало так его бить, но я не мог… мне казалось, что я тону. Я чувствовал, что должен вырваться оттуда, но я просто… не мог двигаться. – Делает глубокий вдох, и я слышу подавленный всхлип в глубине его гортани. Это больно ранит меня. – Я – не ты. И не Ланни. Я не могу быть настолько храбрым.

Женщина у двери продолжает изрыгать ругань, но я слышу резкий голос медсестры, которая велит ей успокоиться, иначе скандалистку выставят из больницы. Когда я оглядываюсь, чета Чартерхаусов уже скрывается из виду – но их по-прежнему слышно. Скандал удаляется по коридору, яростная брань перемежается с бесстрастно-ледяными предупреждениями медсестры.

Пару минут спустя медсестра заглядывает к нам в палату. Это пухлая афроамериканка с угловатыми чертами лица и короткой стрижкой. Она бросает на меня взгляд, словно ожидая неприятностей и от меня тоже. Я просто благодарю ее за заботу о моем сыне, и она расслабляется – но не улыбается.

– Врач просмотрел рентгеновский снимок, – говорит она. – Нос не сломан, просто сильно ушиблен. Сейчас, возможно, ушиб не болит, но скоро начнет, к тому же синяки будут впечатляющие. Таблетки от боли можно приобрести на сестринском посту. Коннор, прикладывай лед к лицу до самого вечера, столько, сколько сможешь. Так будет легче.

Я киваю. Коннор уже спускает ноги с кровати.

– Теперь я могу уйти? – спрашивает он. Медсестра качает головой.

– Нужно еще около часа, чтобы заполнить все бумаги, – объясняет она. – Я дам знать.

Она совершенно права. Уже почти половина пятого, когда мы получаем документы на выписку. Я расписываюсь в них вместо Коннора. После этого медсестра говорит:

– Вам нужно еще подписать чек в приемной.

Она имеет в виду оплату счета. Я киваю и благодарю небо за то, что у меня сейчас есть настоящая работа, с настоящей медицинской страховкой для меня и детей. Джи Би щедро платит мне за каждый час тех расследований, которые я провожу, поэтому сейчас мы куда менее стеснены в деньгах, чем прежде. Когда мы осели в Стиллхауз-Лейк, я потратила почти весь остаток своих денег на покупку и ремонт дома, а моя удаленная работа не всегда покрывала расходы, особенно с учетом того, что у меня двое детей. Сэм помогает оплачивать счета, но я не позволяю ему вносить больше, чем это необходимо. Я угрюмо вспоминаю, что мне придется оплатить счет за лечение как минимум еще одного мальчика. Так что в конечном итоге мы, наверное, все-таки окажемся в убытке.

Коннор мрачно смотрит на свой изорванный свитер, заляпанный кровью.

– Я похож на черта.

– Ты похож на жертву избиения, – возражаю я. – Мы поедем прямо домой. Там ты примешь душ и переоденешься в чистое.

Он не поднимает взгляд.

– А завтра? Мне опять придется идти в школу?

Я вздыхаю:

– Мы обсудим это.

Я иду так, чтобы заслонять его от палаты, где сидят злобные родители Генри. Они буравят нас мрачными взглядами, но не подходят к двери, чтобы затеять новую перепалку. Мы поспешно идем к сестринскому посту, забираем указания по выписке, оплачиваем счет, договариваемся, что счет Чартерхаусов пришлют мне, и в рекордно короткое время выходим за двери больницы, направляясь на стоянку.

Подойдя ближе к машине, мы замедляем шаг.

Шины моего внедорожника спущены. Все четыре. И когда я наклоняюсь, чтобы осмотреть их, то вижу на резине рваные порезы.

Я сглатываю ярость – такую резкую, что она отдает металлом у меня во рту, – и во второй раз за день звоню копам.

* * *

Огромное облегчение – наконец-то оказаться дома. Сэм уже здесь, ждет нас и беспокоится, потому что уже почти темно. Он присылал мне эсэмэску; я попросила Коннора набрать ответ, но понятия не имею, что он написал. Зная моего сына, вероятно, лишь пару слов.

Сэм встречает нас в дверях, Ланни стоит у него за спиной. Оба они выглядят встревоженными. Однако ни тот, ни другая не выражают удивления при виде покрытого синяками лица Коннора. Сэм мрачнеет, Ланни приходит в ужас. Однако до странного быстро справляется с этим и спрашивает:

– Больно? – Она внимательно всматривается в лицо брата. Тот кивает. – Ничего себе! Ты выглядишь так, словно выжил в фильме «Пила». Я и не знала, что из носа может натечь столько крови.

– Ну вот, натекло, – отвечает он, протискивается мимо нее и направляется прочь по коридору. – Спасибо за сочувствие.

– Сквиртл [2]

Коннор резко разворачивается. Он уже ростом с сестру, а через год, вероятно, перерастет ее на несколько дюймов.

– Прекрати называть меня так! – В его словах звучит подлинная ярость. Не дожидаясь ответа, он уходит в свою комнату.

– Ужин почти готов! – кричит Ланни ему вслед. – Я приготовила пиццу! – Ответа нет. Она, похоже, разочарована.

– Замороженную пиццу? – спрашиваю я, обнимая ее одной рукой. Она дергает плечом. – Мне кажется, уместнее сказать «разогрела».

– Эй, я добавила к ней всякого-разного, так что, считай, я ее приготовила. – Дочь быстро становится серьезной. – С ним всё в порядке?

– Думаю, да, но… – Я делаю вдох, потом выдыхаю и продолжаю: – Ланни, ты никогда не говорила о том, как чувствуешь себя во время школьных учений. И он тоже. Но он не очень хорошо пережил это. А ты? У тебя всё нормально?

Ланни не отвечает, и это на нее не похоже. В этот момент я вижу: у нее тоже не всё в порядке, но она скрывает это лучше, чем мой сын. Я отправила его в школу сегодня. Я сделала это из слепого желания заставить моих детей вести нормальную жизнь, которой у них явно и заведомо нет и, возможно, никогда не будет.

Я слегка сжимаю плечо Ланни.

– Солнышко, у тебя сегодня все обошлось хорошо?

Дочь продолжает молчать еще несколько долгих секунд и не смотрит мне в глаза.

– Это страшно, – говорит наконец она, и из ее уст это весомое признание. – Я была в библиотеке. Мы заперлись в книгохранилище, пока все не закончилось. Свет погас, люди кричали, и… – Она с трудом сглатывает. – Это просто тяжело, мама. Для некоторых из них это всего лишь игра. Но я знаю, что это не игра. Я знаю, что именно может случиться. И очень тяжело ощущать себя… в ловушке.

Я поворачиваюсь и обнимаю ее. Я делаю это медленно и нежно, потому что пытаюсь не показывать ей, насколько я испугана. Она сильная девочка, но я чувствую под этой силой уязвимость. С ней не всё в порядке. С моим сыном не всё в порядке. Я должна была знать это.

Ее стойкость колеблется и дает трещину.

– Мама… – Она произносит это более подавленным тоном, чем я привыкла слышать из уст дочери. – Ты не можешь снова отправить Коннора в эту школу. И раньше там было достаточно плохо, а теперь все накинутся на него вдвое сильнее.

– Хорошо, – отвечаю. – Я заберу его оттуда. Может быть, на некоторое время. Я могу обучать его сама. И тебя, если ты не хочешь и дальше…

– Не хочу, – говорит Ланни решительным тоном, без сомнений. В ее взгляде читается намек на пристыженность. – Я пыталась, мам. Я очень пыталась. Но все хреново. Далия даже не разговаривает со мной. Она шарахается от меня, как от зачумленной, а ее подружки смотрят на меня, как на дерьмо. – Далия – ее бывшая подруга, можно сказать, почти ее девушка. Я очень надеялась, что их отношения продлятся хотя бы сколько-то времени, но надежда оказалась напрасной. Далия резко оборвала все контакты, хотя Ланни пыталась их сохранить, но безуспешно. – Здесь очень трудно с кем-то подружиться. А те, с кем я подружилась, стали мне врагами, когда…

Она умолкает, но я знаю, что хотела сказать моя дочь. «Когда ты выступила по телевизору». Это моя вина. Я приняла неверное решение, когда попыталась участвовать в ток-шоу, чтобы оправдать себя. Вместо этого я только раздула пламя ярости, которое и без того горело достаточно жарко. У меня по-прежнему есть здесь несколько друзей и союзников, но это не поможет моим детям лавировать в предательских водах школьного общества – тем более в таком маленьком городке.

Я только ухудшила ситуацию для них. А травма, которую нанесли всем детям – не только моим – эти школьные учения, была особенно тяжелой для Ланни и Коннора, потому что они пережили множество опасностей, о которых большинство других школьников и понятия не имеют. Ланни и Коннор продолжают платить по счетам, и меня это бесит.

И сейчас у меня остался единственный выбор – изолировать их, а ведь мне так не хотелось этого делать! Но либо так, либо снова переехать куда-нибудь и попытаться начать все сначала. Я упряма, однако когда речь идет о моих детях, мне нужно использовать это качество для их защиты. Не в ущерб им. Инстинкты подсказывают мне, что нужно стоять на своем. Но я больше не уверена, что это правильно.

– Хорошо, – говорю я дочери и целую ее в лоб. Она корчит гримасу и выворачивается. – Завтра я позвоню в школу и сообщу, что перевожу вас обоих на семейное обучение. Но это не значит, что вы будете бездельничать. Вы будете делать уроки, писать контрольные, выполнять стандартные домашние задания. И я буду самым строгим учителем, какой у вас когда-либо был.

Ланни закатывает глаза.

– О да, я это знаю, – говорит она. – Поверь мне.

Но при этом испытывает облегчение. Я вижу это по ее походке, когда она удаляется в свою комнату. В этой походке заметна уверенность, которой не хватало дочери в последнее время.

Это правильное решение. Должно быть правильным. Я сделаю для этого все, и мы решим, что нам делать дальше.

Пока мы вместе, все будет хорошо.

Сэм смотрел на нас молча, но теперь приобнимает меня одной рукой; я поворачиваюсь к нему лицом и делаю долгий судорожный вдох.

– Коннор в порядке? – спрашивает Сэм. Я слышу в его голосе тревогу и заставляю себя кивнуть.

– Ему понадобится еще несколько дополнительных сеансов у терапевта, – говорю я. – Это было классическое проявление ПТСР, судя по всему. Сначала он замер на месте, а когда кто-то толкнул его, бросился в драку. Он сломал челюсть одному из ребят. – Я смеюсь невеселым дрожащим смехом. – Самое отвратительное – то, что всем этим детям приходится шесть раз в год подвергаться травмирующей ситуации, пусть даже ненастоящей. Сэм, ведь Коннор даже не осознавал, что делает.

– Теоретически я понимаю необходимость таких учений. Детям нужно быть готовыми реагировать на экстренные ситуации, – отвечает Сэм, но голос его звучит мрачно. – Однако для Коннора из этого не могло выйти ничего хорошего.

Ланни скрывается в коридоре. Я понижаю голос и говорю:

– Сэм… этот город… Я не знаю, что делать. Они изгоняют нас, объединяются против нас. Ты и сам это чувствуешь, так же как и я.

– Знаю. И еще я знаю, что ты поклялась никогда больше не убегать.

– Может быть, это просто слепая, упрямая гордость, – говорю я ему. – Я выбрала это место, потому что здесь нас никто не знал. Но теперь это не так, и, наверное, мне просто нужно принять тот факт, что мы уже никогда не будем безымянными и неизвестными.

Я делаю глубокий вдох и оглядываюсь по сторонам. Этот дом… он кое-что значит для меня. Мы купили его заброшенным и изгаженным и вместе с Ланни и Коннором привели его в жилое состояние. Перестелили полы, оштукатурили стены. Вложили в него средства, труд и любовь. Мы сами выбрали это место, оно наше.

Но правда заключается в том, что это всего лишь строение. Мы можем найти другое место и сделать его своим домом. И… и мне кажется, мы так и должны поступить. Может быть, жить в Ноксвилле будет дороже, но у Сэма появится шанс снова водить самолеты, а я… у меня уже есть работа, и если мы переедем, то я окажусь ближе к офису своей начальницы со всеми ресурсами, которые этот офис может мне предоставить.

Я делаю новый вдох и заявляю:

– Думаю, нам нужно переехать.

До этих слов Сэм тщательно сохранял на лице бесстрастное выражение, но теперь в его взгляде проскальзывает облегчение, и меня охватывает чувство вины. Он беспокоился куда сильнее, чем давал мне понять. Обхватив мое лицо ладонями, Сэм подается вперед и нежно целует меня в лоб.

– Мне кажется, это правильно, – говорит он. – Но я знаю, что ты многое вложила в этот дом. Не хочу, чтобы тебе казалось, будто я на тебя давлю.

– Ты не давишь, – с улыбкой возражаю я ему. – Но, возможно, тебе и следует надавить. Ты тоже часть всего этого.

– Хорошо. Считай это давлением. – На секунду его улыбка становится такой искренней, что заставляет меня забыть обо всем остальном. – Да, кстати… надеюсь, это не обидит тебя, но поскольку ты заговорила о домашнем обучении, я кое-что разузнал о Теннессийской виртуальной академии. Для того чтобы осесть где-нибудь в другом месте, нам понадобится некоторое время, и вряд ли ты захочешь, чтобы дети все это время отлынивали от учебы. – Я в изумлении отстраняюсь, и он пожимает плечами. – Я прикинул, что до этого вполне может дойти. Можно записать их в онлайн-академию, но сперва ты должна официально забрать их из Нортонской школы.

– Ух ты! – говорю я. – Спасибо.

Он снова пожимает плечами.

– Я беспокоился, вот и подумал, что надо составить схему действий на тот случай, если все будет совсем плохо. Так сказать, план эвакуации.

Я целую его. Это импульсивное действие застает его врасплох, но он не отстраняется. Мы всё еще заращиваем огромную пропасть, открывшуюся между нами в жестоком и жутком городке Вулфхантер [3]. В нашем прошлом вскрылись вещи, о которых я не знала, даже не подозревала, и это… больно. Очень. Теперь мы медленно отстраиваем мост, способный выдержать невероятную тяжесть прошлого – и его, и моего.

Этот поцелуй зажигает где-то глубоко во мне неожиданный огонь, растапливая меня, словно масло, наполняя мое тело теплом. Мы оба слегка нестабильны. Слегка безумны. Сэм проводит пальцем по моим губам, словно заверяя этот поцелуй подписью, и что-то в его взгляде заставляет меня думать, будто он испытывает то же самое желание, что и я.

Но у нас нет шансов предаться этому желанию, потому что Ланни появляется из коридора и говорит:

– Эй, так мне сделать салат или… – Она сразу же улавливает обстановку, потому что мы с Сэмом реагируем, словно застигнутые врасплох подростки – отшатываемся друг от друга, хотя у нас нет для этого ни единой причины. – Что, правда? Вот это да!

– Ланни, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал твердо и по-взрослому; кажется, мне это не удается. – Ты и сама в состоянии это решить.

– Конечно, – отвечает она, вкладывая в этот ответ куда больше значения, чем я сейчас хочу расшифровывать. – Я… ну, как-нибудь справлюсь с этим.

Я беру Сэма за руку.

– В спальню? – спрашивает он меня.

– В спальню, – отвечаю я, притворяясь, будто не слышу, как фыркает Ланни, когда мы проходим мимо нее.

5. Ланни

Наверное, мне должно было быть не по себе от перспективы не идти в школу завтра утром, но, честно говоря, я чувствую себя просто отлично. Как будто у меня с плеч свалилась страшная тяжесть и я снова могу по-настоящему дышать. Школа – это армейский лагерь, а я всегда была одиноким вражеским солдатом в нем. Девчонки обычно не дерутся так, как это делают парни, так что это были просто злобные укусы и неприятие, а не прямая борьба. Хотя у меня случилось несколько стычек с ребятами – и девочками, – которые нападали на меня, когда я только-только пришла в эту школу. В последнее время никто не пробовал такое проделать. Но я никогда не чувствовала себя по-настоящему одной из них: я в лучшем случае оставалась «новенькой». А в худшем – была дочерью маньяка. Вежливые люди не говорили этого вслух, но это не значит, что они такого не думали.

Пока еще вечер. Коннор чувствует себя дерьмово, и даже просмотр его любимых фильмов про супергероев не помогает ему взбодриться, так что сразу после ужина я убегаю в свою комнату. Лежу в кровати, слушая свой плейлист и наслаждаясь тем, что завтра – пусть даже мама наверняка разбудит меня в несусветную рань, – я смогу просто учиться по Сети, выполнять тестовые задания и жить своей жизнью.

Это звучит потрясающе.

На небо наползают дождевые тучи, и к тому времени, как я заканчиваю смотреть фильм на своем ноутбуке и проглядываю несколько видеоуроков по макияжу на «Ютьюбе», я слышу раскат грома. Тихий и отдаленный – но дождь уже начался. Он приятно, размеренно барабанит по крыше и окнам.

Уже два часа ночи, и я почти засыпаю, когда слышу, как кто-то стучит в мое окно. Сначала я думаю, что это ветка дерева.

Потом сон мигом слетает с меня, и я сажусь в постели, потому что за окном маячит тень.

Там, под дождем, стоит человек и стучит в мое окно.

Я собираюсь закричать, позвать маму, но срабатывает какой-то странный инстинкт. Мне знаком этот силуэт. Я хватаю свой телефон, включаю на нем фонарик и направляю прямо на окно.

Да, это она – Вера Крокетт, для друзей Ви. Ви из Вулфхантера. Какого черта?

Ви немного старше меня, но всего на несколько месяцев. Она пережила столько же дерьма, сколько и я, но, похоже, справилась с этим не очень хорошо. Во-первых, она потеряла маму, и это после тяжелого детства и еще более тяжелых подростковых лет. Ви – одна из немногих людей, с кем я могу помериться трудным прошлым, и она выиграет. По крайней мере, меня не сажали в тюрьму по ложному обвинению в убийстве.

Но ведь предполагалось, что Ви сейчас должна жить у своей тети где-то в другом штате. Какого черта она оказалась здесь, тем более посреди ночи?

Неважно. Мне нравится Ви. И вот она здесь, под моим окном – промокшая, дрожащая и ужасно далеко от дома. Я хватаю листок бумаги и черным маркером пишу на нем «Подожди здесь», потом прижимаю его к оконному стеклу. Ви машет рукой, давая понять, что прочла сообщение. Я выскальзываю из своей комнаты в коридор и останавливаюсь у двери маминой спальни, чтобы прислушаться. Ничего не слышу. Мама и Сэм спят.

Я тихо иду по коридору к контрольной панели у входной двери, потом несколько секунд медлю. Мама, вероятно, не услышит, как я ввожу код, чтобы отключить сенсор на моем окне. Но вопрос в том, должна ли я это делать? Или нужно сказать маме, что Ви здесь, возле дома? Но я знаю, что будет тогда. Мама встревожится и отошлет Ви прочь. Ну ладно, может быть, она этого не сделает… Ведь тогда, в Вулфхантере, она спасла Ви жизнь. Но я не могу рисковать.

И мне очень хочется узнать, что скажет Ви.

«Да пошло оно все!»

Я набираю код, чтобы снять свое окно с сигнализации, и вздрагиваю, когда кнопки клавиатуры пищат под моими пальцами, но я у самой входной двери, а мамина спальня находится в дальней части дома. Если мама что-то и услышит, я могу соврать, что просто проверяла, включена ли сигнализация.

На обратном пути снова останавливаюсь у маминой двери и задерживаю дыхание, удостоверяясь, что они с Сэмом не проснулись, потом возвращаюсь в свою комнату и поднимаю раму. Дождь холодный, он лупит по моим босым ступням, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. Ви уже ухватилась за подоконник. Она быстро проскальзывает внутрь и роняет мокрую дорожную сумку на коврик возле моей кровати.

– Тише! – шиплю я и закрываю окно. Когда оборачиваюсь, Ви обнимает меня, и я на мгновение замираю, а потом расслабляюсь. Она промокла насквозь, от нее пахнет грязью и сыростью, но ее объятия… это круто. – Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я настойчивым шепотом.

Я отстраняюсь и смотрю на нее. Мне не нравится блеск в ее глазах. Выглядит она странно – как будто под веществами. Волосы у нее мокрые, грязные и свалявшиеся.

– Мне нужно воспользоваться твоей ванной, – шепчет она в ответ. – Можно принять душ?

О боже… Я раздумываю над этим, прикусив губу.

– Только быстро, – говорю я ей, надеясь, что шум дождя заглушит звуки из душевой. – И тихо. И… э-э… тебе, наверное, надо помыть голову.

Она улыбается мне, и, черт побери, мне нравится ее улыбка. И всегда нравилась, с первой же минуты, как я увидела Ви в тюрьме. Она старалась быть спокойной, крутой и сильной, но я видела, что под этим что-то прячется. Что-то, что следует узнать. У Ви много проблем, я это знаю, но мне всегда казалось, что я ей тоже нравлюсь. «И вот она здесь».

Но почему?

Ви не говорит мне. Она поворачивается, принимается рыться в своей сумке и достает оттуда белье, спортивные штаны и футболку. Я подвожу ее к двери и указываю на ванную с другой стороны коридора; Ви машет рукой и направляется туда. Я дожидаюсь, пока она не зайдет в ванную и не запрет дверь, потом снова иду к контрольной панели и включаю сигнализацию на своем окне.

Из-за дождя плеск воды в душевой почти не слышен, я и сама его едва различаю, а комната мамы и Сэма еще дальше по коридору. По крайней мере, Ви действует тихо.

Я напряженно жду, обгрызая ногти, пока она не возвращается. Она вымылась и переоделась. Вздохнув, усаживается на мою кровать. С ее мокрых темных волос капает вода, и ткань футболки там, где расплываются влажные пятна, становится полупрозрачной. Теперь Ви выглядит лучше. И немного менее обдолбанной.

Я наклоняюсь к ней и спрашиваю:

– Что ты тут делаешь?

– Ну… – отвечает она с тягучим акцентом, характерным для сельской местности. – Суд решил, что я буду жить у тети, но она в итоге не смогла меня забрать, и меня отдали в приемную семью, а я вот не согласна. Ты бы согласилась, Ланта?

Ви единственная, кто называет меня «Ланта» – сокращенно от «Атланта»; все остальные зовут просто «Ланни». Мне даже нравится ее версия. И меня пугает то, что мне это нравится.

– Наверное, нет, – соглашаюсь я. – А эти опекуны – они что, были злые?

Ви пожимает плечами.

– Они говорили мне, когда ложиться спать, когда вставать, что носить, что есть… Терпеть такого не могу.

– И ты приехала сюда? Ты хотела встретиться с моей мамой?

– Твоя мамка – крутая тетка, – говорит Ви. – И она спасла мне жизнь, потому что копы там, в Вулфхантере, меня убили бы. И ты тоже спасла. – Она говорит небрежно, но я чувствую в этом что-то еще. Как и в том взгляде, который она бросает на меня. – Я много думала о тебе, Ланта.

Я не говорю ей, что тоже думала о ней, но это было бы правдой. Я о ней думала. Не то чтобы всерьез – я считала, что она давным-давно исчезла из моей жизни. Но в Ви что-то такое есть. Может быть, опасные черты, которые мне так нравятся…

– Так что ты сейчас поделываешь? – спрашиваю я ее.

– В общем? – Она приподнимает и опускает плечи. – Ну, знаешь, слоняюсь тут и там…

– Ты просто сбежала от своих опекунов?

– Ну да, уже давно. Потом как-то оказалась на автобусной остановке неподалеку отсюда и решила – а, черт, почему бы тебя не найти? И вот я тут.

Ви рассказывает не то, что было на самом деле. Я знаю, что она лжет мне, но не знаю почему.

– Послушай, ты можешь тут переночевать, но тебе нужно исчезнуть до того, как моя мама проснется утром, ладно? Я принесу тебе еды и…

– Ланта. – Она кладет руки мне на плечи и подается ближе. Я застываю. У нее невероятно красивые глаза, и мое сердце бьется так быстро, что мне больно. – Атланта Проктор, тебе не надо делать ничего, что ты не хочешь делать. Ты же знаешь, да? Я исчезну, если ты хочешь, чтобы я исчезла. Ничего особенного.

Я чувствую тепло. Невесомость. Что-то странное. Я хочу кинуться к матери. Я хочу поцеловать эту девушку. Я не знаю, что сейчас творится со мной.

Я не отвечаю. Просто ложусь и укрываюсь одеялом. Ви несколько секунд смотрит на меня, потом забирается под одеяло и тяжелое покрывало рядом со мной, и простое животное тепло ее тела заставляет меня забыть о том, как дышать.

Она придвигается ближе, и я чувствую, как она почти касается меня. Я дрожу в ожидании. И ощущаю ее теплое дыхание на моем затылке, когда она шепчет:

– Доброй ночи, Ланта.

Я делаю судорожный вдох, протягиваю руку и выключаю свет.

Мне кажется, что я не смогу уснуть, когда она рядом со мной. Мои мысли бешено скачут. И мой пульс тоже. Я чувствую холод и жар, восторг и ужас, и я знаю, что все это неправильно, но мне плевать. Мне плевать. Тогда, в Вулфхантере, я даже практически не оставалась с Ви наедине – было слишком много проблем, чтобы беспокоиться о чем-то еще. Но после этого я часто думала о ней. Мне кажется нереальным, что она… просто взяла и появилась. Как будто это сон и, когда я проснусь, она исчезнет.

Когда Ви обнимает меня за талию и прижимает к себе, я издаю стон, потому что это жутко приятно. Это ощущается как лучший поцелуй в мире, хотя мы даже не целуемся.

Ее выдох шевелит волосы у меня на затылке, а потом Ви просто… засыпает. Я знаю, что она спит, – я чувствую, как расслабляется ее тело, слышу, как меняется ритм ее дыхания.

«Она пьяна или под наркотиками, или что-то в этом роде, – говорю я себе. – Тебе не следовало впускать ее сюда. Ты не должна сейчас лежать с ней в постели. Встань».

Но я не встаю.

И тоже засыпаю, несмотря на весь страх, неуверенность и неутоленное желание.

Потому что, каким бы неправильным это ни было, Ви Крокетт вызывает у меня чувство… безопасности. И я знаю, что это совершенно неправильно. Ви – человек небезопасный. Но, возможно, это просто ощущение того, что я снова кому-то нужна в таком смысле…

Ви сказала, что пришла сюда ради меня.

Может быть, она не лжет.

* * *

Просыпаюсь от того, что Ви шевелится. Она убирает руки с моей талии и зевает. Я моргаю от тусклого света, сочащегося в окно. Еще не рассвело – но уже начинает светать. Мама скоро встанет, если уже не встала… Черт побери, мне нужно выставить Ви отсюда. Немедленно.

Я выскальзываю из кровати, прижимаю палец к губам и влезаю в домашние тапки. Ви улыбается мне – теплой и ленивой улыбкой, потом зарывается в подушки, словно намереваясь остаться. Я открываю дверь и прислушиваюсь. В доме пока что ни звука. Я бегу по коридору к гостиной и едва начинаю вводить код от своего окна, как слышу бодрый сигнал будильника Сэма. «Черт, черт, черт!» Я едва не промахиваюсь в спешке по клавишам, но набираю код правильно, потом мчусь обратно в свою комнату, закрываю и запираю дверь. Слышу, как мама и Сэм просыпаются у себя в комнате.

– Тебе нужно уходить, – шепчу я Ви. – Сейчас. Немедленно.

Рывком заставляю ее сесть. Она моргает, глядя на меня, снова зевает, сует босые ступни в ботинки, которая оставила на полу. Ее высохшие волосы всклокочены самым невероятным образом, но ей, похоже, плевать на это. Она сует свою грязную одежду в дорожную сумку. Я открываю окно. Ви выкидывает сумку наружу, садится на подоконник и смотрит на меня, болтая ногами, словно ребенок.

– Можно, я вернусь вечером? – спрашивает она. Я качаю головой. – Ой, да ладно! Это было забавно, верно? И я была милой. Я не воспользовалась случаем.

– Ви, если моя мама увидит тебя здесь, она жутко разозлится. Ты ведь должна жить в приемной семье. Ты не можешь просто… сбежать.

– Нет, могу. Если меня снова отправят туда, я опять сбегу. – Ее улыбка угасает. Я вижу в ее глазах холодную отстраненность, такую же, как видела тогда, в Вулфхантерской тюрьме. Ви – сложный человек. Я знаю, что ей пришлось как-то пережить смерть своей мамы, и она сделала это не самым лучшим образом, при помощи выпивки и наркотиков. Моя мать наверняка убьет меня, если я не скажу ей о том, что Ви была здесь.

Но я все еще не уверена, что скажу об этом.

– Возвращайся вечером, – говорю я Ви. – Может быть, я смогу постирать твои шмотки.

Понятия не имею, почему я это предлагаю, но я уже сказала это вслух, и теперь поздно брать свои слова обратно. А от улыбки Ви у меня все внутри тает.

Она целует меня. Это быстрый жаркий поцелуй, а потом она кувыркается за окно и вскакивает на ноги, словно акробатка. Едва коснувшись земли, пускается бежать. Я быстро закрываю окно и пытаюсь перевести дыхание. Мне кажется, что у меня жар.

Кто-то стучит в мою дверь. Я вздрагиваю, бросаюсь к двери и отпираю ее.

– Чего? – Я говорю сердито, но на самом деле я испугана. – Я уже встала!

Это мама, и вид у нее недовольный.

– Ты опять раскидала полотенца по полу в ванной, – говорит она. – Мне казалось, ты уже прошла этот период, Ланни. Иди и прибери за собой. Живо.

Я боялась, что она заметит Ви, убегающую от нашего дома, что каким-то образом узнает о случившемся, словно на лбу у меня горит неоновая вывеска. Но дело вовсе не в этом.

Я бегу в ванную комнату. Там царит хаос. Ви оставила бутылочки с шампунем в полном беспорядке, мокрые полотенца валяются на полу. Я собираю их и отношу в стирку, потом возвращаюсь и вытираю пролитый шампунь. К тому времени, как уборка заканчивается, ванная снова выглядит нормально, а я успокаиваюсь. Слегка.

– Извини, – говорю я маме, входя в кухню. – Наверное, когда мылась, я уже спала на ходу.

– Правда?

– Кажется, я вчера жутко устала.

Она не покупается на это – абсолютно.

«Я сказала Ви, чтобы она снова приходила».

О боже…

Из этого не выйдет ничего хорошего. Совсем ничего.

6. Гвен

Утром я официально документирую принятое решение: используя формат, одобренный властями штата Теннесси, пишу заявление о том, что забираю своих детей с обучения в Нортонском независимом школьном округе и записываю их в Теннессийскую виртуальную академию. И Ланни, и Коннор, похоже, испытывают облегчение – как и я. Я отсылаю уведомление о том, что заберу содержимое их школьных шкафчиков позже – и на этом всё. Я думаю о том, чтобы позвонить риелтору, однако понимаю, что нужно это обдумать и обсудить с детьми. Решить все семейно. Мне хочется уехать из Стиллхауз-Лейк, но в последние несколько лет дети злились на то, что я убегаю от проблем. Я делала это, чтобы обеспечить им безопасность, однако я понимаю их обиду. Если мы на этот раз будем переезжать, мы должны решить это вместе.

Тем временем, хотя я и рада, что дети теперь в большей безопасности, однако это усложняет мою работу. Я намеревалась сегодня съездить в Ноксвилл и расспросить мать пропавшего парня, которого меня наняли найти. Хотя Ланни настаивает (конечно), что они с Коннором могут побыть одни, пока Сэм на работе, я на это не согласна. Так что сначала я позволяю им залогиниться в их новой виртуальной школе и получить задания, а потом велю сесть в машину.

Поедем вместе.

Они не в восторге, и это досадно, но понятно: оба они уже в том возрасте, когда все, чего я от них хочу, – это тяжкая обуза. Но я знаю, что на самом деле они вполне нормально к этому относятся, только притворяются, будто это не так. Ланни подавлена после своего странного утреннего поведения. Но когда мы садимся в мой внедорожник и выезжаем на шоссе – с пакетом пончиков, конечно же, – она слегка приободряется и загружает в аудиосистему свой любимый дорожный плейлист. Я позволяю, потому что это делает жизнь проще, а у моей дочери действительно неплохой вкус в том, что касается музыки.

Коннор спрашивает меня о деле, над которым я сейчас работаю.

– Это касается пропавшего студента колледжа, – говорю я ему. – Его зовут Реми.

– Его? – переспрашивает мой сын. – Я думал, пропадают только женщины.

Эта реплика тревожит меня, однако я понимаю, почему он так считает. Средства массовой информации широко освещают исключительно – почти исключительно – случаи пропажи детей, девушек-подростков и взрослых женщин. Предпочтительно белых и красивых. Редко увидишь, чтобы крупные СМИ говорили об исчезновении цветной девушки в качестве заглавных новостей. И почти никогда не говорится об исчезновении молодых людей любой расы, хотя они тоже могут пропасть – и пропадают.

Коннору все еще любопытно.

– С ним что-нибудь случилось?

– Может быть. Однажды ночью он пошел гулять со своими друзьями и исчез.

– Может быть, он просто хотел скрыться, чтобы его не нашли?

– Студенты колледжа не сбегают, – говорит Ланни. – Они уже уехали из дома. Законно.

– Иногда они сбегают от других вещей, – возражаю я ей. – От жизни. От ответственности. От проблем в отношениях. А еще возможно, что он связался с дурной компанией, подсел на наркотики или сошел с ума. Мог произойти даже несчастный случай, хотя в таких обстоятельствах это маловероятно. Сейчас трудно что-то сказать. Вот почему я хочу поговорить с его мамой – чтобы получить более четкую картину того, каким он был и что с ним могло случиться.

– Можно пойти с тобой? – спрашивает Ланни. Моя дочь терпеть не может, когда ее оставляют за бортом, и я должна признать, что она показала себя способной справиться с серьезными вопросами. Но ее утреннее поведение тревожит меня. Я не знаю, что сейчас творится у нее в голове.

– Извини, но нет, я не могу вас взять, – отвечаю. – Я на работе, и вряд ли клиентка проникнется ко мне доверием, если я приведу вас с собой. Так что… я решила, что могу отвезти вас обоих в тот зиплайновый парк, который вам так понравился…

– «Навитат»? – Коннор опережает Ланни на пару секунд. – Клёво.

– Да, в «Навитат», и оставить вас там на час-другой. Потом я вас заберу. Ланни…

– Я отвечаю за себя и за него, – говорит она. – Можно подумать, я не в курсе.

Но она, похоже, довольна. Как и Коннор, если уж на то пошло. Мои дети в последнее время стали ближе, так же как до этого отдалялись друг от друга. И оба регулярно давят на меня, пытаясь получить немного больше самостоятельности. «Навитат» – безопасное место с хорошей охраной, и уж настолько-то я могу им доверять.

Но не хочу.

«Это всего на пару часов», – говорю я себе, пытаясь не думать обо всех тех людях, которые рады были бы напугать, ранить или даже убить моих детей. Помимо обычных охотников за детьми, есть и более личные враги, которые ухватятся за любой шанс «отомстить» – их слова, не мои – за жертв Мэлвина Ройяла посредством убийства его родных. У некоторых из них хотя бы есть какой-то повод для таких чувств – эти люди потеряли тех, кого любили. Большинство же просто ищет предлог для оправдания своей неизменной и неудержимой ненависти.

Но мои дети уже в таком возрасте, когда малая толика свободы может помочь им почувствовать себя более уверенными в собственных силах. Это часть взросления.

Как бы ненавистно мне это ни было.

Мы въезжаем в Ноксвилл. Это интересное место. Зимы здесь бывают холодными, но снег, как правило, выпадает редко. Куда больше проблем доставляет лед. Сегодня приятный солнечный день, температура воздуха чуть ниже семидесяти градусов [4], и солнечные лучи окутывают город сиянием, которого он не очень-то заслуживает.

Для вполне типичного во всем остальном небольшого южного города здесь попадается много по-настоящему жестоких убийц. Пока мы едем по городу, я начинаю опознавать места, где были найдены трупы, совершены преступления, схвачены убийцы. Не то чтобы я хотела знать подобные вещи, у меня просто нет особого выбора. После Мэлвина, после того, как он похищал девушек и убивал их в гараже того самого дома, где мы жили все вместе… мне нужно было понять, почему он был таким, каким был. Поэтому я долго и глубоко заглядывала в невероятно темную бездну. Не могу сказать, что от этого стала умнее, но это в какой-то мере помогло мне… осознать.

Ноксвилл – и в еще большей степени Нэшвилл – всегда будут таить тьму под этим блеском, по крайней мере, для меня.

По счастью, парк «Навитат» – который специализируется на природных тропах и зиплайновых аттракционах – не имеет практически никакого отношения к этим ужасным историям, он хорошо охраняется и поддерживается в ухоженном состоянии. Я выдаю Ланни и Коннору деньги на расходы и заставляю их пообещать, что они ни на миг не выпустят друг друга из поля зрения, потом коротко опрашиваю их о протоколе действий в чрезвычайной ситуации. Они знают, что делать. Кричать и бежать. Вызывать экстренные службы по мобильным телефонам. Привлечь внимание и получить помощь. Не оставаться в одиночестве. Я постоянно твержу это, хотя знаю, что дети всегда найдут повод и способ нарушить правила и рискнуть. Если я смогу заставить их хотя бы на секунду задуматься и поколебаться, это будет все, что мне нужно.

– Тревожные кнопки? – спрашиваю я. Оба показывают мне свои брелоки. Эти кнопки включают сигнал тревоги на моем телефоне и душераздирающий звук сирены, который я надеюсь больше никогда не услышать в реальности. – Хорошо. Берегите себя, будьте умницами, будьте…

– Осторожны, да, мы знаем, – подхватывает Коннор и вылезает из внедорожника. Потом снова заглядывает в салон. – Спасибо, мам.

– Я вас люблю.

Он просто кивает. Говорить ответные слова в таком возрасте кажется несолидным. Но это неважно. Я знаю, что он тоже меня любит.

Ланни быстро обнимает меня и спустя секунду уже выпрыгивает из машины.

Я медлю у тротуара, наблюдая, как они проходят через охраняемую калитку с рамкой досмотра, а потом проверяю адрес матери Реми.

В пятнадцати минутах отсюда.

Еду в указанную сторону – и обнаруживаю, что проезжаю уже не пригороды, где обитает средний класс, а оживленные улицы, застроенные многоквартирными домами. Я знаю, что мать Реми переехала в Ноксвилл, но это место мало подходит для женщины средних лет. Практически все, кого я вижу, моложе тридцати лет. Большинство тащит на спине рюкзаки с книгами и ноутбуками – похоже, идут на занятия в университет или, наоборот, с занятий.

И тогда до меня доходит. «Она живет в прежней квартире своего сына». Он исчез уже три года назад, а она платит за аренду и… ждет. Я заставляю себя сделать вдох. Думаю о том, что я делала бы в такой ситуации, после того как полиция признала дело безнадежным. Если б Коннор исчез и я не смогла бы найти его, сумела бы я бросить то место, которое он называл своим домом?

Нет. Это было бы все равно что бросить его самого.

По указанному адресу расположен неприметный жилой массив, который буквально вопиет о том, что был построен в восьмидесятые годы – но, по крайней мере, его регулярно ремонтируют и подкрашивают. Мне нужна квартира номер 303.

Я паркую машину и поднимаюсь по лестнице. Кто-то поставил на площадке второго этажа, залитой солнцем, пышный папоротник в горшке, и приятный аромат влажной земли заглушает слабый запах пыли, возраста и подгнившего дерева.

Я стучусь в выцветшую коричневую дверь, к которой привинчен потускневший медный номер 303.

– Кто там? – В глазке появляется чья-то тень.

– Гвен Проктор. Я работаю на Джи Би Холл. Насколько я знаю, она уже связывалась с вами, чтобы уведомить о моем приезде. Я – частный детектив, – отвечаю я. – Я хотела бы поговорить с вами о вашем сыне, Реми.

Я говорю все это напрямую, без лишней деликатности. Через несколько секунд она чуть-чуть приоткрывает дверь и спрашивает:

– У вас есть документы?

Я молча достаю бумажник и показываю свое удостоверение частного детектива и права с фотографией. Она открывает дверь полностью, отходит назад, и я переступаю порог.

Это все равно что войти в гробницу, в которой кто-то живет. Все выглядит обычно: лампы горят, жалюзи открыты. Но здесь везде сохранился отпечаток стиля молодого парня: от спортивных плакатов на стене (в основном европейский футбол) до дивана с потертой клетчатой обивкой, который большинство женщин отправили бы прямиком на помойку. Игровая консоль рядом с большим телевизором. Два контроллера в идеальном порядке расположены на кофейном столике – словно памятники. На спинке компьютерного кресла до сих пор висит толстовка с капюшоном, поблизости от кресла стоит пара кожаных кроссовок.

Как будто он только что был здесь. Просто вышел, поставив жизнь на паузу, точно игру.

И здесь совершенно не к месту женщина, стоящая передо мной. Она старше меня по крайней мере на десять лет, но выглядит даже старше своего реального возраста. Есть в ней некая неопределенная серость, как будто это она – призрак, обитающий в этой квартире, а вовсе не ее сын. Она одета в простые черные брюки и в мягкий пуловер с символом Теннессийского университета. Пуловер ей слегка велик, и я гадаю, не принадлежит ли… не принадлежал ли он Реми. Эта мысль вызывает у меня печаль и некоторую настороженность.

– Меня зовут Рут, – представляется она и протягивает мне руку. – Рут Лэндри. – В ее речи звучит легкий каджунский [5] акцент, но я не думаю, что она родилась в этой этнической среде – скорее, вошла в нее посредством замужества. – Спасибо за то, что взялись расследовать это дело, миссис Проктор.

Не знаю, почему она предположила, будто я «миссис», однако поправляю ее быстро и четко:

– Мисс Проктор. Или просто Гвен, если хотите, – говорю я, смягчая свои слова улыбкой. – Я уже довольно давно не «миссис» и предпочитаю, чтобы ко мне обращались так.

– А, понятно, – отзывается она, явно не совсем понимая, что сказать дальше. Я осознаю́, что мое имя ей действительно ничего не говорит. Должно быть, она прежде жила в уютном мирке, где с хорошими людьми случаются только хорошие вещи – до тех пор, пока исчезновение ее сына с неожиданной жестокостью не выбросило ее в реальный мир.

Я искренне признательна за то, что для нее я – просто обычный человек. И мне грустно от того, что такое случается нечасто.

– Я приехала, чтобы расспросить вас о вашем сыне, – говорю я, и женщина кивает. Она, похоже, испытывает неловкость и замешательство, точно совсем забыла, как разговаривать с посторонними. – Могу ли я попросить у вас стакан воды, мэм?

Это дает ей возможность заняться хоть чем-нибудь, и пока она наполняет стакан, я внимательнее осматриваюсь по сторонам.

Однако это не дает мне практически ничего, помимо того, что я уже знаю.

Рут протягивает мне стакан – по внешней поверхности сползают капли, похожие на алмазы, – и я беру его и пью. У воды неожиданно химический привкус. Я привыкла к чистой природной воде – в Нортоне и поселении Стиллхауз-Лейк вода очень вкусная. А городская вода… нет. Я отпиваю пару глотков, потом нахожу подставку, на которую можно поставить стакан, и Рут жестом приглашает меня сесть. Я занимаю компьютерное кресло, а она усаживается на кушетку. Странное ощущение – как будто Реми сидит в этом кресле вместе со мной. Оно удобное, с небольшими вмятинами на сиденье и спинке. Я могу представить, как он сидит здесь… хотя нет, погодите, я действительно видела его сидящим в этом самом кресле. Фотографии в соцсетях – он сидит, забросив длинные ноги на кофейный столик, в руках у него игровой контроллер.

Я подаюсь вперед, не желая погружаться в эту печаль, и достаю свой телефон.

– Миссис Лэндри, вы не против, если я буду записывать наш разговор? Мне будет проще сосредоточиться и слушать, если не придется делать заметки.

– Конечно, как угодно, – отвечает она, и я верю ей. В ее глазах горит лихорадочная надежда. Я первая, кто пришел сюда за долгое время и попросил рассказать о ее сыне, хотя бы ненадолго воплотить его в реальность. – С чего мне начать?

– Давайте начнем с последнего раза, когда вы с ним разговаривали, – отвечаю я и вижу, как женщина слегка вздрагивает. Похоже, задето чувствительное место. Она опускает взгляд. Лицо у нее поблекшее, здоровый луизианский загар уже давно сменился бледностью. Кожа сухая и неухоженная, как и волосы Рут. Я не критикую ее, даже мысленно, – просто подмечаю детали. Я видела ее фотографии, сделанные до исчезновения Реми; судя по ним, она заботилась о том, как выглядит, для нее это было предметом гордости. Но сейчас она отказалась от всего этого, не желая впустую тратить силы.

– Это был не особо приятный разговор, – говорит миссис Лэндри. – Мне жаль… впрочем, сожаления тут не помогут, верно? – Я не отвечаю, и она поспешно продолжает: – Мой Реми был хорошим мальчиком, просто… вы понимаете, он больше не хотел слушаться свою маму. Я не могу винить его. Он вырос и считал, будто сам все знает.

Я жду. Она к чему-то явно клонит. И конечно же, в конце концов выпаливает:

– Боюсь, мы немного поругались с ним.

– Из-за чего? – спрашиваю я.

– Из-за девушки, которая ему нравилась.

– Как ее звали?

– Кэрол. Откуда-то с севера. – Рут машет рукой, обозначая север в целом. – Из городских.

Я не говорю ей, что она сама сейчас живет в городе. Просто киваю.

– Понятно. Вы когда-нибудь встречались с этой Кэрол?

– Нет. Он просто иногда говорил о ней. Он сказал, что собирается помочь ей. Мне казалось, что это плохая идея – похоже было, что она какая-то неприкаянная, перекати-поле. И очень религиозная.

– Она была его девушкой? Они встречались?

– Нет. Он сказал, что она – просто друг, которому нужна помощь. Но я не знаю, было ли это истинной правдой. Он встречался с девушкой по имени Карен Форбс, она была милой, но, по-моему, нравилась ему куда больше, чем он ей. Она училась на первом курсе в том же университете. Кажется, на факультете биологии. Очень умная девушка.

– Вы не знаете фамилию Кэрол?

– Нет, он никогда не говорил, а поскольку она не была его девушкой, я и не расспрашивала.

– У вас есть ее фотографии или, может быть, какие-нибудь контакты Карен Форбс, которые вы мне можете дать?

– Я поищу. – Рут встает и поспешно уходит в соседнюю комнату – предполагаю, там спальня. «Она спит в его кровати. Носит его одежду». Черт. Это плохой признак, и я гадаю, знает ли ее муж о том, какой глубины достигла одержимость его жены. Но я здесь не для того, чтобы изображать психотерапевта. Я здесь для того, чтобы найти ее сына, и если я хоть что-то поняла относительно Рут Лэндри – так это то, что лекарством для нее может стать лишь ответ на вопрос о том, что случилось с ее сыном, жив он или мертв. Это подвешенное состояние – просто ад при жизни.

Она возвращается с фотографией в рамке: Реми, с беспечной улыбкой, одной рукой обнимает девушку. Девушка белокурая, высокая, фигуристая, улыбка у нее – словно с обложки журнала. Жизнерадостная красавица. Помимо этого, снимок ничего не говорит мне о ней, но я беру его, кладу на кофейный столик и переснимаю для протокола. Потом переворачиваю рамку и достаю фото, надеясь, что на обратной стороне что-нибудь написано, – но там лишь гладкая фотобумага. Снова вкладываю фото в рамку и протягиваю его Рут. Она ставит снимок на кофейный столик и неотрывно смотрит на сына. Затем говорит:

– Он был очень серьезно настроен на ее счет. Серьезнее, чем это бывает в его возрасте. Я хотела, чтобы он вернулся домой. Его отец хотел, чтобы Реми унаследовал и возглавил его бизнес. Но его все это просто не интересовало. По-моему, он собирался сделать Карен предложение. Но я не знаю, согласилась бы она или нет, а если согласилась бы, то неизвестно, стал бы их брак долгим.

– Какой бизнес у вашего мужа? – спрашиваю я ее. Вероятно, это есть в протоколах, но мне нужно что-то, способное заставить ее пошевелиться. Сейчас она словно не может оторвать взгляд от лица сына на фотографии.

– Машины, – отвечает Рут. – Мы – основной поставщик машин в нашем районе. И еще лодок и катеров. Еще есть несколько автофургонов, хотя по большей части уже подержанных.

Я киваю. Судя по всему, она уже довольно давно живет здесь, в этой квартире, а не в своем прежнем доме, так что местоимение «мы» в данном случае следует понимать как «мой муж». А сама Рут сейчас занята тем, что присматривает за этой квартирой-склепом.

– Хорошо. Спасибо вам, это очень полезные сведения. Теперь давайте еще немного поговорим о Реми, если вы не против… Ваш с ним последний разговор касался этой Кэрол, верно?

– Спор, – поправляет она. – Но – да, более или менее так. Мне не нравилось, что рядом с ним находится кто-то, у кого такие большие неприятности, как у Кэрол.

– Какого рода неприятности?

Она качает головой.

– На самом деле я не знаю. Он не сообщал мне никаких подробностей, а когда я пыталась вызнать, резко обрывал меня. Потом мы поругались из-за того, что он хотел провести День благодарения с Карен и ее семьей, вы можете вообще это представить? В Коннектикуте! Я уперлась и сказала: «Нет, Реми, ты должен приехать домой. Пусть эта девушка празднует со своей семьей, а ты – со своей». Ему это не понравилось, но он сказал, что подумает об этом. – Ее глаза наполняются блестящими слезами, на щеках появляются красные пятна от усилий сдержать скорбь. Голос Рут начинает дрожать. – День благодарения был через неделю после этого разговора. Я уже планировала, что подам на стол. Он сказал, чтобы я делала все так, как мне захочется, пока он обдумывает этот вопрос, и я так и сделала. Даже после того, как не смогла связаться с ним, чтобы убедиться, что он приедет, я продолжала готовить ужин. Думала, он просто явится домой. Или хотя бы позвонит. Но мы сидели за столом и просто…

Голос ее прерывается. Я мысленно вижу эту картину – семья собралась за столом, одно место пустует, еда стынет на блюдах, а они сидят и ждут, и ждут, пока не становится ясно: никакого чуда на День благодарения не случится, Реми не постучится в дверь, и не одарит их беспечной, великолепной улыбкой, и не скажет: «Извините, что заставил вас волноваться».

Я кладу на столик перед Рут пачку бумажных платков; она набирает сразу несколько и прижимает их к лицу, всхлипывая. Ей требуется некоторое время, чтобы справиться с собой, и я жду, ощущая запах какой-то выпечки. Я думаю, что он, возможно, доносится из соседней квартиры, но тут на кухне звякает таймер, Рут подскакивает и ахает, роняя платочки на кофейный столик.

Она идет в кухню. Я следую за ней и стою в дверях, глядя, как она надевает рукавицы-прихватки и достает из духовки противень. Поставив его на плиту, горько улыбается.

– Шоколадное печенье с арахисовым маслом, – поясняет она. – Реми любит его. – Она перемещает противень на кухонный столик под окно, сдвигает раму, и я ощущаю веяние прохладного ветерка. – Хотите попробовать?

– Конечно, – отвечаю я.

Рут ловко перемещает одно печенье с противня на тарелочку и протягивает мне.

– Кофе?

Я киваю, и она наливает мне чашку кофе из кофейника-термоса. Мы садимся за маленький кухонный столик, где едва помещаются две чашки кофе и два блюдечка с печеньем, и Рут говорит:

– Сейчас я пеку их каждую неделю. А когда только приехала сюда – каждый день. Я все еще думаю… все еще думаю, что если он почувствует запах свежего печенья, то может вернуться домой. Я открываю окно, чтобы он учуял этот запах, где бы он ни был. Я знаю, что нужно перестать это делать, но не могу. Глупо, да?

Я откусываю кусочек печенья.

– Очень вкусно, – говорю. – И нет, это совсем не глупо. Может быть, продиктовано отчаянием и болью, но это нормально, Рут. Вам нужна хоть какая-то надежда.

– Да, нужна… – Она делает глубокий вдох и отпивает глоток кофе, явно стараясь успокоиться. – Вы считаете, что он мертв, мисс Проктор?

– Не знаю, – говорю я ей, и это правда, но далеко не вся правда. – Сейчас я намереваюсь начать с нуля и проверить абсолютно все. Полиция хорошо это умеет, но у них множество разных приоритетов, множество различных дел на руках. Не то чтобы они не пытались, но когда след остывает, им нужно переходить к другому расследованию для другой семьи, пока еще можно уложиться в критически важные сроки. Мы можем сделать больше – но лишь потому, что в состоянии посвятить больше времени вашему конкретному случаю. И обещаю: я сделаю все, что в моих силах.

Теперь Рут смотрит на меня как-то странно. Слегка хмурится, в ее взгляде появляется напряженность, означающая, что она рассматривает меня как личность, а не как некий набор функций.

– Вы выглядите как-то знакомо. Мы не встречались раньше? – спрашивает она.

– Никогда, – заверяю я ее. Я знаю, к чему это ведет, но не хочу помогать ей в этом. Откусываю еще кусочек скорбного печенья. – Рут, сейчас речь не обо мне. У Реми была машина?

– Машина?.. Да. Она здесь, в гараже этого жилого комплекса. Полиция проверила ее, но ничего не нашла. В ту ночь он не садился за руль.

– Понятно. С кем он пошел гулять?

Она перечисляет имена без запинки, словно знает этих людей всю жизнь. Это что-то вроде мантры для нее. Я удостоверяюсь, что все эти имена попали на запись, однако, похоже, перечень точно тот же, что и в протоколе. Мне просто нужно было убедиться.

– В последние недели перед своим исчезновением Реми упоминал о каких-нибудь странных происшествиях? – спрашиваю я. – Телефонных звонках, письмах, необычных сообщениях в соцсетях?

– Нет, ничего. У него сохранились кое-какие старые письма и открытки от друзей и подруг. Вы хотите их увидеть?

– Да, – отвечаю я. – Я просто их сфотографирую, так что сами эти письма останутся у вас. И мне нужно узнать как можно больше об этой девушке, Кэрол, которой он помогал.

Рут кивает, но я вижу, что она все еще думает не о своем сыне, а обо мне. Может быть, так и лучше. Не знаю.

– Я точно знаю, что где-то видела вас, – говорит она и качает головой. – Что ж, давайте я принесу вам эти письма.

Встает, и я следую ее примеру.

– Вы не против, если я осмотрю тут всё? – спрашиваю. – Просто на всякий случай.

– Да, конечно, приступайте.

Я беру свой кофе с собой – он свежий и вкусный, а я давно уже усвоила, что с кофе жизнь лучше, чем без него. Прихлебывая напиток, для начала осматриваю гостиную. Реми не особо увлекался чтением, но спорт он любил. На книжной полке стоят в основном учебники, несколько книг для подростков и биографии спортсменов. Я рассеянно пролистываю их и нахожу пару записок, использованных как закладки, однако они кажутся совершенно неважными. Тем не менее я фотографирую их.

Когда Рут возвращается с письмами, я делаю фотографии самих писем и конвертов, но не читаю их: делать это на глазах у Рут было бы слишком большим вторжением в личное. Я могу изучить их позже.

Направляюсь в спальню и без малейшего удивления отмечаю, что вместо кровати Реми спал на японском матраце-футоне.

Здесь сильнее чувствуется присутствие Рут, как я и предполагала: ее книга на прикроватной тумбочке, ее крем для рук, ее одежда, висящая в шкафу по соседству с вещами сына. Я сдвигаю «плечики» с ее вещами в сторону и смотрю на то, что осталось. Джинсы, футболки, пара спортивных курток, один хороший костюм – вероятно, для официальных мероприятий. На полу гардероба стоит пара «вьетнамок» и пара ботинок со шнурками – полагаю, Реми носил эти ботинки с костюмом. Учитывая, что его кроссовки так и валяются возле дивана, интересно, что за обувь была на нем во время исчезновения?

В коробке на полке я обнаруживаю секс-игрушки. Относительно небольшая коллекция, ничего особо радикального. Наручники в пушистой оплетке, кляп. Пара вибраторов, которые, должно быть, нравились его девушкам.

Я кладу все это обратно туда, где нашла, и двигаюсь дальше.

Просматриваю аптечку Реми, когда от дверей комнаты раздается голос Рут:

– Я вас действительно знаю.

В ее голосе звучат совершенно новые интонации, и мне они хорошо знакомы. Я фотографирую содержимое аптечного шкафчика, а потом произношу:

– Вот как?

– Вы – жена того убийцы.

– Уже нет, – возражаю я. – Я развелась с ним. А потом убила его, защищая свою жизнь. – Закрываю дверцу и поворачиваюсь лицом к Рут. – А еще я пытаюсь помочь вам.

– Мне не нужна ваша помощь, – отвечает она. Теперь от уголков ее губ книзу пролегают жесткие складки, скорбь сменяется приглушенной злостью. Она ненавидит меня за то, что я связана с маньяком. Напоминание о том, что не все работает в нашу пользу.

Пытаясь сдержать вздох, я говорю:

– Миссис Лэндри, вы вполне можете попросить Джи Би назначить вам другого детектива, но я живу ближе всего и, говоря прямо, имею куда лучшее представление о том, что вам пришлось испытать, хотя вы и не понимаете этого.

– Только потому, что ваш муж похищал девушек, отрывая их от родных, вы полагаете, будто можете понять, каково это?

– Нет, – тихо отвечаю я. – Я понимаю это, потому что мои собственные дети постоянно под угрозой. Рут… моих детей уже похищали, и мне казалось, что я не переживу этого. Слава богу, я смогла их вернуть, но те часы, когда их не было рядом со мной, показались мне вечностью. Я на вашей стороне. Пожалуйста, позвольте мне помочь вам.

Ей это не нравится. Она боится того насилия, которое окружало меня – и по-прежнему окружает. И, может быть, она права, что боится, но ей нужна хоть какая-то уверенность.

Никто другой не воспримет это дело так серьезно, как воспринимаю я.

Рут медлит, потом наконец скованно кивает.

– Вы получили всё, что вам нужно? – спрашивает она, подразумевая, что лучше б так и было.

– Да, – отвечаю. – Но я хотела бы еще побеседовать с вашим мужем…

– Если вам удастся добиться этого от него, я буду удивлена, – прерывает она. – Джо не любит говорить о Реми. Он не может принять тот факт, что наш сын пропал.

Слыша слово «пропал», я инстинктивно понимаю, что какой-то частью своего разума Рут смирилась с наиболее вероятной истиной: ее сын мертв, и никакие отчаянные старания матери не смогут вернуть его. Однако, осознав собственные слова, она мгновенно отвергает эту истину. – Я знаю, что он вернется, – заявляет Рут, вскинув голову, словно ожидая, что я буду возражать.

Но я не возражаю. Эта хрупкая, напуганная женщина цепляется за ложь, которую твердит себе, но я не стану разбивать ее сердце. По крайней мере, пока не удостоверюсь, что это неизбежно. Говорю лишь:

– Спасибо за помощь, миссис Лэндри. Я свяжусь с вами, как только что-нибудь узнаю.

Она не хочет ничего отвечать; теперь между нами стоит мое прошлое и моя скандальная известность. Но в конце концов говорит:

– Пожалуйста, найдите его для меня. Прошу вас.

Я не обещаю этого. Просто не могу.

Но мне тяжело – я вижу в ее глазах отчаяние и ужас. Она живет в кошмаре, однако притворяется, будто все… нормально. Я много лет жила с Мэлвином, старалась угождать ему, притворялась, будто все хорошо. Притворялась так старательно, что думала, будто все действительно в порядке. Все изменилось в тот день, когда пьяный водитель проломил стену нашего гаража и вскрыл все жуткие, злые тайны Мэлвина. Вид той несчастной мертвой девушки – сестры Сэма – будет преследовать меня вечно.

Понимание того, что будь я более любопытной, то, возможно, смогла бы что-нибудь сделать… это еще хуже. И я сделаю все, что смогу, чтобы наконец прервать кошмар Рут Лэндри – тем или иным путем. Может быть, я делаю это для нее. Может быть, для себя.

Но, так или иначе, я взялась за это.

7. Гвен

Я жду на стоянке возле «Навитата», пока дети закончат последнюю пробежку по зиплайну, и пытаюсь сосредоточиться на деле Реми и на уликах. Но не могу отделаться от жуткой картины жизни Рут Лэндри. Она печет печенье, которое никто не ест. Умоляет призрак вернуться домой.

Не знаю, какой я стала бы, если б потеряла Коннора и Ланни.

Просматриваю результат в сделанном на заказ приложении, которое финансировала Джи Би Холл – оно похоже на прокачанный «Гугл» и используется исключительно для поиска следов людей по их именам или другим отличительным признакам, – когда Коннор и Ланни загружаются в машину, говоря одновременно и перебивая друг друга:

– Мам, это было круто, тебе надо было пойти с нами, это совсем несложные…

– Ты нашла, куда он подевался? Что с ним случилось? – Голос Коннора заглушает восторги сестры. Ланни бросает на него сердитый взгляд.

– По-твоему, она могла распутать дело всего за два часа?

– Но это же мама!

Я смеюсь, наблюдая, как они пристегиваются ремнями безопасности.

– Твоя уверенность мне льстит, Коннор. Но твоя сестра права. Боюсь, это займет довольно много времени.

– Да? Значит, мы поедем куда-нибудь еще? – Мой сын, похоже, очень заинтригован такой возможностью. – Мы можем помочь тебе.

– Нет, – говорю я ему. – Когда мы приедем домой, я просто сделаю несколько звонков. В основном буду назначать встречи и убеждать людей поговорить со мной. Честно сказать, это скучно.

Он не верит мне, как и Ланни, но спустя несколько минут они затевают ссору между собой. Похоже, Коннору показалось, будто Ланни понравилась какая-то девушка, которую они увидели на зиплайне, и считает своим долгом поддразнить ее. Я почти не вмешиваюсь в их перебранку. Он дразнит ее не потому, что она лесбиянка, – он точно так же посмеивался над нею, будь она парнем, засматривающимся на девушек.

Ланни возражает, что ничего такого не было. Они недовольно замолкают, когда я наконец велю им прекратить ругаться – и это молчание висит между ними всю оставшуюся дорогу до дома.

– Так вот, – говорю я, когда мы сворачиваем на подъездную дорогу. – Я хочу, чтобы вы собрались и занялись своими уроками. Сегодня вечером я проверю, как вы сделали задание…

Я обрываю реплику, увидев незнакомый автомобиль, припаркованный возле нашего дома. Большой, грязный пикап, облепленный эмблемами Национальной стрелковой ассоциации и наклейками в виде американского флага. И все это поверх тускло-зеленой камуфляжной расцветки.

Я останавливаю наш внедорожник на полпути и жду, что будет дальше. Ланни и Коннор тоже не произносят ни слова – они заметили чужое присутствие. Я чувствую, как Ланни подается ближе к лобовому стеклу, но не оглядываюсь назад.

– Кто это? – спрашивает она.

– Не знаю, – отвечаю я. Свернув на парковку, оставляю двигатель включенным. В мозгу у меня проносятся миллионы вариантов – преследователи, интернет-тролли, регулярно присылающие письма с угрозами убийства… – Я пойду и узнаю, Ланни, а ты садись за руль. Если что-то пойдет не так, съезжай задним ходом на дорогу и гони прямиком в Нортон, в полицейский участок. Коннор, если Ланни переключит машину на заднюю передачу, сразу же звони «девять-один-один». Не ждите меня, что бы вы ни увидели. Понятно? Все знают, что делать?

Мои дети кивают, но я вижу взгляд Коннора. Он снова испуган. Это еще одно травмирующее событие… как вчерашние учения.

– Коннор, – говорю я, и он моргает. – Всё в порядке. Дыши и веди отсчет. Делай то, что скажет Ланни. Ты справишься. Я в тебя верю. – Этого недостаточно, далеко не достаточно, но на большее у меня нет времени. Приходится лишь надеяться, что он сумеет это выдержать.

Я выхожу из внедорожника, и Ланни перебирается на переднее сиденье. Она запирает дверцы даже без моей подсказки. Мне сейчас нужно сосредоточиться на том, что впереди меня, а не позади.

Я иду вверх по подъездной дорожке, под ногами хрустит гравий. Две дверцы пикапа распахиваются с ржавым скрипом. Из одной вылезает пожилой белый мужчина в выцветшем, потертом комбинезоне и фланелевой рубашке. Оружия при нем не видно, лицо заросло густой колючей бородой.

С другой стороны из пикапа выходит женщина – высокая, крепкого сложения, одетая в футболку с изображением американского флага и джинсы – настолько застиранные, что их цвет почти невозможно разобрать. У нее редкие полуседые волосы, бледное лицо – обвисшее, в морщинах, а в руках у нее… накрытое крышкой блюдо для запеканки.

Я убираю руку с пистолета, спрятанного под курткой.

– Мэм, – говорит мужчина и касается пальцами козырька своей бейсболки; если на ней и есть какой-то логотип, он погребен глубоко под слоем застарелой грязи и смазки. – Извините, что побеспокоили вас, но мы решили, что должны возместить вам…

– Возместить? – переспрашиваю я, пытаясь понять, кто они такие. – Извините, но мы с вами, кажется, незнакомы. Может быть, вы ошиблись адресом…

– Вы Гвен Проктор, – говорит женщина. Она улыбается, и это выглядит пугающе дружелюбно. – Наш мальчик случайно прострелил окно вашей машины. Столько шума… он просто охотился на белок и промазал, попал прямо в это стекло… Он очень извиняется за это. Мы с радостью заплатим за ремонт.

– Ваш мальчик? – Все это выглядит очень странно. Да, это Юг, и люди здесь обычно дружат с соседями. Но не со мной – я во всем округе считаюсь парией.

– А, да… как грубо с нашей стороны, мы же не представились, дураки, – говорит мужчина и делает шаг вперед, протягивая широкую ладонь. – Я – Джаспер Бельден.

Джаспер Бельден. Некоронованный король наркобизнеса в этом округе. Глава раскидистого фамильного древа, которое включает в себя несколько родственников, отслуживших в армии и способных без колебаний убить кого-нибудь. Я никогда прежде не встречала этого человека и даже не видела его фотографий. Сэм, к несчастью, встречался с одним из его сыновей. Это столкновение послужило началом странной междоусобной войны. Занятно думать, что в кои-то веки мое прошлое тут ни при чем – причиной стала драка между Сэмом и пьяным уродом, буянившим в местном тире.

Я пожимаю руку Бельдену, поскольку выбора у меня нет. Рукопожатие у него твердое и деловое. Надеюсь, у меня такое же.

– Рада знакомству, мистер Бельден.

– О, не надо называть меня «мистером». Вполне подойдет просто «Джаспер». А это моя прекрасная супруга, Лила. Что у тебя в кастрюле, Лила?

– Мясной рулет по-теннессийски, такой же, как когда-то пекла матушка, – отвечает она. – Свинью мы выращивали сами, а вместо хлебных крошек используем овсяные хлопья – это наш секрет, придает рулету особую мягкость… Надеюсь, ваша семья примет это в знак мира, миссис Проктор.

Мой первый рефлекс – поправить ее, сказав, что ко мне обращаются «мисс», но я подавляю этот рефлекс. Я не понимаю, что здесь происходит. Они кажутся просто невероятно искренними и дружелюбными, но это совершенно не в натуре Бельденов, и я это знаю. Они закоренелые преступники.

И они принесли нам мясной рулет.

– Спасибо, – говорю я и беру у Лилы тяжелое блюдо с крышкой. При близком рассмотрении становится понятно, что образ доброй пожилой женщины – это маска; взгляд у Лилы слишком острый и бесстрастный.

Из-под крышки пахнет шалфеем и терпким соусом. Наверняка рулет окажется очень вкусным.

– Я скажу моему партнеру, Сэму, о том, что вы заезжали, – говорю я им, и от меня не ускользает мимолетный промельк гнева, искажающий милую улыбку Джаспера Бельдена – словно треск статики в радиосигнале. – Ему будет жаль, что он разминулся с вами.

– Нам тоже очень жаль, что мы совершили такой промах, – отзывается Лила, и я отчетливо слышу в ее словах двойной смысл. Хотела бы я быть с ними враждебной и злой, но сейчас не время. Они разыгрывают представление, и мне нужно понять зачем.

И кроме того, они очень эффективно связали мне руки, сунув в них проклятое блюдо.

Я понимаю, что каковы бы ни были их намерения, эти намерения заключаются совсем не в том, чтобы угостить нас мясным рулетом. Бельдены хотят поговорить. Рулет – это съедобный эквивалент белого флага переговоров, и я должна признать: мне любопытно, чего же они хотят на самом деле. Поэтому я машу рукой детям, давая понять, что всё в порядке, потом иду к двери и открываю ее, отключаю сигнализацию, ухитряясь не уронить блюдо, и посылаю Бельденам свою самую лучезарную улыбку.

– Могу я пригласить вас на кофе?

– Что ж, – отвечает Джаспер, – я никогда не отказываюсь от хорошего кофе. Ты ведь не против, да, мамочка?

«Мамочка». Меня слегка передергивает. Я могла бы принять подарок и отправить их своей дорогой, но южные правила вежливости требуют обратного, и, судя по тому, что Бельден сразу же согласился, он именно этого и ожидал.

Ланни подводит внедорожник к дому и паркуется возле большого грязного пикапа. Они с Коннором выходят наружу и направляются в дом. Ставя форму на кухонную стойку, я вижу взгляд, которым обмениваются Бельдены, когда мои дети входят в дверь. Зловеще-бесстрастный взгляд – словно два робота обмениваются информацией. Потом Бельдены снова улыбаются, и Джаспер с добродушным смешком спрашивает:

– Ну-ну, и кто же эти милые детки?

Они не спешат представляться и смотрят на меня.

– Моя дочь, Ланни, и мой сын, Коннор, – говорю я. – Поздоровайтесь, дети.

– Здравствуйте, – говорят они в один голос, но без малейшего энтузиазма. Ланни смотрит на меня явно вопросительно: «Ты в порядке?» Честно сказать, я не знаю ответ, но в одном уверена совершенно точно: я не хочу их в это вмешивать. Коннор старательно сохраняет безэмоциональное выражение лица, но я хорошо помню, как он отреагировал на прошлый кризис.

– Дети, вам лучше пойти к себе и заняться уроками, – говорю я им. – На сегодня у вас по плану четыре часа учебного времени.

– Да, мама, – отвечает Ланни; кажется, я никогда еще не получала от нее согласия так легко.

Коннор идет за ней в ее комнату, дверь за ними закрывается. Я не слышу, но представляю, как они яростно перешептываются, пытаясь понять, что им делать. Надеюсь, Ланни придет к выводу, что не нужно делать ничего – по крайней мере, пока не будет никаких явных признаков неприятностей. А потом, если что-то случится, я надеюсь, что она схватит брата, выскочит в окно и помчится к нашему внедорожнику. Я отметила, что ключи она оставила при себе. Умная девочка.

Как только дверь закрывается, я включаю кофеварку. Горячая жидкость может быть оружием. Я ставлю на стойку чашки, которые можно разбить на кусочки, способные резать плоть и веревки. Когда ты боишься за свою жизнь, тебе может пригодиться всё, что есть под рукой. Абсолютно всё.

И всё это выглядит совершенно нормально. Бельдены сидят в нашей гостиной, словно мины-ловушки, способные сработать в любой момент, и я это знаю, но я делаю кофе, разливаю его в две вместительные чашки и ставлю на маленький поднос вместе с сахаром и сливками. Сажусь в кресло поближе к двери и наблюдаю, как Бельдены кладут в свой кофе добавки – она берет сливки и сахар, он только сахар – и оценивающе облизывают губы.

– Извините, к кофе у меня ничего нет, – говорю. – Я не ждала гостей. По крайней мере, не настолько вежливых. Я ожидала чего-то более прямолинейного. Например, стрельбы по окнам дома. Или пары зажигательных бомб.

Хорошие манеры остаются, но улыбка пропадает с лиц обоих Бельденов.

– Ну-ну, миссис Проктор, – укоризненно произносит патриарх преступного клана, целеустремленно размешивая кофе. – Если б я хотел смерти кого-нибудь из вас, вы точно уже были бы мертвы.

Я и на этот раз пропускаю мимо ушей ненавистное «миссис».

– В прошлом году вы сунули в мой почтовый ящик гремучую змею! – Я так зла, что не могу больше держаться в рамках, и мне не стыдно за это. – Она могла укусить кого-нибудь из моих детей!

– А-а-а, это просто полосатый гремучник, и его перед этим выдоили. Меня не меньше дюжины раз кусали такие твари, ничего страшного. В больнице полным-полно противоядия.

– И вообще, это была не наша идея, – вступает в разговор его жена. – Это додумался наш милый Джесс. У него вообще со здравым смыслом не очень. Мы просто сказали ему отправить вам предупреждение.

– Предупреждение о чем?

Они обмениваются долгими взглядами.

– Я так и знал, что горожане ни черта не понимают, но это же ясно, как день, – отвечает Джаспер и отчетливо выговаривает следующее слово: – Уезжайте. Мы хотим, чтобы вы убрались из нашего округа ко всем чертям, будьте так добры. А если и получится, то из нашего штата. Мы хотим, чтобы никого из вас тут не было.

– Ничего личного, – коротко вставляет Лила. – Но вы мутите воду в нашем пруду, и, хуже того, из-за вас тут постоянно шныряют репортеры. Люди любят, когда о них говорят по телевизору и в газетах, поэтому рассказывают о том, о чем лучше помолчать. Если ваше семейство съедет куда-нибудь, тут все устаканится.

– Плохие статьи в прессе? – переспрашиваю я, и они кивают. – Вы думаете, что я привлекаю к вам негативное внимание прессы? – Мне приходится сдерживать безумный смех. – Наркоторговцы меня не одобряют?

– Это не было доказано в суде, – оскорбленно возражает Джаспер, – и вы не имеете права распускать лживые слухи. Но даже если мы иногда снабжаем людей тем, что им нужно, мы просто оказываем им услугу. Мы не виноваты, что все эти люди подсели на хитрые болеутоляющие, а потом лишились их и стали сходить с ума. Виноваты богатые доктора и фармакомпании. И кроме того, это уж никак не сравнить с тем, что сделали вы.

– Я не сделала…

– Детка. – Лила подается вперед. – Ты была женой того человека. Так вот, я замужем за своим стариком почти всю свою жизнь – и знаю все, что он делает. В чем бы ты ни убедила суд, я знаю, что ты знала. Может быть, ты и не помогала ему убивать тех девушек, а может быть, и помогала, не мне судить. Но не пытайся впарить мне эту чепуху.

Абсурдность всего этого лишает меня дара речи, и я лишь с трудом удерживаюсь от нервного смеха. Эти люди – вожаки преступной банды, самой худшей в этом округе, если не сказать больше, – и они считают, будто я настолько ужасна, что не могу жить с ними по соседству… Нет никакого смысла говорить им, что я не знала о преступлениях Мэлвина. У Лилы Бельден нет ни капли сочувствия или понимания по отношению к той, кем я была: к молодой женщине, боящейся внешнего мира и прячущейся за собственный страх. Мэлвин отлично умел скрывать свои тайны. И о чем бы я ни догадалась – даже если смогла бы это сделать, – то проигнорировала бы эти знаки, потому что так диктовал мне страх.

– Хорошо, – говорю я им, и на моих губах возникает фальшивая улыбка. – Давайте на минуту рассмотрим это предположение. Что, если я действительно знала об этом? Это означает, что я не останавливаюсь ни перед чем. Вы и вправду хотите затеять вражду со мной? Вы же мать, Лила. Как далеко вы способны зайти ради защиты своих детей?

– До самого ада, – отвечает она. – Но мы обе знаем, что лучший способ выиграть войну – не доводить до нее. Поэтому вы и должны уехать. Так ты сможешь защитить своих детей – убравшись с нашей территории.

– Я подумаю об этом, – говорю. – По правде сказать, Стиллхауз-Лейк – не самое хорошее место. Но не заблуждайтесь. Если мы уедем, то лишь потому, что хотим уехать. А не потому, что вы нас прогоняете.

– А это так важно? – интересуется Джаспер. – Итог-то все равно один.

– Это важно, – заявляю я, спокойно встретив его взгляд. – Вы знаете, что это важно.

Он кивает.

– Так когда же вы уедете, миссис Проктор?

– Не знаю. Через несколько месяцев. Сначала нам нужно найти новое место и продать этот дом…

– Так не пойдет, – прерывает меня Лила. – Нам нужно, чтобы вы уехали в течение месяца.

Я качаю головой.

– Этого не будет, миссис Бельден. Мы уедем на своих условиях. Если вообще решим уехать.

Джаспер обводит взглядом гостиную – жилье, которое мы так тщательно отремонтировали и украсили, сделав своим домом, – медленно кивает и делает длинный глоток кофе, потом со вздохом ставит чашку на стол.

– Хороший крепкий кофе, – говорит он. – И я надеялся, что ваш здравый смысл так же хорош и крепок. Но это оказалось не так, и тут ничего не поделать. Вы еще научитесь. А когда научитесь, вспомните: мы пытались быть вам добрыми соседями.

Лила кивает.

– Думаю, вам понравится мой рулет. Когда соберетесь отдать блюдо обратно, просто привезите его нам домой. Если нет, мы за ним вернемся.

Я понимаю, что это означает. Так или иначе, добром это не кончится.

Нет больше смысла притворяться вежливой.

Я иду в кухню, достаю мешок для мусора и вытряхиваю в него рулет. Потом включаю горячую воду, беру мыло и отмываю ее блюдо до сияющей чистоты. Вытираю его посудным полотенцем и иду обратно, чтобы отдать блюдо хозяйке.

– Ты хамка, – говорит она, принимая его. – Но все же спасибо тебе: это мое фамильное блюдо.

– А теперь вы можете уходить. Оба. Прочь. – Теперь я позволяю им увидеть это: сталь, лед и ярость, которые позволили мне пережить последние несколько лет. Боль, страх и непреходящее стремление защитить моих детей.

Бельдены моргают.

– Что ж, – произносит Лила, приподнимая брови. – Можете заезжать к нам в любое время, мисс Проктор. И прихватите с собой своего мужчину. Один из наших сыновей должен ему сломанную скулу и несколько выбитых зубов – еще с прошлого года. Он хочет расплатиться.

– Вам пора уходить, – говорю я. – Сейчас же.

Она направляется к своему пикапу. Джаспер следует за ней, бросив на меня еще один взгляд, лишенный всякого выражения, и я закрываю за ними дверь и запираю ее. Я стою у окна, держа руку на рукояти пистолета, пока их машина не заводится и не отъезжает задним ходом вниз по дорожке, в облаке гравия и пыли.

– Мама?

Ланни выходит в гостиную, сжимая в руке ключи от внедорожника; вид у нее напряженный и встревоженный.

– Всё в порядке, – отвечаю я ей, обвивая ее плечи рукой. Потом обнимаю ее уже обеими руками. – У нас всё будет в порядке.

Но на самом деле я в это не верю.

Судя по тому, как напряжены ее плечи, Ланни не верит тоже.

* * *

Сэм возвращается домой поздно, совершенно измотанный. На ужин запеченная курица с кукурузными лепешками, что устраивает всех. Мясной рулет Бельденов лежит в пластиковом мешке на кухне. Я подумываю проверить, нет ли в рулете крысиной отравы.

Сэм весь грязный и потный. Руки у него загрубели от работы, и мне больно это видеть. Он делает это ради нас. Сэм любит заниматься строительством, но сейчас это его работа, а не хобби. Он пилот. Он должен летать. Но он не летает – из-за того, что… из-за того, что он предан нам, по крайней мере, сейчас. Я не просила его поступать так. Просто такова его натура: настоящий, надежный, волевой мужчина, готовый жертвовать многим ради людей, которых он любит. Он не хочет оставлять нас здесь одних; он знает, что положение у нас ненадежное.

Но нельзя жертвовать вечно. И это еще одна причина для меня уехать из Стиллхауз-Лейк.

Я иду следом за ним в спальню и молча помогаю ему снять грязную одежду. Пошевелив одним плечом, Сэм слегка стонет, и я разминаю ему мышцы.

– Спасибо, Гвен, – говорит он. – Извини, кажется, я что-то потянул.

– Странно, что этого не происходит каждый день, – отвечаю я ему. – Иди в душ, ужин будет готов через полчаса.

– О, через полчаса? – Он поднимает брови. У Сэма Кейда на удивление умное лицо, учитывая, сколько он пережил, повидал и на что способен. Он потрясающе умеет хранить тайны, даже от меня. Как и я, он постоянно упражняется в стрельбе, и хотя никогда не рассказывает мне о том, что сделал ради того, чтобы защитить меня и детей, я уверена: под этим молчанием тоже скрывается многое. Все это составляет интересный контраст с тем легким блеском, который сейчас играет в его глазах. – Значит, у нас уйма времени.

– Хм-м… – Я притворяюсь, будто раздумываю над этим, потом разуваюсь и расстегиваю свои джинсы. – Неплохо сказано.

Секс под душем, конечно же, великолепен, а льющаяся вода заглушает любые звуки, способные потревожить детей. Я люблю этого человека, и он любит меня, и хотя наши отношения, вероятно, никогда не будут идеальными, в такие моменты они чертовски близки к идеалу. Я обнимаю его, дрожа и тяжело дыша, а горячая вода струится по нашим телам, омывая нас. На миг в моей памяти неизменно вспыхивает та боль, которую Мэлвин когда-то причинял мне во время секса. Но Мэлвина больше нет. Все это позади. В настоящий момент все получается горячо и нежно, а Сэм – лучший любовник из всех возможных, и мне ужасно повезло.

Мы сплетаемся в объятиях и целуемся – прозрачная вода течет по нашим лицам, соединяя нас, – а потом неохотно отстраняемся друг от друга. Я выхожу из душа и вытираюсь полотенцем; мои волосы спутались в мокрую массу, но мне плевать. Пусть будет.

Я жду, пока он не выходит тоже, уже полуодетый, а потом говорю:

– Пока тебя не было, у нас тут были гости.

Лучше сказать ему, пока Ланни или Коннор не проболтаются.

– Вот как? – Он уже начинает натягивать через голову футболку, но останавливается и смотрит на выражение моего лица, дабы удостовериться в том, что он расслышал в моем тоне. – Кто?

– Джаспер и Лила Бельден. Извинялись за «случайный» выстрел их сына. – Я обозначаю кавычками в воздухе слово «случайный», и лицо Сэма мрачнеет. – Но на самом деле они приезжали, чтобы объявить нам войну.

– Войну? Почему? Что мы такого сделали? – Он сразу же вспоминает: – Ну, не считая того, что я набил морду их идиоту-сыну тогда, в тире. Но он этого заслуживал.

– Это не из-за тебя, это из-за меня, – поясняю я ему. – Это я – черная овца в здешнем благопристойном стаде. Репортеры, внимание со стороны копов, плюс все помнят тот документальный фильм, который начала снимать про меня Миранда Тайдуэлл. – Эти съемки свалились на нас словно гром среди ясного неба: попытка из чистой злобы превратить мою жизнь в ад. И это у Миранды отлично получалось, пока ее гибель не положила этому конец. – На самом деле, я могу понять, в чем их проблема. Трудно обстряпывать криминальные делишки втихую, когда всякий раз, как я ступаю за порог, кругом начинают кишеть газетчики и телевизионщики

Сэм заканчивает надевать футболку и сует ноги в лоферы на плоской подошве. По его прерывистым, поспешным движениям понятно, что он зол – но не на меня, надеюсь.

– И хватило же им наглости явиться сюда! Они что, думали тебя запугать?

– На самом деле я не знаю. Может быть, это был еще один предупредительный выстрел – на свой лад…

Я раздумываю, следует ли сейчас заговаривать о переезде. Я знаю, что должна это сделать, но сейчас это кажется мне неподходящей темой. Может быть, завтра. Я чувствую, что его беспокоит что-то еще, помимо потянутой мышцы.

– Настоящий предупредительный выстрел обошелся мне в двести баксов. Я бы сказал, что они уже достаточно ясно дали понять свои намерения.

– Извини, Сэм.

– Ты не виновата. – Он выпрямляется и целует меня – легонько и нежно. – У тебя волосы мокрые.

– Если ты не перестанешь, этим не ограничится.

– Гвен…

Я целую его в уголок губ.

– Ужин, – напоминаю ему. – А потом мы прикинем, что нам делать дальше.

* * *

Прежде чем я успеваю поднять эту тему за ужином, Ланни уже влезает с вопросом:

– Слушай, мам, кто были эти люди? Ну, эти старики?

Сэм смотрит на меня, я смотрю на него. Он пожимает плечами. И он, конечно же, прав: я больше не могу защитить своих детей, скрывая от них информацию.

– Помнишь тех типов, которые, видимо, подсунули к нам в почтовый ящик гремучую змею? – спрашиваю я у Ланни.

– Ой, блин, – говорит она. Я строго смотрю на нее. – Ну, черт. Неважно. Это местная деревенская мафия?

– Они хотят, чтобы мы уехали из Стиллхауз-Лейк.

– Почему? – спрашивает Коннор.

Я вспоминаю слова Лилы Бельден. «Ничего личного». Но это было личное, глубоко личное. И это есть и всегда будет личным, пока речь идет о моих детях.

– По той же причине, по которой нас не любят в Нортоне. Мы привлекаем слишком много внимания.

– Мама… – Мой сын снимает темные очки, и при виде синяков у него под глазами я вздрагиваю. По крайней мере, опухоль уже несколько спала. – Может быть, это еще из-за того, что сделал я. Хэнку Чартерхаусу действительно сильно прилетело от меня.

– Кто такой Хэнк Чартерхаус? – спрашивает Сэм.

– Один из тех ребят, которых побил Коннор. И близкий родственник Бельденов, – отвечает Ланни. – Я имею в виду, все в школе знают, почему Хэнку все сходит с рук.

Мысль о том, что эти люди могут иметь зуб и на Коннора тоже, тревожит меня и заставляет ощетиниться еще больше. «Не смейте трогать моих детей!»

Мэлвин Ройял пытался прийти за моими детьми. И теперь Мэлвин Ройял гниет в картонном гробу в безымянной могиле, отмеченной только номером. И это сделала я.

Бельдены должны получить урок.

Съев несколько кусочков курицы, я говорю:

– Итак, вот что мы будем делать. Поскольку вы оба теперь записаны в Виртуальную академию, вы можете учиться откуда угодно, верно?

– Да? – Ланни, похоже, не знает, нравится ли ей то, к чему это ведет. – Ну, мам, мы делаем домашние задания, можешь проверить.

– Уже проверила, спасибо. Но мне нужно задать вам всем серьезный вопрос. – Все внимательно смотрят на меня, и на секунду я начинаю сомневаться в себе. Может быть, мне не следовало затевать это. Может быть, я поступаю абсолютно неправильно, снова пытаясь убежать. Но я должна поставить этот вопрос. – Что вы думаете о том, чтобы не вступать в эту войну с Бельденами?

Сэм медленно откидывается на спинку стула.

– Ты говоришь о переезде.

– Ну да. Мне кажется, это будет правильно. – Я делаю глубокий вдох, чтобы осмыслить сказанное. – Слушай, у нас нет причин воевать с ними. Мы не выиграем ничего, помимо того, что останемся в поселении, где нас едва-едва терпят, в доме, адрес которого теперь внесен на форумы и сайты по всему Интернету – а значит, еще больше народа будет угрожать нам и всячески нас доставать. Сэм, я знаю, что тебе стало труднее искать работу после… после всей этой заварухи с документальным фильмом. Мне жаль. Я думала, что, если мы станем частью здешнего общества, это будет к лучшему, но… это общество нас не принимает. И я знаю, как это больно.

Коннор не говорит ничего, просто смотрит в свою тарелку. Ланни возражает:

– Ну, здесь есть и хорошие люди. Кец и Хавьер, даже детектив Престер. И кое-кто из учителей даже не настолько ужасен.

Она пытается быть честной, но я знаю, что для нее это тоже нелегко. Друзья, которыми она обзавелась год назад, перестали быть ее друзьями. Мне не нравится, что мои дети чувствуют себя такими… одинокими.

Сэм никак не выдает своего отношения к вопросу. Он сидит тихо, и это значит, что он пытается сейчас не отягощать разговор излишними эмоциями – впрочем, сейчас это скорее не разговор, а монолог. Мне нужно, чтобы Сэм что-нибудь сказал, но он молчит, и я вынуждена продолжать.

– Я могу узнать в городе насчет продажи дома, – говорю я ему. – Это не значит, что мы прямо сейчас вывесим объявление, просто… прикинем варианты. Черт, да мы можем просто сдать этот дом в аренду, как делают другие местные жители. – Ответом мне служит лишь неспешный кивок. И я продолжаю говорить: – Мне нужно расспросить отца пропавшего парня – в Луизиане, узнать, были ли там у жертвы друзья, и всё такое прочее. Понадобится побегать, чтобы со всеми поговорить. – Я делаю паузу и смотрю на детей. – Я могу взять вас с собой, если – и это важное «если» – вы пообещаете мне отнестись к этому серьезно. Я могу оставлять вас в отеле, пока бегаю по делам, и вы в это время можете делать домашнее задание. И…

– Я тоже могу поехать, – говорит Сэм.

Я не ожидаю этого и не понимаю, как к этому относиться. Я медлю, потому что не знаю, что у него на уме.

– А разве тебе не нужно на работу?

– Да, но, похоже, мои услуги этому работодателю больше не требуются.

Я застываю в потрясении.

– Почему?

– Можно лишь догадываться: Бельдены заявили, что не хотят, чтобы я работал где-либо в этом округе.

Я чувствую приступ искренней, убийственной ярости по отношению к тем, из-за кого в его взгляде появилась эта горькая беспомощность. Однако несколько секунд спустя эта беспомощность исчезает, и Сэм снова улыбается.

– Но есть и хорошая сторона – так я потрачу меньше бензина. Плохая сторона… не знаю, что я буду делать теперь. – Голос его ровен, взгляд спокоен. Какой бы гнев ни кипел у него внутри, Сэм не выпускает его наружу.

– Черт, мне очень жаль. Это всё… – Я беспомощно машу рукой на весь мир. На себя саму. На всю ситуацию, родившуюся из прошлого, с которым я не могу ничего поделать и от которого, возможно, никогда не отделаюсь. Шрамы, раны, броня и боль.

Я злюсь за Сэма. И немного злюсь на него, честно говоря, потому что он ничего не рассказал мне об этом раньше. Но, вероятно, именно поэтому Сэм и вел себя так уклончиво. Он хотел, чтобы я привела другие причины для переезда отсюда, не связанные с ним.

Я стараюсь говорить небрежно, с легкой улыбкой:

– В таком случае не вижу причин, почему бы тебе не присоединиться к нам в этой невероятной поездке в Луизиану.

Честно говоря, сказав это, я понимаю, какой камень упал у меня с души. Я даже не подозревала об этом «камне» – до меня только сейчас дошло, что это расследование ведет меня обратно в то место, куда я ни за что не хотела возвращаться.

Обратно в «страну байу [6]». В душный зеленый ад, где я столкнулась со своим бывшим мужем и со своими личными кошмарами. «Нет, ничего подобного, – строго одергиваю я себя. – На этот раз я отправляюсь туда, чтобы помочь другому человеку. Всё под контролем».

Однако мое сердце все равно бьется учащенно, мышцы напрягаются. Я предприняла немало усилий, чтобы одолеть травму, полученную мной в ту ночь, когда я была вынуждена убить Мэлвина. Однако это не значит, что я с ней окончательно справилась. «Мне нужно позвонить своему психотерапевту», – думаю я. Вероятно, это правильное побуждение; я уже записала Коннора на сеанс на следующей неделе. И мне нужно позаботиться и о своем душевном здоровье. Учитывая давящую угрозу со стороны Бельденов и эту неприятную поездку… я чувствую, что у меня начинает ехать крыша.

И мне кажется, Сэм понимает это, потому что переспрашивает:

– В Луизиану? А куда именно?..

– Не туда, – отвечаю я ему, и он отлично понимает, что я имею в виду. – Но, понимаешь… в тот же штат. И в похожий регион. Поэтому я… буду благодарна тебе за компанию.

– А после этого?

Я делаю глубокий вдох.

– Дети, что вы думаете на этот счет?

Они молчат, переглядываются, потом Коннор медленно поднимает руку.

– Я голосую за переезд.

– Куда?

– Куда угодно, лишь бы отсюда.

«Очень определенно». Я останавливаю взгляд на Ланни, которая сидит, скрестив руки на груди.

– Конечно, – говорит она. – Думаю, да. Все равно у нас здесь нормальной жизни не будет, как видно. Но только больше никаких маленьких поселений, ладно? Надо найти какое-нибудь интересное место. Может быть, то, где есть больше двух забегаловок.

– Я приму это в расчет, – обещаю ей. Потом снова смотрю на Сэма. – А ты что думаешь?

– Я знаю, что ты ненавидишь сдаваться.

– Ненавижу. Ужасно, всей душой ненавижу, – отвечаю я. – Но ты знаешь, что я ненавижу еще сильнее? Смотреть, как больно людям, которых я люблю. Ни один дом не сто́ит этого. Для меня. – Я с трудом сглатываю, потому что под его теплым взглядом мне хочется расплакаться. – За что ты голосуешь, Сэм?

– Я чувствую себя эгоистом – учитывая все обстоятельства. Но… – Он поднимает руку. – Да. Переезд.

– Хорошо, – говорю я. – Мы переезжаем. Все единогласно «за».

Я чувствую странную смесь эмоций. Во-первых, разочарование – я была настроена на то, чтобы обосноваться здесь. Стиллхауз-Лейк стал для меня скорее крепостью, чем убежищем, – крепостью, к воротам которой подступили враги. Но при этом я испытываю и облегчение. Так просто засесть в осаду, смотреть на мир через прорезь шлема и чувствовать себя полностью скованной обстоятельствами. Но я только что доказала себе, что мы можем изменить свое будущее.

И это приятно. Страшно, но приятно.

– Ты же понимаешь, что если мы соберемся продавать дом, это может занять не один месяц, – говорит Сэм. – Как ты думаешь, Бельденам хватит терпения?

– Сомневаюсь. Они выдавят нас отсюда тем или иным способом. – Я улыбаюсь, но понимаю, что улыбка выходит мрачная. – На что спорим, что они предложат нам низкую цену и вынудят нас принять ее?

– Вполне вероятно, – соглашается он. – У них везде есть волосатая лапа.

– Что ж, побеспокоимся об этом позже, – говорю я. – А пока о поездке. Слушай… раз уж ты сейчас не занят…

– Хорошая формулировка, – хмыкает Сэм. – И прежде чем ты спросишь: нет, я совершенно не против присмотреть за детьми, пока ты расспрашиваешь папашу того парня.

– Да ты телепат.

– Это один из многих моих талантов. – Сэм подмигивает Ланни, когда они оба одновременно тянутся за кукурузной лепешкой, и Сэм опережает: – Нужно быть быстрее, девочка.

Нам всем придется быть быстрее, чтобы опередить то, что смыкается вокруг нашей крошечной тихой гавани.

Быстрее и умнее.

Ланни рано отправляется спать, сказав, что у нее болит голова. Про себя я гадаю: не обзавелась ли она новой девушкой, с которой переписывается? Я почти надеюсь на это – разрыв с ее первой любовью, Далией, едва не сломил ее. Влюбленность после расставания редко бывает здравой, но, по крайней мере, это поможет Ланни восстановить самооценку и отрастить шкуру потолще – на будущее.

Меня слегка беспокоит то, что она что-то скрывает от меня. Но часть материнской работы – знать, когда следует давить на ребенка, а когда нет. Сейчас я решаю не делать этого. На сегодня я внесла в нашу жизнь достаточно хаоса.

И я молюсь, чтобы это не было ошибкой.

8. Ланни

Ви, конечно же, снова появляется в полночь. Я нервничаю, боюсь и сожалею о том, что не рассказала маме, но тем не менее, когда выхожу выносить мусор, то удостоверяюсь, что мое окно отключено от сигнализации. Мама ничего не замечает. Никто не замечает. И это заставляет меня чувствовать себя ужасно виноватой.

Когда Ви снова приходит под мое окно со своей дорожной сумкой, я сдвигаю раму вверх и быстро затаскиваю Ви в комнату. Раму я заранее смазала, так что она бесшумно ходит вверх-вниз. Ви тоже не производит шума, когда залезает в окно. Она заранее разулась, так что ступает на пол уже босиком.

Ви улыбается мне безумно живой улыбкой, и я не могу не улыбнуться в ответ. Потом она обнимает меня. От нее все еще хорошо пахнет после принятого вчера душа, но я чувствую и легкий намек на запах пота и леса.

Честно говоря, это меня заводит.

Ви закрывает окно, отпихивает свою сумку в сторону и шепчет:

– Так как насчет стирки?

– Сегодня не получится, извини. Мама настороже после того, что случилось сегодня.

Я жду, что Ви спросит об этом, но она не спрашивает, а только пожимает плечами.

– Ну, ладно. Тогда можно одолжить у тебя какую-нибудь шмотку поприличнее?

– Зачем?

– А ты не слышала? Сегодня будет крутая вечеринка возле Смертельного Камня! Ты же идешь, да?

– Что? Нет. – Я даже ничего не слышала ни о какой вечеринке. Мне никто не звонил и не присылал сообщений. А поскольку мама не пускает нас в соцсети, я даже не видела объявлений в сообществах. – Ну, я имею в виду, что меня не приглашали.

– А на эту вечеринку и не нужно приглашений, – отмахивается Ви. – Ты просто… приходишь. Как на рейв. Ну, понимаешь?

На рейвах я тоже никогда не бывала. Честно говоря, и на вечеринках я бывала редко, в основном на тех, которые проходили под строгим наблюдением. И я приходила туда с подарками. Боже, мне уже шестнадцать лет, а я совершенно ничего не знаю… Ну да, хорошо, я и раньше бывала возле Смертельного Камня. Это место, где тусуются ребята и занимаются всякими своими делами, и я несколько раз ходила туда с Далией. Но никогда – после наступления темноты.

– Так ты не идешь? – Ви, похоже, разочарована. Разочарована во мне. – Я думала, ты будешь рада удрать из дома и развлечься.

Вероятно, у нас с Ви разные понятия о том, что такое развлечения. Но я все же заинтригована.

– А кто там будет?

– Да чуть ли не все наши ровесники из города. Нортон же отсюда близко, верно?

Я киваю. Мне интересно, бывала ли Ви там раньше. Потом я задумываюсь о том, почему она вообще здесь. Я надеюсь – ради того, чтобы повидать меня, но, честно говоря, не уверена в этом. Но что, если все вот так просто? Что, если Ви неравнодушна ко мне?

Я не знаю, что чувствую на этот счет. Наверное, мне лестно. И определенно интересно. Но есть в этом что-то странное, неподконтрольное. «Не ждут ли меня неприятности?» Не знаю. Но сейчас я в некотором смысле оказалась в тупике. Я впустила Ви в дом. Это моя вина, что она здесь. Я в любой момент могла рассказать об этом маме, но не рассказала.

Я могла бы пойти и сказать маме сейчас, но тогда мне придется объяснить, как Ви попала в дом, а та, вероятно, скажет, что уже была здесь вчера вечером, и… я не хочу этих объяснений. И… и еще я не хочу, чтобы Ви разочаровалась во мне.

Легче просто сказать:

– Ну, ладно. Наверное, можно пойти. Только ненадолго. Это недалеко, на другой стороне озера. Но я не собираюсь напиваться или что-нибудь в этом духе.

Ви уже кивает, и спутанные темные волосы падают ей на лицо, закрывая яркие глаза. Щеки ее окрашены румянцем, и когда она улыбается, я вижу, как сверкают ее зубы.

– Так боишься своей мамочки? – Она продолжает говорить шепотом.

– Точно, боюсь, – шепчу я в ответ. – Когда начинается вечеринка?

– Примерно сейчас, – говорит Ви и указывает за окно. Я поднимаю раму и выглядываю наружу. Отсюда виден тот край озера, где над водой нависает Смертельный Камень, и я даже вижу отсветы костра чуть дальше по берегу. И слышу музыку, разносящуюся над озером.

Я знаю, что это плохая идея, но даже если там есть кто-то из местных задир, я могу с этим справиться. В отличие от школы, я могу уйти оттуда в любой момент, но, может быть – только может быть, – мне удастся немного развлечься…

Да, я придумываю для себя кучу предлогов. Я знаю, что не должна идти. Но… я никогда не делала то, что хотела сделать. Я всегда была такой хорошей… И, может быть, раз уж мы все равно собираемся уехать из этого дурацкого городишки… может быть, мне можно немного побыть плохой. Всего разок.

Мы засовываем мягкие игрушки и подушки под одеяла, чтобы создать впечатление, будто я лежу в кровати. Получается довольно убедительно. Ви находит фиолетовые тени для глаз с диким блеском и требует, чтобы я позволила ей накрасить меня. Я сажусь, и она опускается передо мной на колени. Это вызывает какое-то странное ощущение близости, и я закрываю глаза и стараюсь не вздрагивать от легких, словно перышко, прикосновений кисточки к моим векам. Потом Ви кончиками пальцев умело размазывает тени, смешивая оттенки.

– Не шевелись, – говорит она мне, и я слышу, как она открывает очередную палетку с тенями. – Я умею делать «смоки-айз». Просто посиди еще немного и доверься мне.

Не то чтобы я ей полностью доверяла, но есть что-то в том, чтобы так легко принимать ее… заботу. Я сижу и позволяю ей нанести на мое лицо макияж, и при этом втайне наслаждаюсь ее прикосновениями, теплом ее тела, втиснутого между моими коленями. Это не сексуальная близость, но очень близко к тому, и я нервно сглатываю.

– Готово? – спрашиваю я.

– Секунду… – Еще один долгий, решительный мазок кончиками пальцев по моим векам. – Идеально.

Я открываю глаза и вижу Ви прямо перед собой – наклонившись, она пристально смотрит на меня. На несколько секунд мне кажется, что она собирается поцеловать меня, и у меня замирает сердце, но она просто подмигивает и отгораживается от меня зеркалом.

Я выгляжу отлично. Ну, то есть просто круто. Ви потрясающе умеет красить.

Мы переодеваемся для вечеринки. Я стою спиной к Ви, но гадаю, не посматривает ли она на меня исподтишка. Моя кожа покрывается мурашками, я чувствую себя неловкой и неуклюжей и едва не падаю, пытаясь натянуть свои потертые черные джинсы. Когда наконец оборачиваюсь, Ви стоит, прислонившись к стене, и открыто разглядывает меня, скрестив руки на груди. Немного странно видеть на ней мою одежду – словно я смотрю в кривое зеркало. Но это и круто – как будто у нас есть какой-то общий секрет, и от этого у меня перехватывает дыхание. Я так долго хотела быть частью чего-то, помимо своей семьи, и какое-то время у меня была Далия, но… это закончилось, и мне было ужасно одиноко.

Благодаря Ви я чувствую себя настоящей. Нужной. Существующей. Даже клевой, ради разнообразия. И это было мне просто необходимо. Ви хватает меня за руку, ныряет через открытое окно наружу и тянет меня за собой. Не то чтобы я действительно сопротивлялась…

Ви Крокетт, наверное, самая интересная девушка, которую я когда-либо встречала. Она опасная, безумная, хитрая и непредсказуемая и вызывает у меня такое ощущение, будто я не знаю, что случится в следующую секунду. Учитывая обстановку, в которой я росла, когда никаких приятных сюрпризов не было и быть не могло… это все равно что оказаться на самом лучшем аттракционе в самом крутом парке в мире.

Но я знаю также, что наш поезд на этих «американских горках» может в любую секунду слететь с рельсов, и часть моего разума порицает меня, пока мы идем вниз по дороге. Нам уже отчетливо виден костер, слышны крики, смех и пульсирующее биение музыки.

– Идем, а то не успеем до тех пор, пока копы разгонят всю вечеринку! – окликает меня Ви и переходит на бег.

Я легко догоняю и обгоняю ее. Бегать я умею. Я даже не вспотела, и, по сути, мне приходится притормаживать, чтобы она от меня не отстала. Ви смеется, но к тому времени, как мы добираемся до места, дышит уже чаще обычного.

Берег под утесом, который называется Смертельным Камнем, в основном засыпан привезенным песком – в центральной части Теннесси это считается шикарным пляжем. В вечернем воздухе разливается зябкий холодок, но это не мешает никому плавать в озере или прыгать в воду с утеса. Хотя все не настолько плохо: температура все еще держится изрядно выше точки замерзания воды. Иногда осень в Теннесси напоминает лето, только с разноцветной листвой, а зима похожа на осень с рождественскими украшениями. Сегодня все именно так. В небесах плывут облачка, но они такие редкие и прозрачные, что выглядят скорее декоративно, чем угрожающе.

В Нортоне и его окрестностях живет примерно сотня подростков, и около восьмидесяти из них сейчас находятся здесь, на этом краю озера. Остальные, видимо, еще в пути.

– Что ж, выглядит классно, – говорит Ви и посылает широкую улыбку парню, который, пошатываясь, проходит мимо. Он уже в дымину пьян, но ей, похоже, все равно – она дважды окидывает его взглядом. Я чувствую легкий укол… чего-то. Не хочу думать, что это ревность. Я говорю себе, что Ви все равно в меня не влюблена, что тогда, в Вулфхантере, когда мне казалось, будто я ей действительно нравлюсь, это и вправду просто показалось. «Ну да, тогда почему она здесь, если не ради тебя?»

Ладно. Может быть, я все-таки ревную.

Останавливаюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лотти, одна из тех девушек, которые могли бы мне понравиться, прыгает «поплавком» с вершины утеса, плотно прижав колени к груди и обхватив их руками. Она рушится в озеро с громким всплеском, и это вызывает хор радостных воплей со стороны ребят, сидящих в раскладных креслах возле причала. Десятки подростков толпятся вокруг костра, который отбрасывает красно-золотистые отблески на воду, покрытую мелкой рябью. Краем глаза я замечаю, как Ви идет куда-то, но я жду, пока Лотти всплывет на поверхность. Она выныривает, размахивая руками, и когда направляется к берегу, ее встречает новый хор возгласов. Лотти великолепна – рыжая, с огромными зелеными глазами и вздернутым носом; ее медленный теннессийский акцент тягуч, словно капли меда. Да, я могла бы влюбиться в нее, но Лотти едва знает о моем существовании. По крайней мере, она не проявляла ко мне активной ненависти. Так что мне она по-прежнему немного нравится.

Смертельный Камень, вероятно, не настоящее название этого массивного утеса, нависающего над озером. Наверное, он носит какое-нибудь скучное официальное имя – например, Обзорная Вышка или Закатная Вершина, или что-то в этом роде. Но среди нортонских школьников его зовут Смертельным Камнем, столько, сколько кто-либо может упомнить, и даже учителя называют его так. Но никто не может сказать, кто именно здесь умер и почему. Существует какая-то смутная легенда об индианской принцессе, которая покончила с собой, спрыгнув оттуда на камни. Дурацкие сказки, какие складывают белые люди, чтобы показать свое романтическое отношение к изначальным обитателям Америки, которых сами же и истребили, по большей части. Я не покупаюсь на такие мифы. Но такое название должно было откуда-то взяться.

Когда оглядываюсь по сторонам в поисках Ви, я не вижу ее. Она растворилась в толпе. Я хмурюсь и некоторое время ищу ее, но потом соображаю, что она вернется, когда захочет. «Да, может быть, она нашла того пьяного парня и сейчас с ним трахается». Мне не нравится думать об этом. Я не знаю, какая у Ви ориентация: лесбиянка, бисексуалка, полисексуалка или еще какая-нибудь, – она никогда не говорила мне об этом и даже не намекала. Но в глубине души знаю одно: ничего хорошего мне с ней не светит. Когда мы с ней познакомились, Ви сидела в тюрьме, и да, может, она и не убивала свою мать, но к тому моменту сделала немало плохого. Она принимала наркотики и пила, она готова была сделать немало незаконного, чтобы получить то, чего хотела.

Но это не значит, что я по-прежнему не испытываю тяги к ней.

– Привет, Ланни.

Я оборачиваюсь. Кто-то, едва различимый в тени деревьев, протягивает мне пиво, но я качаю головой. Менее всего мне нужно, чтобы мама учуяла запах спиртного от меня, когда я вернусь домой. Тогда он предлагает мне бутылку воды. Прежде чем открутить крышку и сделать глоток, я удостоверяюсь, что до этого бутылка не была вскрыта. В том, чтобы вырасти параноиком, есть своя светлая сторона: никакие обычные обманные уловки со мной не сработают. «О да, глупышка, прийти сюда в потемках, конечно же, было очень предусмотрительно!» Я ненавижу этот насмешливый голос у себя в голове, но не могу заткнуть его. По крайней мере, сейчас он высказывается осмысленно. Обычно он тянет какую-то занудную песню о том, как по-дурацки выглядят мои волосы, что глаза у меня разной величины, что я слишком тощая, или слишком толстая, или слишком низкая, или несексуальная, или еще что. Единственное, что меня утешает: я знаю, что у всех остальных есть такой же внутренний голос.

Ну, полагаю, у всех, кроме самодовольных идиотов.

Огонь отбрасывает достаточно света на опушку, чтобы я смогла рассмотреть: парень, предложивший мне воду, – это Бон Кейси, который сидит, откинувшись на спинку раскладного стула. Как и меня, его все называют сокращенно, но, по крайней мере, «Атланта» – это нормальное имя. А как его полное имя – Бонавентура? «Фу, это как-то слишком». Он старше меня на пару лет и уже учится в выпускном классе; я испытываю легкий приступ смущения.

– Бон, – приветствую я его, подняв бутылку с водой. Он пинком отправляет в мою сторону старый потрепанный раскладной стул, и я усаживаюсь. – Как дела?

Бон пожимает плечами.

– Да так. – Хоть он и учится в выпускном классе, но уже пару раз оставался на второй год и, по сути, уже взрослый. Странно, что он здесь, с подростками. – Я слыхал про твоего брата. С ним всё в порядке?

– Да, в порядке.

– Ну да, а вот с Хэнком Чартерхаусом не в порядке, – говорит Бон. – У него вся челюсть на штырях теперь. Ты же знаешь, что Чартерхаусы – важные шишки?

– Родственники Бельденов.

– Предупреждаю честно: Хэнк будет мстить, когда поправится. Так что смотрите там. Клан Бельденов в игрушки не играет.

– Спасибо, – отвечаю. Я не рассказываю ему о том, что чета этих стариков уже приезжала к нам в дом и пыталась угрожать им. – Но моя мама не из тех, с кем они захотят шутить, могу сразу сказать.

Бон смеется – немного безумно, словно он под веществами.

– Да, она страшная баба.

– Это наследственное, – говорю я ему.

Он поднимает свою банку с пивом, и я стукаю об нее бутылкой воды. Надо встать и уйти, но, честно говоря, я не знаю, как меня примет та группа, что собралась у костра. Все это напоминает какой-то слет скаутов. Кое-кто уже заснул, завернувшись в фланелевые куртки и одеяла. Если копы еще не едут сюда, то уж точно выедут в ближайший час, учитывая все, что здесь творится.

Я снова осматриваюсь в поисках Ви, но по-прежнему не вижу ее. Я обижена на то, что она бросила меня, но, наверное, здесь нет ничего удивительного.

В итоге я остаюсь наблюдать за тем, как Лотти болтает с кучкой парней и при этом пьет – слишком много и слишком быстро. Я чувствую себя ужасно одинокой, несмотря на присутствие Бона, Лотти и нескольких десятков подростков. Кто-то еще – на этот раз парень – прыгает с утеса, и волна от его падения докатывается до берега. Я слышу фальшиво-яростные возгласы инста-тёлочек, которые делали селфи вокруг костра. Лотти сейчас стоит среди них. Да, я продолжаю следить за ней, несмотря на то, что по-прежнему злюсь на Ви, которая поставила меня в неловкое положение, приведя сюда и бросив в одиночестве.

– Бу-у!

Я вскрикиваю, когда кто-то хватает меня сзади, и роняю бутылку с водой. Резко развернувшись, понимаю, что это Ви. На ее лице играет широкая безумная улыбка – она явно под веществами. Настолько, что я удивляюсь, как она еще стоит на ногах.

– Твою мать! Не делай так больше!

– Извини, – отвечает Ви, хотя не похоже, чтобы она раскаивалась. – Пойдем потанцуем.

– Привет, новенькая, хочешь повеселиться? – спрашивает Бон.

Ви не обращает на него ни малейшего внимания и тащит меня ближе к костру, на свободную полоску песка. Там она начинает танцевать. Обхватив меня руками, привлекает меня ближе к себе, и я слышу, как позади нас парни начинают свистеть и хлопать в ладоши. Мне это не нравится. Я здесь не для того, чтобы пополнять их запас сплетен. Поэтому слегка отстраняю Ви и говорю:

– Слушай, скоро вечеринку будут разгонять. Надо возвращаться.

– Возвращаться куда? – кричит она сквозь музыку. Кто-то увеличил громкость настолько, что я чувствую, как удары басов неприятно отдаются во всем теле, в самых костях.

– Домой! – Я устала и чувствую себя странно. Инстинкты велят мне убираться отсюда ко всем чертям. Что-то затевается подо всем этим весельем, плясками у костра и нервной энергией. Это просто ощущение, но мама всегда учила меня доверять своим инстинктам.

– Да ну на фиг, Ланта, мы не пойдем домой. Мы останемся здесь на всю ночь и будем веселиться!

Ви тянет последнее слово и начинает кружиться в неистовом танце, широко раскинув руки в стороны. Я отступаю назад, чтобы не попасть под удар. Она слишком под кайфом и не в состоянии принять правильное решение. Я хватаю ее за руку, тащу прочь и роняю на стул рядом с Боном, потом беру из его сумки-холодильника еще одну бутылку воды. Он давится своим пивом.

– Эй, девочка, это денег сто́ит!

Я достаю пять баксов из кармана джинсов и кидаю ему. Он фыркает, но берет банкноту. Я заставляю Ви выпить воды, и она осушает всю бутылку, а потом наклоняется вперед, хрипя и давясь, как будто ее вот-вот стошнит. Но этого не происходит. Выпрямившись, Ви уже выглядит чуть более трезвой. Лихорадочный блеск в ее глазах почти угас. Она вспотела; я чувствую резкий запах, исходящий от ее тела. Ей снова нужно принять душ – очень нужно.

– О черт, я перебрала… Слишком много, – говорит она и опускает голову на руки. – Извини. Я просто… Ланта, я просто хотела немного развлечься. Разве это неправильно?

Ее бьет дрожь. Наркотики быстро подействовали на нее, и я беспокоюсь.

– Что ты принимала, Ви?

Она этого не знает – ясно по взгляду, который она бросает на меня. Наверное, наглоталась каких-нибудь таблеток. Может быть, что-то курила. Трудно сказать.

Она не в порядке. И я не могу оставить ее здесь. С ней может случиться что угодно.

– Слушай, – обращаюсь я к Бону, – ты не подвезешь нас до дома? За деньги?

– Я тебе не такси, девочка. Идите пешком.

Еще один «поплавок» рушится в воду, вызвав взрыв веселых криков и аплодисментов. Шум вечеринки делается все громче. Я оглядываюсь по сторонам, но вокруг только море перекошенных лиц и извивающихся тел. В свете костра даже знакомые люди похожи на опасных чужаков.

– Так что, будешь покупать что-нибудь, кроме воды? Потому что если нет, то валите. Стулья только для клиентов.

Бон пришел сюда торговать «травкой» и таблетками. Конечно, мне следовало догадаться. Никто не бывает добрым задарма, особенно ко мне.

– Ладно. – Я хватаю Ви за руку и поднимаю на ноги.

– Мне нехорошо, – жалуется она.

– Всё в порядке. Мы идем домой. Там ты сможешь поспать.

Ви вырывается и бежит прочь. Бежит со всех ног, и я кидаюсь за ней, потому что это плохо. Она направляется не к дому, а вверх по утесу.

– Ви, стой!

Она не останавливается. Поднимается по крутой тропе, карабкается наверх с диким смехом, и я следую за ней. Каким-то образом Ви ухитряется опережать меня, хотя я отлично умею бегать. Наверное, то, что она принимала, вызывает у нее мощный прилив сил. Тропинка резко поворачивает, вокруг темно, под ногами скользкая поверхность скалы, но Ви как-то преодолевает этот участок, и я выскакиваю на утес, всего на шаг отстав от нее.

Ви охает и поворачивается ко мне, потом раскидывает руки и падает на меня. Она вся взмокла и тяжело дышит; я ощущаю, как она всем телом прижимается ко мне.

– Черт побери, – говорит Ви, – а ты быстрая.

– Когда это нужно, – отвечаю я. Мое желание накричать на нее исчезает. – Ви, тебе действительно нужно перестать принимать эту дрянь. Ты хоть знаешь, что это было?

– В этом и была половина забавы, – говорит Ви, в глубине ее горла вибрирует хрипловатое мурлыканье, и я ощущаю, как оно отдается в моем теле, вызывая прилив жара. – Хочешь узнать, какая вторая половина?

– Нет, – лгу я.

– Ты совсем не забавная, Ланта Проктор, – заявляет она, и прежде чем я успеваю осмыслить это, прежде чем хотя бы начинаю понимать, почему это была плохая идея, мы уже целуемся. Господи, я сразу забываю о том, почему я не должна быть здесь, о том, почему мне не следует общаться с Ви… потому что это лучший поцелуй за всю мою жизнь, и я просто хочу еще.

Ви отстраняется, втягивает воздух и спрашивает:

– Что за черт?

И я думаю, что она шутит, пока тоже не слышу это. Я была настолько удивлена и захвачена своими ощущениями, что не расслышала шорох под деревом и стон. А может быть, я решила, что эти звуки исходят от нас… Но нет.

Мои глаза уже привыкли к темноте, и я отчетливо вижу лицо Ви – и кого-то позади нее, лежащего на земле. Бледные полоски – похоже, чьи-то ноги.

Я достаю свой телефон и включаю фонарик. Он озаряет все с жестокой детальностью. Свет блестит на бледной коже бедра девушки, на светлых волосах, запутавшихся в корнях дерева. Она валяется, словно сломанная кукла.

Мое сердце колотится так сильно, что причиняет мне боль. На несколько секунд я замираю, потом протискиваюсь между валунов и склоняюсь над ней. Она не мертва. Она стонет.

Ви позади меня произносит:

– Господи, что с ней? Не трогай ее!

– Она жива, – сообщаю я.

Девушка лежит ничком, ее лицо скрыто распущенными светлыми волосами, и я не знаю, кто она, но не хочу дотрагиваться до нее. Я трясусь от кипящего внутри страха, но при этом понимаю – я должна понять, что с ней. Что-то ведь не так! Я снова застываю, когда луч моего фонарика выхватывает красные потеки крови на большом обломке камня, лежащем рядом с нею. И в волосах у нее тоже кровь. «О боже!»

– Нужно уходить, – говорит Ви. – Немедленно! Идем, Ланта! – В ее голосе звучит паника.

– Я не могу вот так бросить ее!

Что случилось с этой девушкой? Может быть, она просто упала? Или кто-то взял этот камень и ударил ее по голове? Я не могу мыслить ясно и не хочу принять неверное решение.

Перехватываю телефон и начинаю набирать номер.

– Что ты тут возишься? – Голос Ви звучит резко. Сердито. – Ланта!.. О черт, нет, ты же не собираешься вызывать копов?

Ее акцент делается все сильнее. Я не отвечаю, а нажимаю кнопку вызова.

– Нортон «девять-один-один», что у вас случилось? – спрашивает голос, звучащий лениво, словно лето на озере. Ровно, спокойно и до странного обнадеживающе.

– Здесь девушка. Мне кажется… она ранена.

Я поворачиваюсь к Ви. Она награждает меня холодным взглядом, а потом исчезает, направляясь по тропе вниз с утеса. Наверное, решает сбежать, пока не поздно. Я чувствую боль. Так быстро перейти от лучшего поцелуя в моей жизни к резкому разрыву… к тому же до меня доходит, что я осталась совсем одна.

Опять. Мне не хватает воздуха, я дрожу. Выпрямляюсь и оглядываюсь по сторонам, и на миг тропинка, ведущая вниз, кажется мне ужасно соблазнительной. Я отворачиваюсь от нее и смотрю на озеро.

Я вижу отсюда свой дом, маленький чудесный маяк во тьме, освещенный охранными прожекторами по углам. Я думаю о маме, которая спит сейчас в своей постели. Она верит, что я способна поступать правильно. Женщина из экстренной службы говорит мне, что я должна проверить состояние девушки. Узнать, сильно ли она ранена. Я не хочу этого делать, но знаю, что должна. Пару раз пытаюсь, прежде чем подавить страх и действительно сделать это. Осторожно касаюсь ее головы, но не нащупываю ничего, кроме крови.

– Я не знаю, куда она ранена, – говорю я женщине по телефону. – Она лежит лицом вниз.

– Хорошо, тогда нужно повернуть ее на бок, осторожно… Я здесь, я вас слышу. – Голос у оператора теплый и спокойный, и это придает мне сил, чтобы положить телефон на землю и включить громкую связь. «Я не хочу этого делать!» – рыдает часть моего рассудка. Но я аккуратно перекатываю девушку на бок. Вся левая сторона ее головы выглядит… неправильной. Сплющенной. Ее прямые светлые волосы в одном месте свалялись в ком, а часть скальпа свисает с головы. О господи!.. Я борюсь с побуждением отпрянуть назад и крепко зажмуриваюсь, но не могу не видеть, словно эта картина выжжена на внутренней стороне моих век. Меня тошнит, мне хочется кричать. Но женщина разговаривает со мной по телефону, и я изо всех сил цепляюсь за этот голос.

– Да, – говорю я, хотя не знаю, что она сейчас сказала мне. – У нее рана на голове. Я думаю… думаю, она ударилась о камень или что-то вроде того. Выглядит очень плохо.

Через секунду до меня доходит, что я знаю эту девушку. Это Кэнди Кларк, одна из самых популярных девушек в школе. Кажется, она из выпускного класса, и ей только что исполнилось восемнадцать. Глаза у нее накрашены тенями с блеском. Как у меня. И это больно. Я чувствую, как по щекам у меня текут слезы – наверное, от шока. Я дрожу на холодном ветру, но когда дотрагиваюсь до Кэнди, ее тело кажется мне еще более холодным. Я снимаю свою куртку и укрываю ею лежащую девушку – а вдруг поможет?

«Ви ушла. Она просто бросила меня здесь».

Оператор говорит мне по телефону, чтобы я сохраняла спокойствие и что она высылает машины «Скорой помощи» и полиции. И что мне нужно постоянно проверять пульс Кэнди. Я пытаюсь, но пальцы у меня замерзли, и я не знаю, действительно ли я ощущаю пульс, или мне это просто кажется. Я трясусь с такой силой, что зубы у меня лязгают.

Я хочу, чтобы здесь была моя мама. Мама знала бы, что делать.

Внизу, на пляже, по-прежнему гремит музыка, но теперь я различаю вдали вой сирен. Я слышу, как ребята кричат друг другу: «Копы едут!» Я не могу пойти и посмотреть, но воображаю, что все, кто еще держится на ногах, сейчас удирают прочь. Я стараюсь сохранять спокойствие и считать удары пульса, которые едва ощущаю своими застывшими пальцами.

– Эй, – говорю я, – Кэнди… ты меня слышишь? – Сомневаюсь, что она что-то слышит. Я пла́чу, мой голос звучит странно, и мне приходится вытереть нос и сглотнуть ком в горле, прежде чем попытаться снова. – Кэнди, это Ланни Проктор. Я здесь. Я не брошу тебя, слышишь? Все будет хорошо, обещаю.

Я слышу, как по всему берегу озера заводятся моторы. Подростки удирают прочь.

И мое одиночество делается еще глубже.

Оператор твердит мне о том, что помощь уже в пути. Она говорит с профессиональным спокойствием, и это немного помогает мне, но я все еще чувствую себя здесь отрезанной от всего мира, словно я единственное живое существо, не считая Кэнди. Мне хотелось бы, чтобы здесь был кто-нибудь еще. Кто угодно.

И я словно заставляю свое желание воплотиться в жизнь: я слышу шаги на тропе. Может быть, это возвращается Ви? Но нет. Это Бон. Что он здесь делает?

В лунном свете он выглядит бледным и вспотевшим.

Я инстинктивно отключаю звук на линии соединения с 911.

– Привет еще раз, – говорит Бон. – Я видел, что твоя подруга ушла. Ты в порядке?

Я хочу броситься ему на шею и заплакать, однако удерживаюсь. Но едва-едва. Просто указываю на лежащую девушку. В отсвете фонарика на моем телефоне она выглядит бледной и мертвой, но я по-прежнему чувствую пульс, бьющийся у нее на шее. Бон широко раскрывает глаза.

– Она жива? – спрашивает он. Я киваю. Наверное, я сейчас не смогу говорить осмысленными фразами. «Ничего страшного. Бон здесь. Он старше. Он должен знать, что делать».

Оператор снова спрашивает меня, одна ли я здесь, и я подношу палец к губам, чтобы предупредить Бона, потом включаю звук и говорю:

– Здесь только я. Одна, с ней.

Бон оказался достаточно храбрым, чтобы прийти сюда вслед за мной, но при нем, вероятно, полдюжины разных видов наркоты, и из-за этого он может влипнуть в неприятности. Он мог бы удрать – ведь все остальные удрали. Я не хочу, чтобы его арестовали.

– Вы видели еще кого-нибудь там, наверху? – спрашивает оператор.

– Нет, – отвечаю я ей. – Хотя да, тут несколько человек прыгали в воду с утеса. Но я не знаю, кто это был.

Это откровенная ложь, мне следовало назвать имя Лотти. Но я этого не делаю, потому что не хочу неприятностей и ей.

Бон жестами показывает мне что-то, и я понимаю, что он просит у меня телефон. Я сразу же протягиваю аппарат ему, и эта передача ответственности приносит мне такое облегчение, что меня пробирает дрожь. Я беззвучно говорю ему «спасибо».

Но вместо того чтобы говорить с оператором, Бон обрывает звонок и выключает телефон. «Какого черта?» Потом он произносит:

– Мне жаль, что ты нашла ее, Ланни.

Несколько долгих секунд до меня не доходит смысл его слов. По-настоящему не доходит.

Потом я понимаю, какая опасность мне грозит, и по моей коже словно пробегает электрический заряд. Прилив страха ощущается подобно удару молнии, но я отбрасываю этот страх. Мне нужно быть умной, чтобы пережить эту ситуацию, но мои мысли хаотично мечутся, крутятся и пузырятся, я пытаюсь понять, что собирается делать Бон, почему он так поступил с Кэнди, когда… так много вопросов! Но я не задаю их. Просто дышу и смотрю. Когда Бон сует мой телефон в карман, я медленно поднимаюсь с колен и отступаю от Кэнди. Не сводя с него глаз.

– Копы уже едут, – говорю я ему, и это звучит по-дурацки. Мы оба слышим звук сирены вдали. Но это не значит, что он действительно близко – в сельской местности все расстояния относительны.

– И это просто значит, что придется действовать быстро, – отзывается он и достает нож из ножен, висящих у него на поясе. – Извини, Ланни, ничего личного.

«О, черт!»

9. Ланни

– Это ты сделал? – выдавливаю я, потому что не хочу так думать, сознавать, что я с комфортом проводила время, сидя рядом с человеком, который ударил одну из моих соучениц по голове.

Бон пожимает плечами.

– Видишь ли, она меня обманула. Зря она это сделала. Вот и вышло, как вышло. Кроме того, у меня есть напарник, а он в игрушки не играет.

Копы едут сюда, но я понятия не имею, как скоро они будут здесь. Через несколько минут? У меня может не быть этих минут. Он стоит между мной и тропинкой, ведущей вниз, на пляж. Поэтому я тяну время, потому что единственная моя настоящая надежда – на то, что копы приедут быстро и Бон, быть может, предпочтет сбежать. Но я знаю, что он этого не сделает.

Он не может.

– Может быть… – Голос мой звучит слабо и тонко, и я уже вся трясусь от страха. Не могу выровнять дыхание. – Может быть, это был несчастный случай… Она упала и ударилась головой… Я могу сказать им, что она так сказала.

– А что, если она придет в себя и скажет другое? – Он мотает головой. – Послушай, я не хотел делать ей ничего плохого. Просто тряхнул ее и толкнул, а она упала на камень.

Я не уверена, что это правда. Но просто киваю. Бон вертит нож в руках, и я вижу, что он не хочет этого делать. На самом деле не хочет.

Я слышу, как кто-то лезет вверх по тропе. Облегчение обрушивается на меня, словно грузовик, мчащийся на полной скорости, все мое тело содрогается, коленки начинают подкашиваться. Копы уже здесь. Слава богу.

Но это не копы. Сирены все еще завывают, приближаясь к нам, но пока что они не здесь. И вместо чудесного облегчения я испытываю настоящий страх, от которого у меня пересыхает во рту, а кулаки сжимаются сами собой. Парень, который выбирается на утес с тропы, старше Бона, он весь грязный и потный. На нем старая облегающая футболка, покрытая пятнами, волосы подстрижены под «ирокез». Я чувствую кислый запах его немытого тела с расстояния в три фута. В отличие от Бона, он выглядит трезвым. И это пугает меня больше всего.

Он смотрит на Бона, потом на меня и говорит:

– Чем ты думаешь? – Как будто они знакомы. – Черт бы тебя побрал, я велел тебе выбить бабло, а не убивать кого-то! А теперь мы из-за тебя встряли.

– Я все улажу, – отвечает Бон и идет ко мне, держа в руке нож. Я больше не могу тянуть время, и паника на секунду захлестывает меня, прежде чем я соображаю, что делать. Выход не особо надежный, но другого у меня нет.

Я бросаюсь в темноту у края утеса.

И прыгаю. Но не успеваю завершить прыжок.

Бон кидается следом за мной, и руки у него достаточно длинные, чтобы крепко ухватить меня за футболку на спине и дернуть назад, лишая равновесия. Я неистово машу руками, пытаясь устоять на ногах, но он дергает снова, и я понимаю, что падаю. Изворачиваюсь и падаю на камни в позе зародыша, оберегая голову, потом понимаю, что теперь Бон тащит меня, словно мешок, обратно, к своему дружку.

– Отпусти! – кричу я и принимаюсь визжать. Слышу, как эхо моего визга разносится над водой. Может быть, кто-нибудь – хоть кто-нибудь – меня услышит…

Но здесь весь вечер раздавались крики, ведь была вечеринка.

Паника жжет меня изнутри. Я отбиваюсь от Бона руками и ногами, и когда он наклоняется, чтобы поудобнее перехватить меня, из кармана у него выпадает мой телефон. Я хватаю его и зажимаю кнопку, выводя на экран меню экстренных звонков, и нажимаю вызов 911. Я не слышу, ответили ли мне, – просто кричу:

– Помогите мне, я на Смертельном Камне, на меня…

Бон выбивает телефон у меня из рук, тот скользит по камню и падает за край обрыва, и у меня возникает чувство, будто я потеряла свою единственную надежду. Я чувствую себя голой. Я не могу позвонить маме. Я даже не знаю, услышал ли меня оператор 911.

Теперь мне невероятно страшно. Это ощущается как окончательный приговор. И я не могу перестать плакать, слезы холодят мне глаза и струятся по щекам, а в голове у меня проносится все то, чего я никогда больше не смогу сделать: обнять маму, Коннора, Сэма, целовать красивых девушек, смотреть кино, играть в игры, смеяться, бегать и точно знать, что мама придет, чтобы спасти меня… Неожиданно все размазывается в смутное пятно, а потом мой разум вдруг делается спокойным и хрустально-ясным.

«Я должна остаться в живых. Самостоятельно. Никто не придет на помощь».

Я перестаю сопротивляться. Я обмякаю, мое тело тяжелеет, но Бон по-прежнему без особых усилий тащит меня. Я ни за что не могу уцепиться… но потом вспоминаю все то, чему учила меня мама. Эти приемы прежде всегда казались чем-то вроде игры. Но не сейчас. Сейчас это все, что у меня есть.

Я слышу, как мама говорит: «Если у тебя нет больше ничего, ты должна использовать собственное тело».

Я быстро перекатываюсь, отчего запястье Бона выворачивается, а его плечо резко дергается. Упираясь подошвами кроссовок в камень, делаю рывок вверх, высвобождая свою футболку из его хватки. Кажется, ткань рвется, но мне плевать. Инерция работает на меня; во время рывка я сгибаюсь и подныриваю вбок, уходя от парня с «ирокезом», который пытается схватить меня.

– Держи ее! – кричит Бон. Я уклоняюсь. Потом, распрямляясь, одновременно разворачиваюсь на месте и снова бегу к краю обрыва.

Я никогда не делала этого прежде, никогда не прыгала с чертова утеса, и внизу черным-черно, невозможно понять, где вода, а где опасные камни. Я прыгаю вслепую, но инстинктивно понимаю, что это мой единственный шанс выкрутиться и остаться в живых. Падение в темноте внушает мне безумный ужас.

Оно длится долгих две секунды. Если я упаду на камень, то раздроблю себе обе ноги и пойму это уже тогда, когда окажусь под водой, не в состоянии плыть. «Нет-нет-нет, только не это!..» Я не хочу просто взять и утонуть. Я не могу себе этого позволить. Каждая клетка моего тела вопит при одной этой мысли, от воспоминания обо всех тех кошмарах, в которых мне снился подводный «сад» моего отца – сад мертвых девушек. «Только не это!»

Каким-то образом мне удается избежать смертоносных валунов. Я сжимаюсь в комок и с громким всплеском ударяюсь о воду. Она обжигает меня так, словно я нырнула в огонь, и я погружаюсь, погружаюсь, но потом разворачиваюсь и инстинктивно начинаю выгребать к черной поверхности воды. По крайней мере, я думаю, что к поверхности. Здесь ужасно темно, я двигаюсь в воде вслепую. Если я потеряла направление, то вполне могу плыть вниз. Мои легкие уже горят, но это от паники, и мне нужно прекратить ее, пока она не заставила меня метаться, теряя последние капли воздуха. «Успокойся. Плыви. Вынырни на поверхность».

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я ощущаю дрожащими пальцами ночной воздух, потом высовываю из-под воды голову и делаю судорожный вдох. Пытаюсь сориентироваться. Где я? Близко к берегу со стороны Смертельного Камня, но я не хочу возвращаться туда. Берег уже практически опустел, все убежали или в холмы, или к своим машинам – куда угодно, лишь бы подальше отсюда. «Копы. Где копы?» Я вижу мерцающие огни где-то вверху, на линии горизонта.

Я нигде не вижу Ви. Она бросила меня здесь. «Она меня бросила».

Я отлично бегаю, но не очень хорошо плаваю. Я быстро устаю, и мне приходится лечь на воду, чтобы отдохнуть. Я знаю, что это небезопасно. Озеро Стиллхауз глубокое и темное; случалось, что в нем тонули люди. Никто не знает, что я здесь, кроме Бона и его дружка-наркоторговца. И я осталась без телефона.

Мне нужно спастись. Но я жутко устала.

Я не могу разобрать, преследуют ли они меня, но это неважно. Озеро ужасно холодное, и я чувствую, как меня охватывает вялость.

Мне нужно выбраться из воды. Немедленно.

Поэтому я плыву к берегу.

Первая полицейская машина вылетает на пляж и останавливается, сверкая проблесковыми маячками; сразу за ней подъезжает машина «Скорой помощи».

Я даже не могу почувствовать облегчение. Я слишком замерзла.

Два копа, вылезших из полицейского автомобиля, не видят, как я плыву к ним. Они стоят спинами ко мне, и прежде чем я успеваю набрать воздуха, чтобы крикнуть, они уже направляются вверх по тропе. Я гадаю, не решат ли они, что это я ударила Кэнди. Эта мысль только что пришла мне в голову. Она мне не нравится, и я снова останавливаюсь в воде. Может быть, мне не следует вылезать на берег.

Я даже не понимаю, что замираю и начинаю тонуть, – до тех пор, пока вода не доходит мне до носа, и тогда я впадаю в панику. Я начинаю дергаться и хватать ртом воздух. Наверное, этот плеск привлекает внимание санитара со «скорой», потому что он кричит мне, чтобы я выбиралась из воды.

Я плыву, пока не нащупываю ногами дно. Потом бреду к берегу с таким ощущением, будто мое тело теперь весит на сотню фунтов больше. Эта часть пляжа не отсыпана песком, дно здесь каменное и скользкое, я оступаюсь и ползу, пока наконец не оказываюсь на суше. Переворачиваюсь на спину и просто… дышу. Выкашливаю воду, которую вдохнула, сама не осознавая этого. Я трясусь так сильно, что это причиняет боль, и санитар подбегает ко мне с одеялом в руках и закутывает меня. Он кричит, задает мне какие-то вопросы, но я не отвечаю. Я не знаю, что сказать. Я просто хочу домой.

Он спрашивает мое имя, и я ухитряюсь выдавить два слова, лязгая зубами от холода. Полагаю, оно ему знакомо, потому что сразу после этого он набирает номер на своем телефоне и протягивает телефон мне.

– Ланни? – Это голос мамы. В мои застывшие вены словно вливают теплую воду, и я едва не задыхаюсь от облегчения. – Что происходит?

Я разражаюсь слезами. Что-то бормочу, даже не зная, что именно, и сможет ли мама это понять – или хотя бы расслышать сквозь икоту, судорожные вдохи и всхлипы. Но она говорит мне, что едет за мной, поэтому я сообщаю ей, что жива и невредима, и как только она завершает звонок, я падаю наземь – заледеневшая, дрожащая и промокшая насквозь – и начинаю рыдать в голос.

Меня закутывают еще в несколько одеял, но я так и не успеваю согреться, прежде чем пикап Сэма останавливается у обочины дороги. Подъезжают новые копы. Они пытаются перехватить мою маму, выскочившую из машины, но она уклоняется и бежит ко мне. И, видя выражение отчаяния на ее лице, я чувствую себя в безопасности – наконец-то в безопасности. Пытаюсь подняться со своего места, и, прежде чем успеваю выпутаться из всех этих одеял, мама обнимает меня, прижимает к себе так крепко, что это должно причинять боль. Но вместо этого ее объятия вызывают чувство… правильности. Я обнимаю ее в ответ.

Наше обоюдное облегчение длится секунд десять, потом она отстраняет меня и спрашивает:

– О чем ты вообще думала? Как ты могла вот так взять и сбежать из дома? Ничего мне не сказав?

Я не знаю, что ей ответить. Я не хочу лгать, но не хочу и рассказывать ей о Ви. Мне стыдно за себя, я зла на то, что Ви меня бросила, и я понятия не имею, куда она ушла. Так что, помолчав несколько секунд, я говорю:

– Я просто… я хотела пойти на вечеринку, мам. Я знала, что ты меня…

Мой голос дрожит и прерывается, я снова готова заплакать. Моя личность «смелой девчонки» куда-то подевалась, и я снова ощущаю себя ребенком. Помню, как в двенадцать лет решила похвастаться перед Коннором: я добыла из сейфа мамин пистолет, разрядила его, потом зарядила снова, – и какое выражение лица было у мамы, когда она это увидела. Именно такое, как сейчас: гнев, ужас, разочарование и невероятная тревога. Это больно. Я хочу лишь свернуться в клубок и плакать, плакать, плакать…

Я – единственный реальный свидетель.

Если копы не поймают Бона и того парня с «ирокезом», у меня будут большие неприятности.

10. Гвен

Трудно даже измерить то облегчение, которое я чувствую сейчас. Ланни замерзла, промокла насквозь и вся дрожит, но она жива, не ранена, хотя и перепугана. Мне нужно отвезти ее домой и переодеть в сухое, но к нам направляется полицейский, который остановил машину Сэма и велел ему припарковаться у обочины. Сэм и Коннор идут следом за офицером.

– Я просил бы вас остаться и дождаться детективов, – говорит полицейский. – Они уже едут.

Ланни спрашивает:

– Она жива? Кэнди, та девушка наверху?

Моя дочь бледна и продолжает дрожать, но уже в достаточной степени пришла в себя. «Где – наверху? Какая девушка?» – недоумеваю я, но сейчас не время для расспросов. Я поворачиваюсь к санитару, и он отвечает Ланни:

– Мы сейчас пойдем туда. – Потом обращается ко мне: – С Ланни всё в порядке. Ей сейчас в основном нужно тепло и отдых. Некоторое время ей будет больно дышать из-за раздражения легких от воды, поэтому ее лучше показать врачу; может быть, он назначит ей какое-нибудь лечение.

Затем он и его напарник уходят, прихватив легкие носилки. Они направляются вверх, на утес, который местные ребята называют Смертельным Камнем.

Я поворачиваюсь к Ланни и спрашиваю:

– Солнышко, что случилось?

Она не хочет рассказывать мне, и я не знаю, в чем причина: шок, ее физическое состояние или что-то еще. Я хочу проявить настойчивость, но Сэм кладет мне руку на плечо и тихо произносит:

– Гвен, с ней всё в порядке. Выдыхай.

– Я просто хотела пойти на вечеринку, – шепчет Ланни. Губы у нее уже не такие синие, но она все еще несколько похожа на утопленницу. – Извини.

– Для тебя опасно вот так уходить из дома; ты же знаешь, что твой отец…

До этого момента мой сын молчал, но теперь он устремляет на меня взгляд, полный нетерпения и несогласия.

– Да, мам, мы помним. Но она просто хочет быть нормальной. Жить нормальной жизнью.

Я удерживаюсь от слов о том, что наша жизнь никогда не будет нормальной, потому что не хочу, чтобы это было правдой. Нам нужно найти нормальную жизнь. Создать нормальную жизнь. И теперь до меня еще острее, чем прежде, доходит, что мы не можем остаться здесь. Быть подростком сложно в любых обстоятельствах. Но уровень этой сложности для моих детей теперь просто зашкаливает.

Так дальше продолжаться не может.

Я просто обнимаю Ланни и растираю ей руки, пытаясь ее согреть. Весь берег усыпан брошенными бутылками, на пляже все еще пылает огромный костер. Забытые раскладные стулья и пустые бутылки – наглядное свидетельство того, сколько народа здесь было. Однако сейчас в поле зрения нет никого, кроме полицейских, и над берегом висит зловещая тишина.

Я вижу свет на вершине утеса: видимо, санитары нашли девушку, о которой упоминала Ланни. Они проводят там совсем немного времени, а потом спускаются, неся на носилках неподвижное тело. Девушка еще жива, но ужасно бледна. Судя по наложенным санитарами повязкам, у нее сильно пострадала голова. Очевидно, Ланни нашла ее там, наверху. Но почему после этого моя дочь оказалась в озере? Я хочу задать ей множество вопросов, но, прежде чем успеваю это сделать, приезжают детективы на своем старом черном седане. Первым из машины выходит детектив Престер, потом с пассажирского сиденья вылезает моя подруга Кеция Клермонт. Судя по виду Престера, мысль о подъеме наверх его не радует; он измеряет взглядом горную тропку и отправляет туда Кецию, а сам идет к нам. Глядя в его морщинистое лицо, я ощущаю, как настоящее смешивается с прошлым. Помню, как он вот так же шел ко мне, когда из озера Стиллхауз извлекли мертвое тело и я была заподозрена в убийстве. Я не хочу, чтобы он точно так же допрашивал мою дочь.

– Здравствуйте, Гвен, Сэм. – Престер обменивается с нами формальными рукопожатиями. Потом смотрит на Ланни. Его лицо – из тех, которые выглядят добрыми и сочувственными вплоть до того момента, когда обладатель этого лица захлопывает за тобой дверь тюремной камеры. И его вежливая манера поведения меня тоже не обманывает. – Юная леди, мне нужно поговорить с вами. Гвен, вы можете присоединиться.

– Отлично, – отвечаю я, пока Ланни делает вдох, чтобы сказать мне, что справится одна. Я не позволю ей попасть в ловушку. Не то чтобы я думала, будто она сделала что-то плохое, но… тем не менее. – Может быть, в вашей машине?

– Да, это подойдет, у меня работает обогреватель. Мисс Атланта, вы сядете на переднее сиденье, рядом со мной. Гвен, вы не против разместиться сзади?

Я ничего не имею против до тех пор, пока дверь не захлопывается, и тогда я вспоминаю, что открыть ее сама, вероятно, не смогу. Но сейчас неприятности не у меня. Моя дочь выглядит стойкой, но я вижу под этой маской испуганную маленькую девочку, и это причиняет мне боль.

Детектив Престер достает свой телефон и включает на нем диктофон.

– Детектив Тимоти Престер ведет опрос Атланты Проктор. Ланни, назовите, пожалуйста, ваш адрес и дату рождения – для протокола.

Моя дочь отвечает, слегка заикаясь, и я не уверена – от холода, который она все еще ощущает, или от нервов. Престер одаряет ее теплой, успокаивающей улыбкой. Но меня это заставляет насторожиться.

– Верно. Точное время – два часа ночи. Хорошо, я обещаю, что не задержу вас надолго. Понимаю, что сегодня вам пришлось нелегко. Вы в порядке? Вам что-нибудь нужно?

Ланни мотает головой, однако все еще дрожит. Престер заводит мотор, и включается обогреватель.

– Расскажите мне обо всем, что случилось. Ланни. По порядку. Я слушаю.

Ланни, вопреки обыкновению, сдержанна, но он выдавливает из нее всю историю, слово за словом. Вытягивает клещами. Пришла на вечеринку. Общалась с парнем из выпускного класса – его зовут Бон. Поднялась на утес, чтобы оказаться подальше от толпы. Нашла жертву.

Я знаю, что Ланни говорит правду относительно последовательности событий. Но знаю также, что она что-то скрывает. И Престер тоже это поймет.

Ланни рассказывает жуткую историю о столкновении на утесе с Боном Кейси и другим парнем. Престер просто кивает. Выражение его лица делается еще более мрачным, если это возможно.

– Судя по вашему описанию, это, похоже, Олли Бельден, – говорит он. – Бон Кейси делает для него кое-какую грязную работу, толкает таблетки и «травку» на вечеринках. Мы займемся этим.

Я понимаю, что это плохо. Нам не нужен еще один повод для войны с Бельденами – но этот повод возник. Моя дочь – единственная свидетельница вероятного преступления, в котором замешан Олли Бельден, и это вызывает у меня невероятную тревогу.

Ланни, должно быть, тоже это понимает. Ее плечи поникают, и хотя она больше не дрожит, однако выглядит так, словно вся она – сплошной комок нервов. Престер прерывает допрос и благодарит ее за помощь. Я выдыхаю и осознаю, что все мое тело ноет – с такой силой мне приходилось сдерживаться, чтобы не вмешаться.

Ланни тянется к ручке дверцы, и Престер говорит:

– И еще одно, Ланни. Я хотел бы взять пробу ДНК, чтобы мы могли исключить твою причастность к этому. Хорошо?

Я хочу возразить и замираю, охваченная сомнениями, но Ланни просто поворачивает голову и открывает рот, когда детектив достает из кармана запечатанную палочку для взятия проб. Прежде чем я успеваю сказать, что это плохая идея, все уже готово – Престер ловок, как опытный фокусник. И, честно говоря, ДНК Ланни, вероятно, будет найдено на теле Кэнди, в этом нет сомнений: она, скорее всего, прикасалась к ней, по крайней мере, проверяла пульс. Может быть, это нужная мера предосторожности, а не начало чего-нибудь плохого. Но я могу придумать тысячу вариантов, при которых все может пойти не так.

После этого Престер говорит, что мы можем ехать домой. Я ужасно устала, однако во мне гудит нервная энергия, и я хочу поскорее доставить своих детей домой. Но я задерживаюсь на несколько секунд, чтобы задать ему прямой вопрос:

– Мы здесь в безопасности?

Ему требуется некоторое время, чтобы сформулировать ответ.

– Мисс Проктор, хотел бы я сказать, что это так и есть. Но вы уже ввязались в неприятности с Бельденами, а теперь это… Возможно, вашей семье нужно съездить в отпуск, если вы понимаете, что я имею в виду. Если вы понадобитесь мне здесь, я позвоню.

Я тяжело вздыхаю.

– Спасибо, я так и сделаю. Однако если речь зашла о Бельденах… вчера меня навещали их главари, Джаспер и Лила Бельден. Лила приготовила для нас мясной рулет.

Он пристально смотрит на меня. Впервые за все время мне удалось удивить детектива Престера.

– Вы ели его?

– Нет. Я боялась, что в нем может оказаться неприятный сюрприз.

– Ну, в этом я сомневаюсь. Лила – чертовски хорошая кулинарка, и ее мясные рулеты в этих местах уже стали почти легендарными. Она не захотела бы пачкать свою репутацию. Чего они хотели?

– Они хотели, чтобы мы уехали, – отвечаю я. – И это было еще до ночного происшествия. Сомневаюсь, чтобы после этого их отношение к нам улучшилось.

– Однако хорошо то, что, поскольку мы будем искать Олли, нам придется хорошенько перетряхнуть их логово. Это на некоторое время заставит их присмиреть. – Вид у Престера угрюмый. Он еще лучше, чем я, знает, насколько опасным это может оказаться. – Вам всем нужно быть очень осторожными, Гвен. Мне это не нравится. Все это.

Мне тоже не нравится. Я везу свою семью домой, в дом, который больше не могу считать подлинно безопасным. Эта ночь пролетает очень быстро. Я пытаюсь поговорить с Ланни, но она, похоже, слишком устала и напугана, чтобы что-то рассказывать, и я чувствую себя плохой матерью из-за того, что не даю ей поспать. У нас еще будет время на разговоры.

Сама я в эту ночь не сплю вообще.

11. Гвен

Предлогом для нашего отъезда служит дело Реми Лэндри.

Мы все покидаем Стиллхауз-Лейк утром и направляемся в Луизиану. Это добрых одиннадцать часов езды на юго-юго-запад. Берем внедорожник, что, по крайней мере, позволяет нам ехать с относительным комфортом. Должна признать, что испытываю некое общее облегчение, глядя в зеркало заднего вида, как наш дом уменьшается и исчезает. Слишком много неприятностей.

Возможность оставить его позади ощущается как некая свобода, хотя я и знаю, что это временное облегчение. Что бы ни случилось за время нашего путешествия, нам придется вернуться в этот округ, где нас будут ждать Бельдены, злые, словно потревоженные в гнезде шершни, – из-за того, что моя дочь стала главной свидетельницей по делу, где замешан один из них. Они хотят, чтобы мы исчезли из поля их зрения, и я с радостью доставила бы им такое удовольствие. Но я не собираюсь просить Ланни лгать в их пользу.

Прежде чем мы добираемся до Миссисипи, утренний туман переходит в дождь, но одновременно становится теплее. Сэм ведет машину, а я стараюсь поспать как можно дольше, а потом звоню отцу Реми, чтобы предупредить о своем приезде. Трубку никто не берет, меня перебрасывает на автоответчик. Я оставляю сообщение о том, что скоро приеду в город и хотела бы встретиться, чтобы поговорить о сыне мистера Лэндри. Сообщаю свой телефон и адрес того отеля, где мы намерены остановиться – я забронировала номера заранее.

К моменту прибытия все мы ощущаем жуткую усталость и онемение в мышцах.

Родной город Реми невелик – по сути, это поселение, выстроенное вдоль дороги. Несколько тысяч жителей, обычные сетевые магазины, площадки для остановки дальнобойных фур. Несколько каджунских ресторанов, ярко сияющих неоновыми вывесками.

Мы приезжаем в мотель примерно в десять часов вечера, и мне сразу вспоминаются все те дешевые придорожные гостиницы, где я останавливалась в последние несколько лет, пока мы с детьми переезжали из одного временного жилья в другое. Добавим к этому те мотели, где мы с Сэмом побывали, пока охотились на Мэлвина. Странно, какое ощущение подавленности и ностальгии одновременно вызывают у меня эти заведения в целом.

В этой поездке я намеренно выбрала кое-что получше. Чистый, хорошо освещенный, относительно современный, пусть и не самый роскошный мотель. Джи Би, вероятно, заплатила бы и за жилье более высокого класса, но мне удобнее здесь, к тому же это лучший из всех мотелей, расположенных относительно недалеко от дома Лэндри. Джо Лэндри пока не перезвонил, но я надеюсь, что он свяжется со мной утром. Если нет, то я готова приехать без согласования. Но сейчас мы разбредаемся по комнатам – одна для меня и Сэма, одна для Ланни и Коннора, хотя Ланни уже выдвигает протесты, требуя себе отдельную комнату и не желая делить санузел с кем-либо еще. Но с ними всё в порядке. Мне кажется, ей сейчас легче оказаться вдали от Стиллхауз-Лейк. И Коннору тоже.

Мы с Сэмом раскладываем свои вещи, но я обнаруживаю, что влажная духота вызывает у меня тревогу, я не могу почувствовать себя комфортно. Сдавшись, наливаю себе чашку кофе из кофемашины, которой оборудован номер, – результат получается на удивление неплохим, – и открываю свой ноутбук, чтобы проверить сообщения в почте.

Их довольно много, что странно. Я установила фильтры по определенным ключевым словам, так что всё, где встречаются словечки «насиловать», «трахать» или «убивать», автоматически отправляется в папку «РАДИОАКТИВНОЕ» – если только это письмо не пришло от кого-то знакомого. Но эти сообщения миновали все сетевые фильтры, и отправлены они с анонимных учетных записей, представляющих собой в основном набор цифр.

Эти сообщения не содержат ничего, кроме изображений.

Честно говоря, меня теперь нелегко шокировать. Я видела сцены жестоких преступлений в реальной жизни и на цветных фотографиях с высоким разрешением. Я видела последствия пыток, насилий и убийств и многого другого. Подобные изображения просто сыплются на меня через такие вот учетные записи – и это делается для того, чтобы напугать и внушить ужас.

Но они всё еще болезненны для меня. Одна фотография сделана на месте преступления – бог весть где – и пропущена через фильтр насыщения, так, что кровь на ней приобрела характерный яркий оттенок. Женщина лежит на земле. У нее нет лица, только размозженная кровавая масса на том месте, где оно должно быть. Один глаз, мутно-карий, лежит на земле рядом с ней.

Надпись на фотографии гласит: «Скоро, сучка».

Я собираюсь с духом перед тем, как открыть следующее изображение. И следующее, и следующее. Все они ужасны, но одно выделяется среди прочих. То, в котором смертью угрожают Сэму. Я откладываю это сообщение в отдельную папку. И в страхе медлю перед тем, как перейти к угрозам, направленным на моих детей. Мерзавцы, сосредоточившие свою деятельность на моей персоне, были всегда. Но те, кто угрожает изнасиловать и убить моих детей, чтобы сделать мне больно, – это даже не чудовища, это еще хуже. По сути, им плевать на Ланни и Коннора. Для этих больных ублюдков мои дети – просто куклы из плоти, которых можно разорвать на части, дабы произвести нужный эффект. Это вызывает у меня ярость и страх – именно то, чего добиваются отправители подобных писем. Я это знаю, но не могу не испытывать эти эмоции.

Говорю себе, что это нормально, что паника всегда накатывает волнами и скоро она отхлынет… но даже если это так, подобные атаки не прекратятся никогда. Всегда будет кто-то, только что наткнувшийся на форум или ветку обсуждений с призывами к действию. Они чувствуют себя бессильными изменить прошлое, а такие вот поступки дают им возможность нанести удар.

Интернет очень эффективно внушает и направляет ненависть. Он позволяет людям почувствовать себя истинными воинами правосудия – тогда как в действительности они просто нажимают клавиши. Адреналиновый прилив в полном объеме – и никакого риска. Большинство из них никогда не сделает больше ничего и разбежится при первых же признаках опасности.

Но всегда есть вероятность, что один из авторов таких сообщений – преследователь, у которого есть время и склонность к путешествиям. Такие могут угрожать нашей семье, пока не представится возможность воплотить эти угрозы в жизнь. И это меня ужасает, потому что я лучше, чем кто-либо другой, знаю, что безопасность – лишь иллюзия.

Останавливаюсь на тридцать четвертом сообщении, поскольку это фотография нас всех, четверых, вместе. Я, Сэм и дети. Мы стоим перед домом с пакетами из продовольственного магазина в руках и о чем-то разговариваем. Ланни улыбается. На мне мой любимый красный свитер. На каждом из нас нарисованы мишени.

Это недавнее фото, сделанное в последний месяц, потому что я купила этот чертов свитер, когда погода начала меняться.

Надпись на фотографии ощущается, словно нож в спину. «Ты не имеешь права быть счастливой». Сколько раз я слышала эти слова? От родственников жертв, от бывших друзей, от абсолютно посторонних людей.

Достаточно часто, чтобы я научилась не верить этим словам.

Я архивирую эти письма и сохраняю на флешку вместе со всеми сведениями об отправителях, потом залезаю в папку «Радиоактивное» для еще одного неприятного заплыва в канализации. Здесь письма еще хуже, но, по крайней мере, большинство из них содержат просто текст, а не картинки. Их я переношу на отдельную флешку. Около двухсот писем, надо же…

На плечо мне ложится рука Сэма, и я вздрагиваю.

– Ты так долго молчишь, – говорит он.

– Да. – Я закрываю крышку ноутбука и оборачиваюсь с улыбкой. Но моя улыбка угасает при виде серьезного выражения на лице Сэма.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сообщает он. – У тебя есть минута?

– Конечно. Отец Реми еще не перезвонил. – Я выжидаю секунду, прежде чем задать вопрос, который меня так страшит: – Что случилось?

Он садится на край постели напротив меня и растирает руки. Этот жест говорит о том, что Сэм чувствует себя очень неуютно, подводя к чему-то очень личному.

– Со мной связались «Погибшие ангелы», – говорит он.

Связались? Не угрожали? Я ничего не отвечаю, потому что не знаю, что сказать. Он тоже некоторое время молчит.

– Они хотели, чтобы я знал: они собираются запустить подкаст [7]. Ты же знаешь, как это сейчас популярно.

Это действительно так. У подкастов миллионы слушателей. Я даже сама подписана на некоторые.

– Обо мне? – спрашиваю.

Сэм качает головой и опускает взгляд. Это тревожит меня сильнее, чем все остальное.

– Не напрямую, – говорит он. – Обо мне. Они считают, что я каким-то образом связан с гибелью Миранды.

Миранда Тайдуэлл и Сэм… состояли в отношениях. Не в традиционном, сексуальном смысле, насколько мне известно, хотя она была одержима им. Они с Сэмом разделяли одну и ту же тяжелую психологическую травму. Мой бывший муж убил дочь Миранды – так же, как и сестру Сэма. И с этим горем ему помогала справиться Миранда, а не я. Именно она перенаправила скорбь Сэма, превратив эту скорбь в чистый, пылающий гнев против Мэлвина. И против женщины, которая, как считала Миранда, помогала Мэлвину совершать все эти преступления.

Против меня.

Миранда заострила ярость Сэма и направила ее против меня, точно копье. Слава богу, у него осталось достаточно человеческой души, чтобы понять, что его используют. И что я была невиновна.

Но Миранда ненавидела меня до своего последнего вздоха и винила Сэма за то, что он обратился против нее, защищая меня. Меня не было рядом с нею, когда ее убили, но Сэм был. Официальное следствие постановило, что он не имел к этому никакого отношения… но этого вывода оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить злобных сторонников теории заговора с сайта «Погибшие ангелы».

Они идут за Сэмом. Это ужасает меня, потому что он считает, будто готов к этому. Он видел, что случилось со мной, с моими детьми… но наблюдать – это совсем не то, что испытать на себе, а на него вот-вот обрушится целый поток дерьма. Хуже того, подобный подкаст сделает его изгоем даже в отрыве от нас, уничтожит его как в личном плане, так и в профессиональном. Он хочет снова летать, но потенциальные работодатели в наши дни первым делом проводят поиск в «Гугле». Имя Сэма вот-вот станет широко известным.

Я тянусь, чтобы взять его за руки; он поднимает взгляд и смотрит мне в глаза. Даже ухитряется выдавить короткую усмешку.

– Извини, – говорит он. – Я не предвидел, что это грядет. Полагаю, мило с их стороны послать мне предупреждение, прежде чем они достанут ножи.

Я так не думаю. Я считаю, они сделали это для того, чтобы он начал бояться. Это психологическая пытка, а у «Погибших ангелов» большой опыт в таких вещах. Я не хочу ненавидеть их, большинство из них – это родственники жертв моего бывшего мужа, искренне скорбящие и, вероятно, в обычное время хорошие люди. Но на этом форуме, на этом сайте, их объединяет одна темная цель: заставить меня поплатиться. А теперь еще и Сэма, потому что тот бросил их, чтобы примкнуть ко мне.

Поэтому я делаю глубокий вдох и начинаю действовать.

– Ладно. Итак, вот что будет дальше, – говорю я ему. – Как только выйдет этот подкаст, в течение пары недель они будут поддерживать движуху, чтобы слухи распространились как можно шире. Тебе сейчас же нужно удалить учетку своей электронной почты и сделать новую, анонимную. Не сообщай ее никому, кроме тех, кому доверяешь. Создай еще одну, чтобы использовать ее там, где нужно вводить свой электронный адрес, но поставь на нее самый полный файрволл. Не делай ничего, не подключив сперва VPN. Выкинь свой телефон и купи новый. И позвони тем, кому ты веришь, и расскажи им о том, что случится в скором времени, чтобы они были настороже и были готовы к любым уловкам интернет-троллей, которые попытаются раздобыть твой новый телефон и электронный адрес. Наша реальная уязвимость исходит от людей, которые считают, будто делают что-то безвредное.

– Ты все продумала, – замечает он.

– Я ожидала этого, – сознаю́сь я. – «Погибшие ангелы» ни за что не позволили бы тебе уйти безнаказанно. Понимаешь, в тот момент, когда решил остаться с нами, ты тоже стал мишенью. На самом деле меня удивляет только то, что на это понадобилось так много времени. Но теперь они идут за тобой, и это будет неприятно. Они будут говорить о тебе ужасные вещи. Обо мне тоже. Может быть, о детях. Что угодно, лишь бы тебе от этого было плохо. – Я продолжаю смотреть ему в глаза. Похоже, Сэм начинает понимать. – Они изваляют твою репутацию в грязи и найдут людей, которые поклянутся, что все это правда. За свою жизнь ты не мог не обзавестись врагами, и теперь они полезут из всех щелей, как тараканы, когда выключишь свет.

Я чувствую, как его пальцы сжимаются крепче.

– Сэм, мне жаль. Они собираются нанести удар, и это будет больно, ты же знаешь этих людей. Ты доверял им. Они будут бить по личному. Скорее всего, другие форумы и подкастеры подхватят это и будут двигать дальше. И мы можем только надеяться, что это не окажется смертельным; можем только залечь и пережидать, пока эта буря не пролетит над нами. Понимаешь?

Сэм медленно выдыхает и моргает.

– Все хорошо, – говорит он, хотя это не так. – Извини. Я знаю, что сейчас в нашей жизни и так много дерьма, и менее всего тебе было нужно еще и это.

– Но мне нужен ты, – возражаю я, и мои слова искренни. – Сэм, ты слышишь меня? Ты мне нужен.

Он лишь кивает. Я подхожу, сажусь рядом с ним и обнимаю его. Хотела бы я остановить все это… Я надеялась, что без Миранды «Погибшие ангелы» немного поутихнут. Но кто-то подталкивает их – возможно, из искренней веры в то, что Сэм убил Миранду и это сошло ему с рук. Это зловещий признак того, что где-то за сценой действует новый лидер всего этого движения.

Они умно поступили, сменив цель. Это ударит по всем нам.

Особенно по Сэму.

– Я сделаю все то, о чем ты сказала, – говорит Сэм, и я чувствую, с каким усилием он пытается сменить тему разговора. – Отец Реми еще не ответил?

– Нет.

– Может быть, он работает допоздна… Может быть, он еще не возвращался домой и не видел сообщение… Черт, да может быть, он вообще в отпуске на Багамах. – Сэм очень старается отрешиться от своих проблем и сосредоточиться на моих. Не знаю, действительно ли это здравая идея.

– Может быть, мне просто не везет, – соглашаюсь я. – Но я бы скорее решила…

Звонит мой телефон. Я переглядываюсь с Сэмом, приподняв брови, и беру телефон. Номер с кодом Луизианы, все верно. Но не тот, по которому я звонила. Может быть, сотовый.

Я нажимаю кнопку, принимая звонок.

– Гвен Проктор слушает, – произношу я. Следует короткая пауза.

– Вам нужно уехать домой, – говорит голос на другом конце линии. Он звучит, словно его обладатель пьян.

– Мистер Лэндри?

– Вам нужно вернуться домой и сказать тому, кто поднимает это дело, что хватит уже. – Судя по тому, как абонент растягивает слова, он точно пьян. – Мне нечего сказать вам, милочка. Вы уже ничего не сделаете для моего мальчика. Его давно нет. Извините за ваши хлопоты. – Я была права насчет каджунского происхождения мистера Лэндри. В его словах звучит этот мелодичный акцент, несмотря на опьянение, искажающее его речь.

– Мистер Лэндри, почему бы нам не поговорить об этом утром…

– Нет, – отвечает он, дыхание у него неровное. Кажется, он плачет. – Я не могу. Не могу этого сделать. Нет.

И обрывает звонок. Я хмуро смотрю на телефон, не столько встревоженная, сколько озадаченная.

– Дай угадаю – он не хочет говорить? – осведомляется Сэм. – Что ты собираешься делать?

– Заехать в его офис завтра, – отвечаю я. – У него бизнес по продаже машин, так что это лучший вариант. Меньше шансов, что он устроит какую-нибудь сцену. Если не добьюсь от него толку, тогда проверю местных друзей Реми. У меня есть список, взятый из соцсетей.

Сэм кивает.

– Хорошо. Звучит как план. Я тебе буду там нужен, или…

– Ты мне всегда нужен, разве я этого не говорила? – Я тычу его в бок. – Всегда. Поговорим о планах потом. Время уже позднее.

– Да, – соглашается Сэм и поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня. Улыбка у него теплая, а взгляд – еще теплее. – И ты устала.

– Не настолько устала, – возражаю я и целую его, а потом мы вместе падаем на кровать и одновременно начинаем смеяться, потому что матрас твердый, как камень, но это больше не имеет значения, и я ухитряюсь забыть и о «Погибших ангелах», угрожающих нам, и о темной, уродливой ненависти, постоянно захлестывающей мою почту – секунда за секундой, капля за каплей, пока этот поток не скроет нас с головой…

Грядут неприятности.

Но единственное средство от них – это пережить их.

* * *

Утро начинается рано, но начинается оно с кофе и хорошего завтрака. Ланни хочет поехать со мной, чтобы быть моей ассистенткой во время этого визита, однако я не собираюсь повторять эту ошибку. Сэм обещает детям, что, пока я расспрашиваю отца Реми, им предстоит кое-что интересное. Ни Ланни, ни Коннора это, похоже, не убеждает, но они, по крайней мере, соглашаются. Пока что.

Неплохой автосалон, принадлежащий отцу Реми Лэндри, расположен прямо у основной дороги. Перед ним выстроился ряд шестов с разноцветными флажками, между ними машет лапами на ветру надувная горилла. Я паркуюсь и вхожу в салон. Меня приветствует приятно-пухлая женщина лет сорока, сидящая за стойкой, и я спрашиваю ее, нельзя ли увидеть босса. Неожиданно вид у нее делается настороженным. Полагаю, я не похожа на человека, собирающегося купить новую машину.

– Зачем? – спрашивает женщина. – Вы из наших клиентов?

– Просто скажите ему, что Гвен Проктор здесь, – отвечаю я и отхожу в сторону, чтобы полюбоваться массивным блестящим внедорожником, который медленно вращается на поворотном круге посреди выставочного зала.

Я слышу шаги за спиной, но не оборачиваюсь, пока мужской голос не произносит:

– Я же сказал, что мне не о чем с вами разговаривать.

Тогда я поворачиваюсь, протягивая руку. Он пожимает ее, но просто инстинктивно. Его глаза, устремленные на меня, налиты нездоровой краснотой, во взгляде читается сердитое недовольство. Как и его жена, живущая сейчас в Ноксвилле, Лэндри-отец выглядит старше своих лет. Волосы у него полностью поседели, кожа на лбу и щеках изборождена ранними морщинами. Они выглядят почти болезненно глубокими. Под выцветающим загаром лицо у него нездорового желтого цвета. Костюм висит на нем мешком. Но при этом костюм хорошо сшит, а галстук аккуратно завязан, чтобы слегка стянуть свободно болтающийся вокруг шеи ворот рубашки. На запястье дорогие часы, на ногах дорогие туфли. У этого человека есть деньги.

Деньги, от которых ему явно нет никакого прока.

– Мистер Лэндри, я знаю, что вы не хотите со мной разговаривать, – говорю я ему. – Это тяжело. Это больно – снова вспоминать все это. Я это понимаю и обещаю вам: если вы уделите мне час разговора, я больше не побеспокою вас. Есть некий шанс, что это расследование сможет вскрыть нечто новое о вашем сыне.

– Я не нанимал вас для этого, – отвечает он. – И знаю, что моя жена этого тоже не делала. Кто платит вам за это? Почему?

Последнее слово вырывается у него, словно приглушенный крик боли, и мне кажется, будто меня ударили по лицу. Я знала, что это может оказаться трудным – но это еще хуже. Я испытываю сильное желание извиниться и уйти прочь, однако собираюсь с духом.

– Некая некоммерческая организация наняла фирму, на которую я работаю, чтобы расследовать исчезновение Реми, – сообщаю я. – Мне жаль, что это настолько болезненно для вас, мистер Лэндри. Но есть возможность, что мы сумеем найти его.

– Мой сын мертв. – Он произносит это просто и мрачно. – Я оставил всякую надежду уже давным-давно.

И все же я замечаю проблеск… чего-то. И этот проблеск заставляет меня продолжать.

– Я не говорю, что смогу вернуть его вам живым, – говорю я. – Но, может быть, сумею помочь вам обрести хотя бы немного покоя и передать кого-нибудь в руки правосудия.

Лэндри изучает меня, прикидывает что-то, словно я – потенциальная покупательница машины. Решает, следует ли тратить на меня время. Потом наконец вздыхает и говорит:

– Давайте просто поскорее покончим с этим. Следуйте за мной.

Мы проходим в кабинет, он садится за стол. Я закрываю дверь и тоже сажусь, понимая, что эта комната – святилище. Все стены завешаны фотографиями Реми. Вот маленький мальчик улыбается в объектив камеры, обнимая щенка. Вот розовощекий подросток во фраке позирует перед школьным балом. Вот Реми в шапочке выпускника. Слева от меня висит самая большая фотография – Реми на футбольном поле, забивает гол в ворота. У него торжествующий вид. Невероятно живой вид.

У одной стены стоит продавленный диван, на котором лежат аккуратно сложенное одеяло и смятая подушка. До меня доходит, что, хотя у мистера Лэндри определенно где-то поблизости есть дом, он часто ночует здесь, в офисе.

Это место выглядит таким же призрачным, как горестная квартира в Ноксвилле, где несет свое бдение мать Реми.

– Итак, я полагаю, вы беседовали с моей женой, – говорит мистер Лэндри. – Она еще не говорила вам, что я сумасшедший?

– Она сказала, что вы считаете, будто нужно оставить прошлое и двигаться дальше, но она к этому пока не совсем готова, – отвечаю я.

Однако, несмотря на заявление этого человека о том, что его сын мертв, все в этом кабинете свидетельствует: он ни на дюйм не продвинулся дальше того момента, когда узнал об исчезновении Реми. Джо Лэндри словно заключен в гробницу без окон, где существует только прошлое.

– Меня интересует вся корреспонденция, полученная вами от него: электронные письма или бумажные. И что-то, что могло показаться вам странным во время телефонных разговоров с сыном. Все, что угодно.

Джо Лэндри открывает ящик стола, достает коробку из-под обуви и толкает через стол ко мне.

– Здесь все письма и открытки, которые я получил от него с тех пор, как он уехал в колледж. И электронные письма тоже. Я собрал все это вместе для полиции, но те не заинтересовались.

Это самый полный архив, какой только можно пожелать. Я беру коробку и чувствую ее тяжесть.

– Я все отсканирую и верну их вам, – обещаю я.

– Они мне не нужны, – отвечает Лэндри. Его серые глаза наполняются слезами, но он быстро смаргивает эти слезы. – Можете отвезти их Рут, когда закончите.

Я киваю и складываю руки на крышке коробки.

– А что насчет телефонных звонков?

– Он звонил нечасто, – отвечает Джо. В основном разговаривал со своей матерью, и по большей части это было в дни рождения, праздники и все такое. Но в последний раз… – Я вижу, как его взгляд смещается вверх и вправо в попытках вспомнить. – В последний раз, когда я разговаривал с ним, его определенно интересовала некая девушка.

Я чувствую, как включается мой инстинкт.

– Какая девушка?

Я не хочу наводить его на воспоминания, я хочу следовать за его мыслями.

– Не его девушка, – поясняет Лэндри, и на миг на его губах появляется улыбка. – Реми любил девушек, а они, конечно, любили его. Нет, эту звали Кэрол. Определенно Кэрол; я запомнил это, потому что для девушки это ужасно старомодное имя.

– Что он сказал о ней? – Я достаю блокнот и делаю пометку – узнать дату последнего звонка Реми отцу. Ясно, что Джо ничего не знает о том, о чем заявляла его жена: о том, что их сын помогал Кэрол выбраться из каких-то неприятностей. И сейчас я ничего не говорю об этом.

– Я знаю, что он встретился с ней в церкви, – говорит мистер Лэндри. – Реми был хорошим прихожанином. Он сказал, что она совсем другая, чем девушки в колледже. Мне кажется, она его заинтересовала.

– В чем именно она отличалась от других девушек?

Лэндри откидывается на спинку своего кресла, старая кожаная обивка скрипит.

– Начать с того, что она была фанатично верующей. Носила длинные юбки, никогда не стригла волосы, и всё в этом духе. Никакого макияжа. Меня удивило, что Реми повелся на такое, но мне кажется, он видел в ней некую… чистоту.

Я стараюсь держать при себе отвращение к навязыванию женщинам шаблонов чистоты и нечистоты.

– Он не назвал вам ее фамилию?

– Нет. Просто Кэрол. Но вы можете проверить в той церкви, куда он ходил. Церковь Евангельского Свидетельства в Ноксвилле, штат Теннесси. Кто-нибудь должен вспомнить ее, даже если она сейчас туда не ходит.

Остальной разговор не несет в себе никаких ценных сведений – Джо лишь повторяет то, что уже рассказала мне его жена, с небольшими вариациями. У него нет никаких догадок о том, что случилось с его сыном. Он не хочет думать об этом, хотя его кабинет наглядно свидетельствует, что ни о чем другом мистер Лэндри думать просто не в состоянии.

Когда я собираюсь уйти, он во второй раз пожимает мне руку. И на этот раз, похоже, искренне. Во взгляде его все еще читается горестное оцепенение, но сам Джо выглядит слегка более… присутствующим.

– Вы сообщите мне, если что-нибудь всплывет? – спрашивает он. Это не совсем надежда, но это лучше, чем мертвенная апатия, которую я видела до этого.

– Сообщу, – обещаю я ему и даю свою визитную карточку. Он кивает и кладет ее в карман своего пиджака. – Сохраняйте веру, мистер Лэндри.

– Я буду молиться за вас, – отзывается он. И это все, о чем я могла бы просить в здравом уме.

Взглянув на часы, вижу, что прошел почти ровно час. Я не знаю, следил ли Лэндри за временем или просто инстинктивно чувствовал его, как положено бизнесмену.

Администраторша хмуро смотрит мне вслед из-за стойки. Она защищает его, и это хорошо. Лэндри, наверное, нужна такая церберша.

Я кладу коробку с письмами на сиденье рядом с собой и открываю файл с личным делом Реми. Краткое примечание, едва заметное среди всех прочих, гласит, что он был прихожанином церкви Евангельского Свидетельства в Ноксвилле и даже пел в церковном хоре. Я нахожу сайт этой церкви – само здание на фото выглядит стандартным и скучным.

Набрав номер, я спрашиваю священника. Мне отвечает мужчина с низким, тягучим голосом:

– Пастор Уоллес, чем могу вам помочь?

– Пастор, меня зовут Гвен Проктор. Я частный следователь и в настоящий момент расследую исчезновение молодого человека по имени Реми Лэндри. Он был прихожанином вашей церкви, и…

Звонок обрывается. Секунду я думаю, что мой телефон просто сбросил соединение, но нет. На том конце намеренно и решительно повесили трубку. Пастор не желает говорить со мной. Не желает говорить о Реми.

Что ж, это весьма, весьма интересно.

12. Сэм

Гвен нашла что-то важное, и ей нужно идти по этому следу. У нее нет времени на то, чтобы ехать обратно на машине, но и бросить наш внедорожник мы не можем, к тому же нам вроде как нужно подольше избегать Бельденов. Поэтому я вызываюсь отвезти ее в ближайший аэропорт в Новом Орлеане. Мы отправляем ее в Теннесси на самолете, а потом выезжаем с детьми в долгий обратный путь.

Поздним вечером я останавливаю машину возле симпатичного современного отеля и снимаю небольшой номер; каждому из детей отводится своя спальня и своя кровать, а я устраиваюсь в гостиной номера на раскладном кресле, которое оказывается на удивление удобным. Вкусная еда, по телевизору можно включить любой фильм. Неплохой ночлег, к тому же позволяет нам оставаться подальше от «деревенской мафии» Бельденов.

После того как дети расходятся по своим комнатам, я удостоверяюсь, что двери заперты. Коннор читает книгу толщиной в мой бицепс. Ланни слушает музыку в наушниках, закрыв глаза. Расслабленные, успокоенные и довольные, сейчас они похожи на тех малышей, которыми были когда-то. Уязвимые. Хрупкие. Дети, которых я должен защищать.

Я беспокоюсь за Ланни. Она все еще нервничает, и я не хочу, чтобы она оказалась под ударом со стороны Бельденов. Это будет кошмарное положение.

Отчасти именно поэтому я расположился в гостиной на кресле-кровати: так я буду между ними и дверью номера. Просто на всякий случай.

Я больше не могу убегать от угрозы. Беру свой ноутбук и исследую сайт «Погибших ангелов». Я помогал создавать этот сайт – когда-то в прошлом. Мы с Мирандой выбирали дизайн и цвета. Она нарисовала абстрактный логотип, и сейчас, когда я вижу его в углу экрана, у меня пересыхает во рту. Я не был в нее влюблен, но у нас была запутанная, хаотичная общая история. Мы узнали друг друга в самые тяжелые и болезненные для нас времена. И совершенно не знали, какими можем быть в хорошие моменты.

Если б я мог, я все-таки бы спас ее.

Фотография моей сестры стоит последней в ряду снимков всех жертв Мэлвина Ройяла. Это благодаря ей его разоблачили; я знаю, что это принесло бы ей, по крайней мере, небольшое удовлетворение. Но свершившееся правосудие по-прежнему кажется мне тщетным. И всегда будет казаться.

Уже ощущая ужас, я щелкаю по ссылке, ведущей на форум. Он защищен паролем, и я колеблюсь несколько долгих минут, прежде чем набрать мой старый админский код и нажать «Ввод». Код по-прежнему действителен. И в этом нет ничего особо удивительного: группы, собранные на добровольной основе, не очень-то разбираются в подобных вещах.

Я наполовину надеялся, что они лишат меня доступа.

«Это просто форум», – говорю я себе. Устаревшая технология, возникшая за добрых десять лет до современных социальных сетей. Ее используют в основном такие ретрограды, как я. Это должно быть совершенно безобидным.

Конечно же, это не безобидно. Это кипящий канализационный отстойник ненависти, и когда-то я с искренним удовольствием бултыхался в нем. Когда-то я верил, что вершу правосудие единственным путем, который остался доступен мне после того, как официальный суд предал память наших родных. Но на самом деле я просто пытался заполнить пустоту у себя внутри.

Некоторые люди прибегают для этого к выпивке и наркотикам. А у меня была зависимость от чего-то столь же ядовитого. Я спасся только потому, что оказался немного дальше от источника этой притягательной ненависти и ближе к Гвен. Переезжая в Стиллхауз-Лейк, я намеревался причинить ей вред, но, когда увидел ее вместе с ее детьми, заклятье ненависти, тяготевшее надо мной, разрушилось. Она стала для меня реальным человеком, а не бумажной мишенью. Я видел, как она защищала других людей – людей, с которыми даже не была знакома, – и осознал, насколько искажен был мой внутренний компас.

Гвен спасла мою душу. Но «Погибшие ангелы» никогда не смогут понять и принять этого.

Я начинаю читать посты. Самый новый из них, закрепленный вверху страницы, создан в честь Миранды Тайдуэлл. Начинается он как хвалебная надгробная речь, но потом – я ожидал этого – срывается в злость. Каждая тема на этом форуме в конечном итоге приводит к злости. Вежливость местных обитателей непрочна, как туалетная бумага.

Конечно же, основная часть этой ярости направлена против Гвен. Целая ветка обсуждений посвящена тому, чтобы свести воедино совершенно посторонние дела об убийстве женщин, и на основании легчайших, а то и выдуманных улик приписать роль серийного убийцы Гвен – даже не ее бывшему мужу. Потому что никто здесь не рассматривает вариант того, что она была невинной женой монстра и тоже в каком-то смысле жертвой.

«Это ты начал все это, скотина. Ты ненавидел ее достаточно сильно, чтобы проехать через всю страну, намереваясь помучить ее». Я признаю́ это, как бы горько это ни было, и читаю дальше. И конечно же, нахожу целую новую тему о себе. Она огромна – больше сотни страниц. Тема была начата после того, как стало ясно: я не предал Гвен, вопреки своим изначальным намерениям, и хотя вначале встречались рассудительные посты о том, что я, возможно, затеял некую долговременную игру, вскоре они перестают попадаться. Согласно сообщениям в этой теме, мотивы моего предательства могут быть самыми разными: от того, что мне промыли мозги, до того, что я вообще никогда по-настоящему не был частью «Погибших ангелов». Некоторые даже считают, что я являлся подсадной уткой, которую Гвен, будучи главной манипуляторшей, сумела внедрить к ним с самого начала, дабы шпионить за ними. Это фантастически невероятная история, но обитатели форума вцепились в нее и обсасывают уже не один десяток страниц. Они хватаются за каждый кусочек сведений, которые могут найти в СМИ и в Интернете, и громоздят догадки на сплетни, переходя уже к прямой лжи.

Вплоть до самой смерти Мэлвина они строят теории о том, что я – один из его тайных почитателей. Это заставляет меня отодвинуться подальше от ноутбука, чтобы не разбить экран ударом кулака. Я беру из мини-бара маленькую бутылочку бурбона, выпиваю ее и, когда немного успокаиваюсь, возвращаюсь к чтению.

Гвен права, мне нужно было уделять внимание всему этому. Я не могу защитить себя, не зная, что грядет.

После того адского цирка, который разразился из-за появления Гвен в «Шоу Хауи Хэмлина» и последующих неприятных событий в Вулфхантере, тон постов снова меняется.

Теперь они действительно, по-настоящему ненавидят меня. Я предал память всех жертв, предал их родных и близких. Но самое главное, я присутствовал при гибели Миранды. И точно так же, как здешние сплетники возложили на Гвен вину за дела ее мужа, им оказалось достаточно моего присутствия при преступлении, чтобы обвинить в нем меня. Если я был там – значит, я в ответе. Тот факт, что в момент убийства я был в наручниках и не имел возможности спасти Миранду, не имеет никакого значения.

Они выдвигают теорию о том, что я сам пристрелил ее, а ФБР – точнее, мой друг Майк Люстиг – скрыло это. Конечно же, это будет последним выпуском их подкаста, а не первым. Я уверен, что все мои враги, которыми я обзавелся со старшей школы и далее, получат шанс заявить в микрофон о моей преступной натуре – еще до того, как что-либо будет сказано о реальных фактах. Дело будет состряпано тщательно, пусть даже полностью ложно.

Гвен права, к подобному нужно быть готовым. Одно прочтение этих постов заставило меня ощутить болезненное напряжение и опустошающую неуверенность. Даже когда ты знаешь, как все было на самом деле, тяжело видеть, сколько людей считает тебя виновным. Кажется, что ты проиграл битву с самого начала.

Я выхожу из темы и пролистываю остальные посты. Конечно же, «Погибшие ангелы» не все свое время тратят на ненависть ко мне и Гвен; на форуме есть посты, посвященные памяти погибших девушек. Бытовые разговоры. Обсуждения тревожащей популярности книг, фильмов, передач и подкастов, рассказывающих о реальных преступлениях. Островок разума среди моря патологической ненависти.

Как ни иронично, есть здесь и темы догадок на тему маньяков и серийных убийств. Кто-то просто обсасывает старые случаи, кто-то искренне пытается увязать все концы, сделать что-то хорошее.

Одна тема на четвертой странице форума привлекает мое внимание: пост о пропавших молодых мужчинах. Это достаточно необычно, чтобы вызвать у меня желание взглянуть на эту тему. У автора поста нет почти никаких улик, да и логика не отличается последовательностью.

Но что-то заставляет меня притормозить и прочесть повнимательнее. Автор собирает в одну кучу все исчезновения по всему юго-востоку, и одно из указанных имен мне знакомо.

Реми Лэндри.

«Какого черта?..»

Я возвращаюсь назад и снова перечитываю весь пост, чувствуя, как по спине бежит холодная дрожь. Да, автор опирается на легковесные улики, но он может оказаться прав. Вполне возможно, что-то такое тут происходит. Выводы его – о том, что здесь как-то замешаны сатанисты, – полная чушь, но при ближайшем рассмотрении мне тоже кажется, что во всех этих случаях есть нечто общее.

Я беру телефон и звоню Гвен, однако попадаю на автоответчик и оставляю сообщение, зачитав ключевые части поста. Потом добавляю:

– Может оказаться, что Реми – лишь одна из жертв. Если это будет доказано, то, вероятно, это не один случай, а минимум полдюжины или даже больше, и все они связаны между собой. Так что… будь осторожна. Потому что, если это так, если кто-то причастен к исчезновению этих парней… он знает, как заставить людей молчать. Позвони мне.

Я закрываю ноутбук и лежу без сна, глядя в потолок. Потом наконец сдаюсь, включаю телевизор и лезу в бар за очередной непомерно дорогой бутылочкой спиртного.

13. Гвен

Церковь Евангельского Свидетельства оказывается совсем не такой огромной, какой я ее представляла. Обычно на Юге возводят массивные храмы, но эта церковь скорее похожа на часовню – скромная, обшитая досками – и явно нуждается в ремонте и покраске. Старая доска объявлений перед фасадом, выходящим на улицу, выгорела от солнца. Надпись большими черными буквами, вставленными в прозрачные карманчики, гласит: КОНЕЦ ПРИШЕЛ, ПРИШЕЛ КОНЕЦ, ВСТАЛ НА ТЕБЯ! [8] Я подавляю смех от двусмысленности этого изречения – вероятно, ненамеренной. Вряд ли в таком месте станут проявлять пошлый юмор – по крайней мере, в том, что касается Священного Писания.

День уже клонится к вечеру, когда я въезжаю на практически пустую парковку. К тому же сегодня пятница, а значит, вечерней службы, вероятно, не будет, поскольку пятидесятники обычно проводят их по воскресеньям и средам. Хотя сегодня вечером здесь могут проходить занятия по изучению Библии или какие-нибудь другие церковные курсы. Если это и так, их мало кто посещает.

Я останавливаю взятую напрокат машину на одном из боковых парковочных мест, близко к кустам, роняющим листья. Когда открываю дверцу машины, на меня обрушивается порыв холодного ветра. Верхней одежды у меня с собой нет – в Луизиане она мне не требовалась. Я залезаю в багажник и открываю чемодан, чтобы найти свою куртку-блейзер. Под ней лежит мой пистолет, поставленный на предохранитель, и запертая коробка с патронами. Я открываю ее, заряжаю пистолет, надеваю наплечную кобуру и вкладываю в нее «ЗИГ-Зауэр», сдвинув так, чтобы было удобнее его доставать. Поверх накидываю куртку, потом беру сумочку, запираю машину и иду к церкви.

Сигнал клаксона, вероятно, насторожит находящихся в здании людей, если они хоть на что-то обращают внимание.

Я дергаю главную дверь – она заперта. Неизменно открытые двери городских церквей вышли из моды примерно в то время, когда в газетах стали постоянно появляться статьи о маньяках и наркоманах, и я не могу винить церковные власти за то, что им приходится составлять расписание для верующих. Я обхожу здание сбоку и вижу потертую деревянную дверь с кнопкой звонка, растрескавшейся от времени. Табличка на двери гласит «Администрация».

Я звоню.

Дверь открывается, и очень молодой мужчина белой расы с очень короткой стрижкой осведомляется:

– Здравствуйте, чем могу вам помочь?

– Я хотела бы поговорить с пастором, будьте так добры, – отвечаю я. – Он здесь?

– Нет, мэм, прошу прощения, он сейчас не принимает. – Мужчина начинает закрывать дверь, я придерживаю ее рукой, однако при этом стараюсь выглядеть смиренно. Ну, настолько смиренно, насколько могу.

– Мне просто… просто очень нужно поговорить с кем-нибудь, – прошу я его. Я вызываю обратно к жизни ту женщину, которой была когда-то, когда меня звали Джина Ройял: нерешительную, неуверенную, покорную. Я меняю язык своего тела. Стараюсь, чтобы мой голос звучал тихо и робко: – Пожалуйста, мне очень нужна его помощь!

Это грязный прием, и мне стыдно им пользоваться, но он срабатывает. Молодой человек широко открывает глаза, потом – дверь и оглядывается через плечо на кого-то, кого я не вижу. Должно быть, он получает разрешение, потому что отступает назад.

Я признательно улыбаюсь ему и прохожу в офис. Помещение удушающе тесное, а старый исцарапанный рабочий стол загромождает его еще сильнее. Почти всю поверхность стола занимает старый, громоздкий компьютер. Дешевые металлические стеллажи забиты пачками документов и распечаток. Оливково-зеленый стационарный телефон, притулившийся в углу стола, примерно так же стар, как и компьютер, а все остальное место занято коллекцией фарфоровых ангелов. Серое ковровое покрытие под ногами вытерто до нитей, и это можно ощутить, даже не глядя.

За столом никого нет, и я понимаю, что он, должно быть, принадлежит молодому человеку, впустившему меня. Справа обнаруживается узкая дверь, ведущая в кабинет немного побольше, почти с таким же столом, за вычетом компьютера и ангелов.

Когда я направляюсь туда, из кресла поднимается пожилой мужчина.

– Мэм, – произносит он и протягивает руку – не для рукопожатия, а для того, чтобы указать на посетительский стул напротив. – Извините, что так вышло – мы как раз закрывались на ночь. Я пастор Дин Уоллес, чем могу помочь вам?

Я «прочитываю» его, едва увидев. Он полностью соответствует характерному описанию пастора-южанина: темные волосы зачесаны назад, такая строгая прическа не популярна больше ни у кого вот уже лет тридцать; молочно-белая кожа, темно-синий костюм самого мрачного вида. Галстука нет, но, опять же, ему не нужно сегодня читать проповедь с кафедры, так что, должно быть, это у него такой небрежный пятничный вид. Выглядит он искренне приветливым, однако слегка раздраженным из-за того, что приходится задерживаться. Я сажусь на стул для посетителей; стул деревянный, жесткий, ужасно неудобный, но при этом прочный. Слежу, чтобы моя куртка не распахнулась и не явила глазам пастора спрятанный пистолет. Руки смиренно складываю на коленях. Язык тела чрезвычайно важен, когда пытаешься создать первое впечатление.

– Извините, но нельзя ли… закрыть дверь? – Я лишь на краткие мгновения посматриваю пастору в глаза.

– Мэм, я собирался идти домой, – говорит Уоллес, и я вижу, что он в легком сомнении. – Может быть, мы сможем поговорить завтра?..

– Дело не может ждать, – возражаю я ему. – Прошу вас. Обещаю, разговор займет всего несколько минут. Но это много значит для меня.

Мне кажется, он меня сейчас пошлет. Однако пастор кивает и выдавливает улыбку.

– Хорошо, – говорит он и обходит меня, чтобы закрыть дверь, и я получаю шанс получше рассмотреть его, пока он проходит мимо. Свет здесь не особо яркий, окна выходят на восток, так что с этой стороны здания уже сгущаются сумерки, и комнату освещает только одна слабая настольная лампа. У пастора широкое лицо, которое естественным образом принимает неодобрительное выражение, и ему приходится прилагать усилия, чтобы выглядеть заинтересованным в моем вопросе. Мне кажется, он сказал правду относительно того, что предпочел бы уже уйти отсюда и направиться домой.

Я не знаю, что о нем думать. Пока не знаю.

Уоллес смотрит на молодого человека, сидящего в соседней комнате, и говорит:

– Иди домой, Джереми. Со мной всё в порядке, я скоро приду. Скажи маме, чтобы подождала с ужином.

– Да, сэр, – отвечает молодой человек – его сын? – и пастор закрывает дверь. Он оглядывается по сторонам, словно только сейчас осознав, насколько здесь темно, и включает потолочную лампу. Она слишком яркая; становится видно, насколько ковер на полу потерт и загибается по углам. На полках скопилась пыль. Пастор отходит обратно за свой стол, словно отгородившись надежным барьером, и смотрит на меня.

– И как вас зовут, юная леди?

Вероятно, он хотел сделать мне комплимент, но мне приходится сдерживать желание нагрубить в ответ. Я воспринимаю это как попытку принизить меня – я, черт побери, совсем не юна.

– Гвен, – отвечаю я, не потрудившись назвать фамилию.

– Что ж, Гвен, вы можете рассказать мне о том, что вас тревожит, и мы помолимся за вас. Так будет лучше?

Я выжидаю. Из внешнего офиса доносится звук закрывающейся двери – его сын ушел. Мы с пастором остались вдвоем. Я принимаю более расслабленную и открытую позу, чуть наклоняю голову вбок и смотрю ему прямо в глаза. Испуганная маленькая домохозяйка исчезла, и я вижу, как он в изумлении откидывается на спинку кресла.

– Боюсь, вы не захотите молиться за меня после нашего разговора. Сегодня я разговаривала с вами по телефону и спросила о Реми Лэндри. Вы повесили трубку.

У него такой вид, словно я ударила его; глаза раскрываются так широко, что я отчетливо вижу их белки. Он испуган. Это неожиданно. Почему-то я ожидала, что он проявит агрессию. В течение нескольких секунд Уоллес собирается с духом, потом встает.

– Вам нужно уйти. Немедленно, мэм. Не хочу быть грубым, но я не намерен разговаривать на эту тему.

– Я никуда не уйду, – говорю я ему, а когда он пытается направиться к выходу, я сдвигаю назад свой тяжелый стул, загораживая путь и надежно подпирая дверь. – Не уйду, пока мы не поговорим о Реми. Если вы хотите вернуться домой к ужину, давайте сделаем это быстро.

– Кто вы? – рявкает он, сжимая руки в кулаки. Я внимательно смотрю на него, не вставая со стула. Вряд ли пастор набросится на меня, однако он нависает надо мной, пытаясь запугать. У него это не очень получается. – Вам нечего делать здесь, в доме Господнем, куда вы проникли обманом!

Я достаю свое удостоверение частного детектива и показываю ему.

– Меня наняли родные Реми. И поэтому у меня дело к вам, ведь Реми был одним из вашей паствы… Почему же вы не хотите помочь ему, пастор?

Ему это не нравится, он ощетинивается и отступает. Я сижу спокойно, предоставляя ему решать, что он собирается делать. Его сердитый взгляд ничуть не тревожит меня.

– Я позвоню в полицию, – заявляет Уоллес, заходя обратно за свой стол. – Вы проникли сюда незаконно.

Я не отвечаю, просто смотрю. Он снимает трубку, набирает пару цифр, потом кладет трубку обратно на рычаг, не завершив набор. Это говорит мне о многом.

– Вы действительно должны уйти, – повторяет пастор. – Немедленно.

Его моральный авторитет тает, словно масло на летнем солнышке.

– Реми Лэндри был членом вашей общины, – напоминаю я. – Он доверял вам, и вы должны оправдать его доверие. Он пропал три года назад. Его родители заслуживают того, чтобы получить ответ на свои вопросы.

– Я не знаю, куда мог подеваться этот мальчишка! Может быть, он просто сбежал. Вы не знаете современную молодежь, у них в голове только пьянки и наркотики… – Его речь становится тише, потом обрывается, потому что я не отвечаю. И я чувствую пустоту под его словами. Он сам себе не верит. – Вы не найдете здесь ничего, что могло бы помочь вам. Я действительно сочувствую его родителям. Но я ничего не знаю. Если б я что-то знал, то сказал бы полиции.

– Вы в этом уверены? – Я подаюсь вперед, сплетая пальцы. – Видите ли, мне кажется, что у вас на душе какая-то тяжесть, пастор. Сделайте то, что правильно, вам этого хочется, я же вижу. Вы знаете, как сильно страдает его семья. И вы знаете, что Бог не хочет продолжения этих страданий, в то время как у вас есть возможность облегчить их.

Уоллес падает в свое кресло, словно я поставила ему подножку.

– Я не знаю, – говорит он, и голос его звучит слабо. – Я не знаю, где он.

– Но кое-что вы знаете, – отвечаю я. – Может быть, о той девушке, которую он встретил в церкви… О Кэрол. – Я словно ткнула его раскаленной иголкой. Если раньше пастор был напуган, то это имя, услышанное из моих уст, определенно привело его в ужас. Он приоткрывает рот, но ничего не может сказать. – Вы знаете, о ком я говорю. Очень консервативного вида девушка. Без макияжа, длинные волосы, которые она никогда не стрижет, очень скромная одежда. – Я совершаю бросок наугад. – Вы защищаете ее, верно? Вы считаете, что если заговорите со мной о Реми, то подвергнете ее опасности.

Он опускает руки и делает глубокий вдох.

– Кто вы?

– Гвен Проктор, – отвечаю я и вижу, что это имя ничего не значит для него. Хорошо. – Как уже сказала, я просто детектив, которого наняли родственники Реми, чтобы узнать, что с ним случилось. У вас тоже есть сын, сэр. Я знаю, что вы поймете, через какой невероятный ужас им пришлось пройти, не зная, где их сын, каким испытаниям он подвергается, вернется ли он когда-нибудь домой. Вы поймете, что они не могут так жить дальше. И я знаю, что Реми был хорошим парнем. Вы говорили о выпивке, наркотиках, о том, что он мог просто взять и сбежать, – но вы знаете, что это неправда. И, говоря так, вы пачкаете его доброе имя.

Теперь он смотрит вниз, и руки его стиснуты так крепко, что это, должно быть, причиняет боль. Но по-прежнему не отвечает.

– Пастор Уоллес, вы были пастырем этого юноши, – настаиваю я. – И пастырем Кэрол тоже. Так что если вы можете сказать мне что-то, что поможет мне понять, где его искать…

– Забудьте о Кэрол, – говорит он. – Пожалуйста. Я умоляю вас оставить ее в покое. Вы можете подвергнуть ее опасности одним упоминанием о ней.

Он выглядит неподдельно встревоженным. Это не притворство – он бледен и потеет. Я не хочу давить на него, но если не сделаю этого, то ничего не добьюсь.

– В разговоре с матерью Реми упоминал, что намерен попытаться помочь этой девушке. Что случилось? Он наткнулся на людей, которые охотились за Кэрол? – Ответа нет. Но я знаю, что стою на верном пути. Части головоломки становятся на место. – Она убегала от своего бывшего парня, так?

Напряжение отчасти оставляет пастора, он садится прямее. Я играю в «горячо-холодно», и только что стало «холоднее».

– Вы правы, – говорит он. – У нее были проблемы с парнем. Реми не следовало в это вмешиваться. Но это не имеет никакого отношения к его исчезновению.

Он снова лжет. Я меняю формулировку.

– Она сказала Реми, что у нее проблемы с парнем. – Ключевое правило в этой игре – говорить так, как будто ты знаешь, о чем ведешь речь, особенно если ты на самом деле не знаешь этого. – Но вы были в курсе, что это не так, верно? Вы и сейчас в курсе. Кэрол совсем не убегала от каких-то там отношений. Это было нечто более весомое.

«Теплее. Горячо». Вид у пастора настолько потрясенный, что я понимаю – я ткнула пальцем в самую точку, и он явно напуган тем, сколько еще может быть мне известно.

– Просто позвольте мне поговорить с ней, – продолжаю я. – Я буду держать ее личность в тайне, я не внесу ни слова о ней в свои отчеты. Никто никогда не услышит ее имени. Оно даже не попадет в мои заметки.

Он судорожно мотает головой, и я понимаю, что нужно дать ему какие-то гарантии. Поэтому говорю:

– Пастор Уоллес… я понимаю, каково это – бежать и прятаться от людей, которые хотят причинить тебе вред. Моим мужем был Мэлвин Ройял, серийный убийца. Быть может, вы о нем слышали.

Это имя ему знакомо. Язык его тела меняется, хотя мне неясно, что он сейчас чувствует.

– Вы… это вы убили его.

– Да. У меня не было выбора. – Когда я произношу это, то мгновение проносится у меня перед глазами: Мэлвин надвигается на меня, я опираюсь дрожащей рукой о плечо Сэма и целюсь. И вижу, как Мэлвин заканчивается… навсегда. Сейчас это не настолько тяжело вспоминать, как прежде, но ужас той минуты еще не окончательно оставил меня – и, может быть, не оставит никогда. – Смысл в том, что за мной охотились и его фанаты, и те, кто ненавидел его, и те, кто просто любит пнуть упавшего человека. Я понимаю, насколько тяжело быть жертвой такой охоты – мало кто поймет это так, как я. Поэтому, когда я говорю, что никому не выдам Кэрол, я говорю искренне: обещаю вам, что буду защищать ее даже ценой своей жизни. Так же, как и вы.

Уоллес делает паузу, чтобы обдумать это, и я терпеливо жду. И наконец вижу, как он приходит к правильному – хотя и трудному – решению. Он завершает бороться сам с собой, плечи его поникают.

– Я спрошу у нее, – говорит пастор. – Если она не захочет вас видеть, то на этом мы закончим. Хорошо?

– Спросите у нее сейчас, – предлагаю я.

– Нет, мэм. Я пойду к ней, но вы не можете пойти со мной. Я не намерен рисковать ее жизнью подобным образом.

Я не отодвигаюсь от дверей.

– Тогда позвоните ей. Дайте мне поговорить с нею по телефону.

– У нее нет телефона. – Пастор колеблется, однако прилагает все усилия, чтобы держать себя в руках. – Если она захочет поговорить, я устрою вам встречу в безопасном месте. Но если она не согласится – а скорее всего, так и будет, – вы должны принять это и забыть обо всем этом навсегда.

– А вы бы смогли забыть? – спокойно спрашиваю я. – Если бы пропал Джереми и кто-то мог бы сказать вам, куда он подевался? Смогли бы вы просто уйти прочь и забыть?

Уоллес отводит взгляд, но я вижу, как набухают у него желваки на челюстях. Он не собирается больше ничего говорить мне.

Поэтому я отодвигаю свой стул на прежнее место – углубления в тонком ковровом покрытии все еще отмечают, где он стоял, – кладу свою визитную карточку точно в центр старого стола и говорю:

– Спасибо за вашу помощь, пастор. Я не враг вам. Если эта девушка в беде, я на ее стороне и ни за что намеренно не стала бы подвергать ее опасности. Если этот компьютер достаточно современный, чтобы поддерживать интернет-соединение, можете поискать сведения обо мне. Ради нее я готова рискнуть собой, даю слово.

Я знаю, что, когда выпрямилась, он заметил пистолет у меня под курткой. Я вижу, как до него доходит: я могла бы достать оружие и угрозами выбить из него местонахождение Кэрол. То, что я этого не сделала, свидетельствует в мою пользу.

Мы обходимся без прощального рукопожатия. Я просто ухожу. Направляюсь прямо к своей машине, сажусь в нее и звоню Джи Би Холл. Она снимает трубку на втором гудке.

– Гвен? Всё в порядке?

– Да. Я поговорила со священником и, возможно, смогу кое-что раздобыть. Вы можете отслеживать звонки по стационарному телефону?

– Официально – нет.

– А в действительности?

– Может быть.

– Мне нужен номер, на который будут звонить в ближайшее время из церкви Евангельского Свидетельства. И адрес или местоположение, если возможно.

Потому что слова пастора о том, что у Кэрол нет телефона, прозвучали слишком быстро и слишком настойчиво, а за миг перед тем, как я ушла, он невольно бросил взгляд на громоздкий телефон, стоящий у него на столе. Сообразить было нетрудно. Он собирался предупредить ее.

Джи Би говорит, что дернет кое за какие ниточки, и я выезжаю на арендованной машине с церковной стоянки. Я не отъезжаю далеко, всего на квартал, и останавливаюсь на стоянке у магазина, откуда видна улица. Вскоре на дорогу выезжает автомобиль пастора – большой, белый, угловатый, выпущенный по меньшей мере двадцать лет назад. Пастор включает поворотники, и я одобрительно киваю – тем проще. Он проезжает мимо магазина, я вывожу машину со стоянки и вливаюсь в оживленное уличное движение позади него. Проследить за ним будет просто – его машина выделяется, словно косматый пес в стае гладкошерстных котов.

Судя по моему одометру, мы проезжаем около четырех миль, когда мой телефон звонит. Я включаю громкую связь и говорю:

– Гвен на связи.

Как и следовало ожидать, это Джи Би. Моя начальница сообщает:

– Я сейчас перешлю тебе номер, по которому он звонил. Но это одноразовый телефон. Моему источнику понадобится время, чтобы получить данные о местоположении – это, так сказать, слегка незаконное применение законных программ. Технически ничего страшного, если не присматриваться внимательно, но она не хочет, чтобы ее на этом поймали. И не без оснований.

– Я слежу за пастором, – уведомляю я. – Он что-то знает. И, возможно, приведет меня к ней.

Кратко сообщаю Джи Би о том, что я узнала от родителей Реми, – в особенности о загадочной Кэрол. Я все еще еду за машиной пастора, от которой меня отделяют два автомобиля. Он ведет машину осторожно, соблюдая все скоростные ограничения. Для моих целей это весьма полезно.

– Есть ли хоть малейшая вероятность, что этот парень сбежал с Кэрол? Что он где-то живет вместе с ней и каким-то образом заботится о ее безопасности?

– Не знаю, – отвечаю я. – Но это больше, чем у нас было раньше. Буду на связи; кажется, пастор подъезжает к месту назначения.

Так и есть – но это его дом; я узнаю́ машину, припаркованную на короткой подъездной дорожке. До этого я видела ее на стоянке у церкви – видимо, на ней ездит его сын. Наклейка на бампере гласит «ПЕРЕД БОГОМ», на фоне красно-синих цветов американского флага, отчего машину еще проще заметить. Я паркуюсь и некоторое время наблюдаю за домом – на тот случай, если увижу что-то интересное, – но ничего особенного не происходит. Через большое венецианское окно я вижу в столовой накрытый к ужину стол. Приборов всего три, так что Кэрол прячется не здесь.

Отчего-то мое дыхание учащается, на шее выступает горячий пот, и в течение пары секунд я даже не могу сообразить, в чем причина. Потом моргаю – и вижу, как на этот дом накладывается другой, похожих очертаний. Обычный дом на обычной улице. Сломанная внешняя стена гаража, из которой торчит задняя часть врезавшегося туда автомобиля…

Мой самый обычный дом. Моя обычная улица в обычном канзасском городе.

И мертвая девушка висит в проволочной петле во вскрытом нутре гаража. День, когда все это закончилось. Все годы, проведенные в том доме, годы жизни рядом с монстром, годы неведения того, что происходит под этой самой крышей. Я готовила ужин и накрывала на стол точно так же, как сейчас делает эта женщина…

Я вздрагиваю, делаю судорожный вдох и закрываю глаза. Я разработала механизмы борьбы с этими приступами воспоминаний и сейчас использую эти механизмы, замедляя неистовое биение своего сердца, заставляя себя отойти прочь от слепого ужаса и паники, которая никогда, никогда не перестанет быть такой острой и яркой. Прижимаю дрожащие ладони к коленям. «Прошлое есть прошлое. Будь здесь и сейчас. Чувствуй воздух. Вбирай запахи. Слушай. Будь здесь».

Ошеломляющее чувство того, что вокруг смыкается ловушка, медленно угасает. Паника отступает. И когда я вновь поднимаю взгляд, это не мой дом, не моя столовая, и три человека, сидящие вокруг стола, – не моя семья. За этой стеной не скрывается никакой ужас, а если и скрывается, то пережить его предстоит не мне.

Проверяю текстовые сообщения. Джи Би прислала мне номер, на который звонил пастор Уоллес. Я знаю, что следует подождать, пока Джи Би получит данные отслеживания, которые могут – только могут – дать мне верное направление. Но я точно так же могу и потерять след, если пастор велел той девушке бежать.

Я чувствую сильное побуждение срочно действовать, поэтому набираю номер. «Делаем ставки».

Женский голос отвечает:

– Алло?

Этот голос звучит молодо, настороженно и обеспокоенно.

– Не отключайтесь, – быстро говорю я. – Я друг, Кэрол. Я знаю, что вы боитесь. Позвольте мне помочь вам.

Я наполовину ожидаю, что девушка сразу же прервет звонок, но она, похоже, колеблется. Потом говорит:

– Вы та, о ком говорил пастор. – В ее речи звучит акцент, но не теннессийский. Мне кажется, он относится к более северным штатам. Возможно, Мэн или Вермонт. – Вы та женщина-детектив?

– Да, – отвечаю я. – Меня зовут Гвен Проктор. И я могу помочь, если вы в беде.

– Мне кажется, вы не понимаете, – возражает она. – Никто не может мне помочь.

– Может быть, я могу.

– Он ни за что этого не допустит.

– Кто – «он»?

– Неважно, – говорит Кэрол. Теперь ее голос звучит тише, в нем слышится подавленность. – Простите, но я ничего не могу для вас сделать. Я ушла, но не могу стать свободной. Я думала, что смогу, но… этого не будет, никогда. – Я зажмуриваюсь и отчаянно вслушиваюсь, ища каких-нибудь указаний на то, где она находится. Слышу на заднем плане гул голосов и невнятное объявление через громкоговоритель. Металлический скрежет.

Я чувствую, что она вот-вот завершит звонок, поэтому быстро говорю:

– Кэрол, вы можете сказать мне, что случилось с Реми? Где он?

Молчание. Молчание такое долгое, что я начинаю думать, будто звонок сброшен, а Кэрол исчезла. Но потом она говорит:

– Реми со святыми.

Щелк.

Но я расслышала достаточно. И могу догадаться, где она находится.

Она на автостанции.

14. Гвен

Я прикидываю, какая это может быть автостанция. Кэрол может быть на какой-нибудь местной станции, но для того, чтобы убраться из города, ей нужно оказаться на главном автовокзале «Грейхаунд». За последнее время я как следует изучила город, потому что мне часто приходилось работать здесь, выполняя задания Джи Би. Я мчусь по городским улицам со скоростью, которую пастор Уоллес явно не одобрил бы, и приезжаю на автовокзал всего за тринадцать минут – неплохо.

Но если Кэрол в момент моего звонка уже собиралась сесть на автобус, это слишком поздно.

Направляюсь в здание. На двери висит извещение о том, что вход с огнестрельным оружием запрещен, и я это одобряю, но у меня нет времени на то, чтобы идти обратно и прятать пистолет в мини-сейф, а оставлять его в «бардачке» арендованной машины вряд ли будет разумно. Я удостоверяюсь, что кобура надежно скрыта под курткой, и захожу внутрь. Или, по крайней мере, пытаюсь. Здание автовокзала довольно новое, сплошное стекло и сталь, открытые помещения, которые должны казаться просторными, но это не так, потому что они забиты людьми и вещами. Пассажиры первого класса обычно не путешествуют на автобусах, так что здесь нагромождены в основном спортивные сумки, рюкзаки и старые поцарапанные чемоданы. Большинство людей выглядят усталыми и недовольными.

Я замечаю Кэрол потому, что она сидит рядом с группой амишей [9] или меннонитов; женщины одеты в чистенькие длинные платья с фартуками, на головах у них чепцы. Бородатые мужчины облачены в неудобного вида строгие костюмы с накрахмаленными рубашками. Кэрол почти сливается с ними, вот только чепца на ней нет. Это бледная молодая женщина в белой блузке с длинными рукавами, высокий воротник повязан атласной лентой; ни украшений, ни макияжа, длинная прямая темно-синяя юбка. Темные волосы длиной до талии.

Из вещей при ней довольно новый рюкзак, который почему-то кажется мне… неправильным.

Я не знаю, почему именно. Пока не знаю.

Она окидывает взглядом зал так, словно от этого зависит ее жизнь, оценивает каждого человека, попадающего в ее поле зрение. Смотрит на меня и переводит взгляд дальше: я явно не та, кого она боится увидеть. Хорошо. Я беспокоилась, что она бросится бежать, едва узрев меня.

Я пробираюсь к ней через толпу. Напротив Кэрол есть свободное место, и я занимаю его. Ее взгляд по-прежнему скользит по людям у входа, пока я не говорю:

– Здравствуйте, Кэрол. Я Гвен.

Она сжимается на своем сиденье, подается ближе к пожилой женщине из числа амишей, которая оборачивается, явно беспокоясь за Кэрол. Это лучше, чем паническое бегство, но ненамного. Я не хочу привлекать внимание публики, особенно учитывая, что при мне пистолет. Меня могут арестовать.

Я быстро вытягиваю вперед руки ладонями вперед – жест миролюбия и извинения – и с улыбкой говорю:

– Прошу прощения, что напугала вас. Честное слово, я здесь для того, чтобы помочь. Вы кого-то высматривали, но не меня. Верно?

Кэрол медленно расслабляется. Женщина-амиш спрашивает:

– С тобой всё в порядке? – и смотрит на меня с сомнением. – Может быть, позвать на помощь?

У Кэрол большие темные глаза, словно у олененка. Я понимаю, что в ней могло привлечь молодого студента колледжа: подлинная уязвимость, хрупкость, буквально взывающая к тем, кто наделен инстинктом защиты слабых. «И к хищникам, – думаю я. – Мэлвину она понравилась бы». Точно так же, как привлекла его я, придя к нему невинной девушкой, вышедшей из религиозной семьи. Глядя на эту юную женщину, я вижу себя, и мне хочется трясти ее и кричать: «Очнись! Очнись!»

– Я в порядке, спасибо, – почти шепотом отвечает Кэрол, и женщина немного успокаивается, хотя продолжает сурово посматривать на меня. Я слежу за тем, чтобы вести себя мирно и без малейших признаков угрозы. – Это вы мне звонили?

– Да.

Кэрол мотает головой, при этом ее гладкие волосы переливаются на свету.

– Я не могу вам помочь.

– Но вы можете рассказать мне то, что знаете о Реми, – возражаю я. – Это все, что мне нужно, даю слово. Я просто хочу найти его и вернуть родителям. Они страдают, Кэрол, и я знаю, что вы не желаете им такого.

Она смотрит вниз. Изящная, стройная, высокая девушка, длинные пальцы красноватые и шершавые, как будто ей недавно пришлось много работать руками – например, убираться. Ногти крепкие, но короткие и ненакрашенные. Она вскидывает голову, когда динамик у нас над головами объявляет о начале посадки на автобус до Пенсильвании, и я понимаю, что она вот-вот уйдет от меня. Амиши встают с мест, собирают свои вещи. Кэрол едет с ними – по крайней мере, на том же самом рейсе.

Ее рюкзак по-прежнему беспокоит меня. На нем выцветшие нашивки футбольной команды Теннессийского университета. Но Кэрол не похожа на футбольную фанатку.

Я киваю на эти наклейки и говорю:

– Это рюкзак Реми, правильно?

Кэрол, похоже, потрясена.

– Я… он отдал его мне!

– Когда?

– Когда я сказала ему, что мне нужно уехать, – отвечает она. – Мне нужно было скрыться. Я так и сделала бы, но потом…

– Потом Реми исчез?

Она не моргает, не кивает, вообще никак не отвечает. Потом просто встает.

– Кто преследует вас, Кэрол? – Я тоже встаю. Ее паранойя заразна: я окидываю взглядом толпу, высматривая что-либо подозрительное. Все вокруг непрестанно движутся, но никакой явной угрозы не наблюдается. – Те же люди, которые забрали его? Что с ним случилось? Они допрашивали его, чтобы узнать, куда вы делись?

– Он бы ни за что не сказал им, – говорит Кэрол, потом поворачивается и идет прочь. Я догоняю ее. У меня не так много времени. Очередь на посадку длинная, но как только Кэрол дойдет до контролера, проверяющего билеты, все закончится. Она окажется за пределами моей досягаемости.

– Кэрол, прошу вас. Пожалуйста, скажите мне что-нибудь, чем я смогу воспользоваться. Вы знаете, что с ним случилось, я это вижу. Реми пытался помочь вам, и с ним что-то произошло. Просто назовите мне место, откуда я могу начать поиски; это все, что мне нужно!

К тому времени, как я заканчиваю эту речь, очередь продвигается на два фута. Кэрол сжимает рюкзак Реми так, словно это спасательный круг, за который она цепляется в штормящем море. Я понимаю, что она плачет. Слезы беззвучно струятся по ее щекам и капают на белую блузу. Кэрол поспешно вытирает их и снова мотает головой.

Потом неожиданно бросается в сторону туалетов. Я медлю, не понимая, действительно ли она пытается сбежать или же хочет, чтобы я последовала за ней. Она не оглядывается, но я все равно решаю рискнуть. В лучшем случае я смогу заявить, будто мне тоже нужно в туалет.

Кэрол ждет возле умывальников, переминаясь с ноги на ногу.

– Извините, – говорит она. – Послушайте, может быть… может быть, я смогу рассказать вам кое-что. Но дело в том, что у меня нет денег на другой билет. – Она вытирает слезы с лица и делает глубокий вдох. – И еще я не хочу, чтобы вы знали, куда я поеду.

– Значит, ты просто хочешь, чтобы я дала тебе наличные?.. Нет, Кэрол, так не пойдет. Не здесь.

Она моргает.

– Тогда где?

– Я отведу тебя в кафе, – говорю я ей. – Куплю тебе ужин. Сниму комнату на ночь. И утром куплю тебе билет на самолет, туда, куда ты захочешь, плюс дам достаточно денег, чтобы ты смогла скрыться навсегда. Все, что от тебя требуется, – рассказать о Реми и о том, что с ним случилось. По рукам?

Она молчит несколько секунд, потом говорит:

– Вы пожалеете о том, что вообще ввязались в это. Потому что это ужасно.

Я ни на секунду не сомневаюсь в этом.

Мы направляемся наружу, и я высматриваю малейшие признаки того, что она собирается удрать, но, похоже, мое предложение выглядит для нее слишком заманчиво. Я не пытаюсь затеять с ней беседу ни о чем – Кэрол не похожа на тех, кто склонен к подобному.

Моя арендованная машина стоит за автовокзалом, на боковой стоянке, которая примыкает к другой – оживленной, набитой машинами и людьми. Мы идем в ту сторону, и я замечаю, что по парковке кругами разъезжает обшарпанный «дом на колесах», настойчиво выискивая свободное место.

Кэрол неожиданно хватает меня за руку, заставляя остановиться. Хватка у нее настолько сильная, что причиняет боль.

– У вас есть оружие? – спрашивает она.

– Даже если и есть, я не собираюсь затевать стрельбу на парковке «Грейхаунда», – отвечаю я ей. – В чем дело?

Она кивает в сторону «дома на колесах». Он старый, выгоревший на солнце – из тех старых машин, которые никому особо не нужны. Выпущен, вероятно, в середине восьмидесятых – и это в лучшем случае. Я удивлена, что он еще на ходу. Кэрол тащит меня в сторону, за переполненный мусорный контейнер, и я пытаюсь не вдыхать вонь отбросов и мочи. Но она, похоже, даже не замечает этого смрада – ее внимание полностью сосредоточено на автофургоне.

– Они нашли меня, – шепчет она. – О Господи, помоги мне! – Потом оборачивается и смотрит на меня, сердито прищурившись. – Они нашли меня из-за вас, из-за того, что вы мутите воду.

– Кто они, Кэрол?

Она не отвечает. «Дом на колесах» еще раз объезжает стоянку и, так и не припарковавшись, с грохотом катит к соседней площадке. Когда наконец выезжает на улицу, Кэрол говорит:

– Нам нужно спешить. Они вернутся.

Я не знаю, о чем думает и кого боится эта девушка, но одно ясно: она не блефует. Мы бежим к машине, я включаю двигатель и велю Кэрол пригнуться, чтобы ее не было видно снаружи. Проезжаем мимо все того же «дома на колесах», едущего обратно к стоянке. Я пытаюсь рассмотреть в зеркало заднего вида его номерной знак, но тщетно. Знак теннессийский, но весь заляпан грязью, и я не могу разобрать ничего, кроме буквы «М».

Тонированные стекла не позволяют заглянуть в салон.

Мы едем дальше. Я держу скорость чуть-чуть ниже предельно разрешенной и слежу, не едет ли за нами «дом на колесах». Он не едет. Я продолжаю высматривать его еще некоторое время, потом говорю Кэрол, что всё в порядке.

– Нет, – возражает она, однако вылезает и садится на пассажирское сиденье. Плечи ее опущены, лицо занавешено волосами. – Мне нужно уехать. Немедленно.

– Мы же договорились…

– Мы договаривались, – возражает она. – Но теперь они здесь. Ищут меня.

– И если они будут преследовать нас на «доме на колесах», их будет очень легко заметить, – говорю я. – Сейчас их не видно. Всё в порядке. Как насчет ужина. Ты голодна?

Кэрол долгое время смотрит прямо перед собой, потом кивает. А затем складывает ладони и начинает молиться.

* * *

За ужином она поглощает жареную курицу так, словно ест последний раз в жизни. Девушка выбрала место в самой дальней части зала, возле кухни, откуда можно следить за входом, но не у окна.

Постоянная бдительность. Я понимаю этот инстинкт. Я сама уже не первый год следую ему.

Я гадаю, как часто Кэрол перепадала настоящая еда. Она нависает над тарелкой так, словно охраняет ее. Так действуют люди, которым приходилось голодать. Может быть, это последствия того, как она живет в бегах. Или чего-нибудь еще худшего. Кэрол ничего мне не рассказывает, да и вообще не говорит практически ничего, кроме «да», «нет» и «можно мне еще масла?».

Наконец-то наевшись, она со вздохом откидывается на спинку стула, я оплачиваю счет и спешно веду Кэрол к арендованной машине. «Дома на колесах» по-прежнему нигде не видно. Вокруг аэропорта хватает хороших отелей. Я выбираю «Бест вестерн», выглядящий достаточно скромно, и снимаю нам номер. Ключ нам выдают один, и я забираю его. Машину паркую в крытом гараже, задним бампером к стене, так, чтобы номер не был виден. Я всегда ненавидела теннессийский закон, гласящий, что передний номер не обязателен… до нынешнего момента. Сейчас он значительно облегчает нам жизнь. Если тот, кто ездит на обшарпанном «автодоме», захочет проверить все арендованные машины в Ноксвилле, ему придется как следует потрудиться.

Когда я запираю за нами дверь, у меня снова возникает странное чувство дежавю. Гостиничный номер достаточно неплох, но это очередное временное безымянное убежище. В моей жизни их уже было столько, что это сбивает с толку. В номере две кровати. Кэрол садится на одну из них, проверяет матрас на мягкость и печально проводит пальцами по чистым простыням. Она осторожно покачивается на постели вверх-вниз, словно уже забыла о том, что такое настоящая кровать.

– Как твое настоящее имя? – спрашиваю я ее. Девушка не смотрит на меня и продолжает гладить рукой простыни.

– Хикенлупер, – отвечает она наконец. – Кэрол Хикенлупер.

Я не верю ей, но не настаиваю на истине. Что-то гложет меня, однако я не могу понять, что именно.

– Если хочешь принять душ, то давай, – говорю я ей. – Я подожду.

Придвинув ближе свой чемоданчик, достаю из переднего отделения ноутбук и ставлю его на маленький столик. При мысли о помывке девушка оживляется. Она достает из рюкзака чистое белье и одежду – еще одну скромную блузку и длинную юбку, – и проходит в маленький чистенький санузел. Я слышу, как со щелчком запирается дверь.

Не теряя времени, осматриваю рюкзак, который она оставила в комнате. Как и ожидалось, вижу имя Реми, написанное черным перманентным маркером внутри переднего кармана. Это делает все еще более реальным и мрачным. Я не верю, что Реми отдал ей рюкзак перед своим исчезновением: этот рюкзак был у него с собой в ту ночь, когда он пропал из бара. Я видела его на записи.

Кэрол что-то знает. Она что-то видела.

Больше в рюкзаке нет ничего от изначального хозяина. В большом заднем отделении лежит женское нижнее белье, спортивный лифчик, поношенная ночная рубашка из дешевой тонкой ткани – белого цвета, без отделки. Грязная одежда сложена внизу и аккуратно свернута в ожидании стирки. В меньшем переднем отделении я обнаруживаю потрепанную Библию в бумажной обложке – в версии короля Иакова, – со множеством пометок, сделанных чернильной ручкой. Гигиенические принадлежности, дешевые матерчатые туфли на плоской подошве, хотя они, похоже, приберегаются на крайний случай, потому что подметки у них все еще чистые. Влажные салфетки, явно украденные в отеле, несколько миниатюрных брусков мыла и таких же маленьких флакончиков с шампунем и лосьоном для кожи – практически пустых.

Может быть, Кэрол и в бегах – по крайней мере, сейчас, – но она заботится о чистоте своего тела.

К тому времени, как я завершаю обыск, вода в душевой все еще течет. Я внимательнее рассматриваю Библию, потому что примечания выглядят… странно. Ко многим из них приписаны даты.

Я пробую применить простой прием: кладу книгу на столик корешком вниз и позволяю ей открыться на том месте, где до этого ее раскрывали чаще всего. В глаза мне бросается строка: «Послание к Колоссянам», глава 1 стих 26. Эта строка украшена звездочками, нарисованными словно бы детской рукой:

«тайну, сокрытую от веков и родов, ныне же открытую святым Его».

Святым. Это перекликается с тем, что Кэрол сказала по телефону. «Реми со святыми». Я проверяю еще несколько примечаний. Жутковато, но Кэрол четко выделяет фразы, относящиеся к порабощению женщин, с пометкой «запомнить». На внутренней стороне обложки написана фраза, мне совершенно незнакомая: «И приведешь ты ко Мне святых, дабы Я мог взять их с Собой на грядущую войну».

Цитата подписана инициалами «П.Т.». Ни главы, ни номера стиха.

Пытаюсь просматривать «Послание к Титу» и «Послание к Тимофею». Нахожу три или четыре упоминания о святых, но они совершенно не совпадают с цитатой. Я не знаток Библии, но что-то кажется мне неправильным, и я не знаю, что именно. Снова пытаюсь пролистать книгу, ища примечания, и наконец в «Плаче Иеремии» нахожу место, обведенное чернилами, с пририсованной сбоку звездочкой и рукописной заметкой на полях: «Послание патера Тома», 4/2012».

П. Т. Патер Том.

Я убираю Библию и придвигаю компьютер, но поиск в «Гугле» по ключевым словам «Патер Том» лишь выдает мне десятки ссылок на приходских священников. Это беспокоит меня, а потом я вдруг соображаю. Это копия Библии короля Иакова. Кэрол – не католичка; это, очевидно, некий извод протестантизма. А в протестантизме священнослужителей называют пасторами, а не «святыми отцами» или «патерами», в отличие от католичества. Если только это не секта, о которой я ничего не знаю.

Смотрю на старомодные часы, стоящие на прикроватном столике. Время близится к полуночи. Неудивительно, что я так устала.

Продолжаю смотреть на цифровой дисплей, не моргая, и сама не знаю почему, пока наконец не замечаю в углу экрана имя производителя, написанное белыми буквами. Шрифт мелкий, но я могу разобрать его, даже не вставая с места.

«Хикенлупер».

Неудивительно, что эта фамилия показалась мне фальшивой.

Из-за того, что сигнал был отключен, я пропустила звонок. Мой телефон вибрирует, извещая о том, что на автоответчик поступило сообщение, и я проверяю, от кого оно. От Сэма. Но с этим придется подождать, потому что я слышу, как выключается душ, и потому кладу Библию обратно на место и застегиваю рюкзак. Когда несколько минут спустя Кэрол выходит из душа, я проверяю электронную почту на своем ноутбуке.

Голова ее обмотана полотенцем, но девушка полностью одета. После душа щеки ее порозовели, напряжение ушло. Кэрол со вздохом садится на кровать и отодвигает рюкзак подальше.

– Так действительно лучше, – говорит она. – Спасибо.

– Пожалуйста.

– И за ужин тоже. Я уже довольно давно не ела ничего настоящего.

Отодвигаюсь от ноутбука, закрываю его и разворачиваю кресло так, чтобы сидеть лицом к Кэрол.

– Ты давно убегаешь от этих сектантов? – Это предположение вслепую, но строки, которые она отметила, имя «патер Том», противоречие между этим именованием и протестантской Библией, «автодом», выслеживающий ее… Мне кажется, что моя догадка верна.

Кэрол изумленно приоткрывает рот, и я вижу, как ее охватывает паника. Она смотрит в сторону двери. Я поднимаю брови, но ничего не говорю. Импульс, толкающий ее бежать, очень силен, но недолог.

– Некоторое время, – отвечает она и опускает взгляд. Ей снова, похоже, не по себе. – Уже несколько лет.

– Три года?

Она кивает.

– Это Реми помог тебе сбежать?

Еще один кивок.

– Кэрол, ты должна сказать мне, что произошло.

Она собирается солгать мне, я это чувствую. Но вид у нее такой, как будто она совершенно откровенна.

– Когда я встретила Реми, я уже сбежала, – говорит Кэрол. – Я болталась по всему Ноксвиллу и тогда же начала посещать церковь Евангельского Свидетельства. Пастор был очень добр ко мне и позволил мне пожить у него дома. Потом он нашел мне безопасное место, куда я могла перебраться, и некоторое время все было хорошо. Я познакомилась с Реми на курсах библейских чтений. – Она сидит очень неподвижно. Неестественно неподвижно, я бы сказала. Старается, чтобы ее движения не выдали ничего. И это работает, потому что трудно прочесть что-либо на пустой странице. – Он не был… я имею в виду, мы не были вместе. Мы просто дружили. Кажется, у него была девушка, и я ничего от него не хотела. Просто было приятно поговорить с ним. Он заботился обо мне.

– Он узнал, что ты была в секте.

Кэрол медленно кивает.

– Однажды он застал меня, когда я плакала. Я не должна была говорить ему, но… с Реми было так легко общаться. Он хотел помочь мне. Он был хорошим человеком. Благочестивым.

Судя по тому, что я узнала, Реми был не таким уж благочестивым: он любил хорошо проводить время. Но я никак не комментирую ее фразу.

– Что случилось в ту ночь, когда он исчез, Кэрол?

Несколько долгих секунд она молчит. Потом снимает полотенце с головы, и влажные волосы падают ей на спину и плечи, слегка завиваясь на кончиках. Склоняет голову, и они скрывают ее лицо.

– Он собирался помочь мне выбраться из города, – говорит девушка. – Он должен был встретиться со мной и дать мне немного денег. Но так и не пришел. Я ждала, но… он просто не появился, и никто никогда больше его не видел. Я думала, что его, возможно, схватили.

– Сектанты?

Кэрол пожимает плечами.

– Зачем им захватывать его? Чтобы добраться до тебя?

Она снова пожимает плечами и больше не смотрит мне в глаза. Она мне лжет. Но, по крайней мере, разговаривает…

– Кэрол. Посмотри на меня. – Девушка наконец-то поднимает взгляд, и я вижу в ее глазах неяркий проблеск эмоций – ей неприятна нынешняя ситуация. – Куда они могли увезти его?

– Не знаю. Они все время в разъездах, у них не один такой «дом на колесах».

Мобильная секта? Это звучит ужасно.

– Как именно действует эта секта?

– Как обычно. – Кэрол горько кривит губы. – Они возили нас повсюду, мы читали людям проповеди, получали пожертвования. Иногда мы вербовали их, и они отказывались от денег и родных, чтобы попасть в рай.

– А они действительно попадают в рай?

– Когда-то я так думала. Но… – Она колеблется, потом снова отводит глаза. – Но, может быть, на самом деле это просто ложь. У нас никогда не было денег, и это не было… это не было похоже на рай, как я его представляю. И с нами обращались… как с движимым имуществом. Вы представляете, что такое движимое имущество?

– Да.

– Особенно с женщинами. У нас не было права что-либо решать, даже за себя самих. – Кэрол обходит в своем рассказе что-то ужасное, я чувствую это по тому, как напряжено ее тело, словно она на цыпочках крадется вдоль края обрыва. Затем отодвигается назад и смеется странным невеселым смехом. – Неважно.

– И как же ты сбежала?

– Я не сбегала – по крайней мере, изначально не собиралась. Во время одной из поездок я зашла в магазин и задержалась там, и этот человек, он… он попытался затащить меня в машину. Кассир магазина увидел это, увидел, что происходит, и позвонил в полицию. Они арестовали того человека, который меня тащил. Но я не могла уйти, полиция не отпускала меня, пока я не дала показания. «Дом на колесах» уехал, и я увидела, что он припарковался в соседнем квартале – они не хотели говорить с полицейскими. И тогда я поняла… я осознала, что у меня есть шанс. Я просто решила уйти. На самом деле я не знаю, почему так решила. Я не знала, что мне делать и куда идти.

– А ты не могла пойти домой? – Три года назад Кэрол должна была быть еще несовершеннолетней. Судя по виду, ей и сейчас едва-едва исполнилось двадцать лет – если исполнилось.

– У меня не было дома до того, как патер Том забрал меня. Я росла в сиротском приюте, в приемных семьях.

Уязвимая, с низкой самооценкой… идеальный материал для секты. Вероятно, Кэрол не привнесла туда практически никаких материальных ценностей, но то, что ее приняли и говорили, будто любят ее, завоевало ее верность секте. На самом деле это было маленькое чудо, что она сумела освободиться. Большинство людей не в состоянии уйти до тех пор, пока все не станет настолько плохо, что они уже больше не могут найти этому оправдание, и тогда уже их требуется спасать… или они погибают.

Я знаю, что часть рассказанной ею истории – правда. Но сильно подозреваю, что она по-прежнему лжет кое в чем. Может быть, в мелочах, как делает большинство людей. Но Кэрол обескураживающе искусна в этом, и я не могу понять, на самом ли деле она откровенна со мной в самых важных частях своего рассказа.

– Когда ты обзавелась этим рюкзаком? – спрашиваю я, потому что мне нечего терять, а это может выбить ее из колеи. Но уловка не работает. Кэрол моргает, потом отвечает:

– За день до того, как мы должны были встретиться с Реми. Он сказал, что это старый рюкзак, не нужный ему. – Но в ее голосе слышится легкое напряжение. Что-то, подсказывающее мне, что я задела чувствительную струнку. – Я не крала его у него.

– Я не собиралась обвинять тебя в краже, Кэрол. Как твоя настоящая фамилия?

– Хикен…

– Я видела эту фамилию на часах.

Она сразу умолкает и смотрит на меня куда пристальнее, чем раньше. И я пересматриваю ту оценку, которую дала ей прежде. Кэрол очень искусно изображает уязвимую, слабую девушку. Но она вовсе не уязвима – там, где это требуется. В ней есть стальной стержень, который проявляется лишь на краткие мгновения и снова прячется под маскировкой.

Наконец девушка говорит:

– Я не знаю, какая фамилия была у моих настоящих родителей. Мне не говорили. Последняя моя приемная семья носила фамилию Сэдлер. Так что, наверное, я Кэрол Сэдлер. Но какое это имеет значение? У меня даже нет никаких доказательств. Церковь забрала всё, когда я туда вступила.

Она бессознательно говорит «церковь», не «секта». И я знаю, что Кэрол имеет в виду не маленькое здание, обитое досками, где она нашла приют у пастора Уоллеса.

– Как она называется? Эта церковь?

«Секта».

Кэрол в течение нескольких долгих секунд смотрит в пол, потом отвечает:

– Она называется Собрание Святых. Извините, я уже очень устала. Мне нужно поспать.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, она откидывает покрывало и забирается в постель, по-прежнему полностью одетая. Укрывшись с головой, зарывается в подушку – так, словно намеревается полностью спрятаться в мягких складках хлопковой ткани.

Сегодня я от нее больше ничего не добьюсь. Я попробую еще поговорить с ней утром, но пока оставляю ее в покое и возвращаюсь к своему компьютеру. Пересылаю Джи Би краткий отчет о том, что мне удалось узнать, и фиксирую это в своих сетевых записях. Делаю пометку о том, чтобы провести проверку по имени Кэрол Сэдлер – хотя вряд ли это даст мне что-либо важное. К тому времени, как заканчиваю, я чувствую себя ужасно усталой, но мне еще нужно проверить голосовое сообщение от Сэма.

Я выслушиваю то, что он зачитывает мне, потом снова открываю файл с записями, заново включаю сообщение и записываю имена из поста, который он прочитал. Этих имен шесть, включая Реми Лэндри. Если автор поста прав, за последние несколько лет пропали еще пятеро молодых мужчин. Они просто… исчезли. Двое ушли из общежития колледжа, и их никто никогда больше не видел. Один учился в старшей школе и пропал после тренировки на природе. Один – по пути домой с работы. И последний – из бара, так же как и Реми.

Я быстро пробиваю их имена по специализированной системе поиска, сделанной для фирмы Джи Би, и обнаруживаю, что следствие по всем этим делам все еще не закрыто. Эти случаи не сосредоточены в каком-то одном месте, а распределены по всему юго-востоку США.

Но все они – крепкие парни белой расы и определенного возраста: самому младшему было на момент исчезновения семнадцать лет, самому старшему – двадцать два.

Я выхожу из номера, прислоняюсь к стене в коридоре и звоню Сэму. Он отвечает на втором звонке. Я проверяю время: второй час ночи.

– Привет, – говорю я. – Ты еще не спишь?

– Да, я надеялся, что ты позвонишь. Не мог уснуть, хотя устал так, что думал, будто рухну, как «Гинденбург» [10].

– Давай не надо.

– Слишком быстро?

– Слишком резко. Ты дома?

– Нет, мы остановились в другом отеле. Я решил подождать здесь, пока Кеция не просигналит нам, что все чисто. Это не должно занять много времени, верно? Бон Кейси и Олли Бельден не похожи на чрезмерно хитрых злодеев.

Я рада, что Сэм не вернулся прямиком в Стиллхауз-Лейк. Там слишком много невыявленных опасностей.

– Наслаждайся гостиничным сервисом, – говорю я ему. – Я тоже в отеле.

– Как идет твое расследование?

– Интересно, – отвечаю я и прижимаюсь затылком к стене. Голова начинает болеть – где-то в середине, позади глаз, и я на несколько секунд закрываю их. – Кэрол говорит, что должна была встретиться с Реми, и он собирался дать ей денег на побег из Ноксвилла. Но он так и не пришел, и никто его больше не видел. И у нее остался ее рюкзак. Теперь, когда я знаю, что в этих исчезновениях есть определенная закономерность – спасибо, кстати, – утром я назову ей другие имена и посмотрю, что будет. – Несколько секунд размышляю, говорить ему или нет, потом все же выкладываю: – Она сказала, что состояла в секте. Ну, то есть она называет это «церковью», но все просто вопиет о том, что это секта.

– Ого. – Я слышу, как меняется тон Сэма. – Как в Вулфхантере?

В Вулфхантере мы размотали целый клубок ядовитых змей, но гнилой сердцевиной этого клубка была отвратительная секта с жестокой философией порабощения женщин. «Движимое имущество». Так сказала Кэрол. Большинство сектантов Вулфхантера уже мертвы, но их лидер, как я слышала, сбежал. Однако это, несомненно, не была та секта, о которой говорила Кэрол. Насколько я знаю, там не вербовали новых членов открыто, как здесь.

– Не знаю, – сознаюсь я. – Мне не так уж много удалось из нее вытянуть.

– Она все еще с тобой?

– Да. Я планирую получить от нее сведения, а утром отпустить ее. Купить ей билет на самолет в какое-нибудь безопасное место.

– Может быть, я и не прав, но я слышу в твоих словах невысказанное «но», – замечает Сэм. Он всегда отлично улавливает мою мысль или даже забегает вперед; мне никогда не приходится ждать, пока до него дойдет. – Ты ей не веришь.

– Не совсем верю, скажем так. Боюсь, она слишком хорошо разыгрывает из себя жертву.

– Ты думаешь, она имеет некое прямое отношение к похищению Реми?

– Может быть. Мне кажется, она очень многое недоговаривает. И это означает, что на самом деле я не могу позволить ей просто сесть на самолет и скрыться из поля моего зрения. Не знаю, что именно я собираюсь делать. Мне нужно поспать, а решать я буду уже утром.

– Жаль, что мы сейчас не вместе и не дома, – произносит Сэм. – И жаль, что тебе приходится заниматься этим в одиночку.

– Ты все равно прикрываешь мне спину.

– Всегда.

Я молчу несколько секунд.

– Как они?

– Спят, – отвечает он. – И утром будут скучать по тебе так же сильно, как я.

– Передай им, что я их люблю, – говорю я, слыша, как мой голос наполняется теплотой. – И тебя я тоже люблю. Будь осторожен.

– Я люблю тебя, Гвен. Будь осторожна.

Я уже собираюсь вернуться в номер, когда слышу шаги и бросаю взгляд в конец коридора, где находятся лифты. Я просила номер, расположенный близко к лестнице, потому что такое расположение при необходимости позволяет быстро сбежать, хотя и риска, что кто-нибудь вломится, больше. Я, конечно, параноик. Сектанты вряд ли могли выследить нас досюда.

«Если только у них не было другой машины, помимо “автодома”». Нет, я бы заметила. Чего я никогда не проявляю, так это беспечности.

Успокаиваюсь, когда вижу двух полицейских – обе они женщины афроамериканского происхождения. Они быстрым шагом движутся в мою сторону. Я киваю им, но они не приветствуют меня в ответ, а смотрят на меня в упор, словно через лазерный прицел.

Одна из них говорит:

– Отойдите от двери, мэм.

Обе они держат руки на рукоятях пистолетов. Мое оружие все еще при мне, и внезапно оно кажется мне скорее магнитом, притягивающим пули, чем средством обороны. Я не знаю, что происходит, но повинуюсь приказу. Становлюсь спиной к дальней стене и поднимаю руки выше плеч; в правой руке у меня все еще ключ-карточка от номера.

Они разворачивают меня лицом к стене. Я не сопротивляюсь, потому что успела окинуть взглядом их форму, и они, кажется, действительно из полиции. И очень взвинченны.

– При мне оружие, – сообщаю я. – В наплечной кобуре, слева. Разрешение на ношение в бумажнике, но он в комнате.

– Приложите ладони к стене, – велит одна из них, и я чувствую, как мой пистолет извлекается из кобуры. – Ладно. Опустите руки и заведите их за спину.

– Вы намерены надеть на меня наручники? Что я сделала?

– Это ради вашей безопасности, мэм.

Наручники защелкиваются, я инстинктивно дергаю руками. Больно.

– Какого черта? – спрашиваю я.

– Сядьте, – приказывает мне одна из офицеров. У нее густые брови и жесткие очертания подбородка. Я молча сползаю по стене. – Скрестите ноги и не двигайтесь, пока я не разрешу.

– Офицер, мое имя Гвен Проктор…

– Я знаю, как ваше имя, – рявкает она. – Вы имеете право хранить молчание, и вам лучше воспользоваться им.

Другая женщина-полицейский стучит в дверь, и мгновение спустя Кэрол открывает.

На ее щеке виднеется большая красная отметина – скоро там будет синяк. Один глаз уже заплывает. Руки у нее связаны спереди гибкими пластиковыми наручниками-стяжками – они лежали у меня в чемодане.

«Черт!» Я почти начинаю уважать ее.

– Помогите мне, – со всхлипом произносит Кэрол. – Помогите мне, пожалуйста!

Она очень достоверно изображает испуганную жертву.

Я чувствую, как пол покачивается подо мной, и одновременно ко мне приходит мрачное осознание собственной тупости. Я обыскала ее сумку. Мне следовало знать, что она сделает то же самое, как только я оставлю ее одну.

«Я должна была это предвидеть».

15. Сэм

В шесть часов утра мне звонит Кеция и сообщает, что оба подозреваемых со Смертельного Камня задержаны и мы можем возвращаться домой. Это хорошо. Я всю ночь ворочался без сна, чувствуя, что что-то не в порядке. Что мне нужно действовать.

– Спасибо за оперативность, – говорю я Кеции. – Отличная работа.

– Да не такая уж отличная, и не особо даже работа, – отвечает она, и я слышу в ее голосе веселье. – Бон сдался сам, он не дурак. Олли Бельден оказался для нас сюрпризом: мы ожидали, что его папочка спрячет его где-нибудь в холмах, но вместо этого они позвонили нам и предложили приехать за ним. Могу только предполагать, что они не хотят, чтобы мы снова шарились в их логове. – Почти сразу она снова становится серьезной. – Сэм, мне понадобится, чтобы Ланни приехала для официального опознания и снова дала показания для протокола. Когда вы сможете добраться сюда?

– Мы в нескольких часах езды от Нортона, как раз возвращались домой, – говорю. – Я позвоню.

Я не обещаю привезти Ланни на допрос и не говорю, во сколько именно мы будем дома. Во-первых, я, конечно, сейчас присматриваю за детьми, но я им не родитель и даже не официальный опекун; мне не позволят присутствовать на этом допросе, и я хочу, чтобы там была Гвен. Не то чтобы я не доверял Кец или детективу Престеру, они оба честные служители закона. Но, как известно, что-то всегда может пойти не так, и иногда это случается по чьему-либо умыслу.

Я бужу детей. Они недовольно ворчат из-за раннего подъема, но я сообщаю им радостное известие о том, что плохие парни за решеткой, а мы можем возвращаться домой. Я не говорю Ланни о том, что полиция снова желает побеседовать с ней: нет смысла заставлять ее нервничать заранее. Через час мы уже сидим в машине и выезжаем на дорогу, ведущую домой, – можно считать это мировым рекордом скорости.

Нам остается ехать примерно час до Стиллхауз-Лейк, когда мне на телефон поступает звонок. Я смотрю на экран. Телефон совершенно новый, как и советовала Гвен, все свои важные контакты я перенес в него. Обычно мне звонят только те, кто входит в этот список. Сейчас идентификатор сообщает, что звонит начальница Гвен, некая Джи Би Холл. Меня пробирает ледяной холод. Я сворачиваю к обочине дороги, включаю аварийку и отвечаю на звонок.

– Алло?

– Мистер Кейд? – Голос на другом конце линии звучит тепло, но серьезно. – Гвен дала мне ваш новый номер. Обещаю, что никому не передам его; я понимаю, что нужно соблюдать конфиденциальность…

Я прерываю ее, потому что не могу ждать:

– С Гвен что-нибудь случилось? – Не могу придумать другую причину, по которой эта женщина стала бы звонить мне. Ни одну. Чувствую, как сердце начинает колотиться чаще, и ощущаю резкий, словно удар током, прилив адреналина.

– Она в безопасности, – отвечает Джи Би, и я выдыхаю. «О, слава богу». До этого Коннор спал в пассажирском кресле, но напряжение в моем голосе заставило его проснуться, и теперь он с тревогой смотрит на меня. Его сестра все еще дремлет на заднем сиденье, надев наушники. – Она в полном порядке, Сэм. Я только что видела ее.

– Хорошо. Тогда почему вы звоните мне?

– Потому что она арестована по обвинению в нападении.

Я открываю рот, потом закрываю, не произнеся ни звука. Могу вообразить дюжину достоверных ситуаций, в которых Гвен могла бы применить силу, но я говорил с ней минувшей ночью, и она вела себя совершенно обычно, никуда не собираясь вляпываться. Джи Би не ждет, пока я задам вопрос, и продолжает:

– Та девушка, которую Гвен опрашивала в ходе расследования… Кэрол, кажется. Она подставила Гвен, едва та успела выйти из номера. Сама себе нанесла побои и позвонила в «девять-один-один». В итоге Гвен остаток ночи провела в камере. Кэрол отказалась от медицинской помощи и исчезла сразу же после дачи показаний. Полиция уже подозревает, что все это – подстава. Я сейчас в суде, скоро будет слушаться дело. Не беспокойтесь, скорее всего, оно будет просто закрыто. Детективы, которые этим занимаются, понимают, что к чему.

Я вспоминаю звонок Гвен и то, как беспечно мы болтали с ней. К тому времени, как звонок был завершен, все было в полном порядке, но, вероятно, сразу после этого дела́ пошли наперекосяк. Гвен не так-то легко обмануть или обдурить. Должно быть, эта Кэрол действительно очень хитра, если сумела провернуть такое.

– Сэм… – Джи Би, похоже, совершенно не желает говорить то, что должна сказать. – Вы же понимаете, что история об этом аресте за нападение вот-вот разлетится по всей округе? В нынешних обстоятельствах это будет как ведро керосина в огонь. То, что некая девушка обвинила Гвен, будто та удерживала ее силой…

Я зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох, потом говорю:

– СМИ просто взорвутся от таких новостей. Я понимаю.

– Им не понадобится много времени, чтобы добраться до Стиллхауз-Лейк и взять ваш дом в осаду. Вы можете отвезти детей в Ноксвилл…

– Да, часть проблемы заключается в этом. Нам нужно поговорить с копами в Нортоне. Ланни – свидетельница того, что случилось позавчера вечером, и ей нужно произвести опознание. Мы не можем уклониться от этого. – Я размышляю над этим в течение нескольких секунд. Джи Би ждет. – Хорошо, мы заедем домой, возьмем все, что нам нужно, отправимся в полицейский участок, а оттуда поедем прямиком в ваш офис.

В будущем, похоже, нас ждут новые отели. А может быть, и нет. Может быть, мы просто найдем жилье в Ноксвилле, а телевизионщики пусть поджидают нас у дома. Может быть, это будет то самое избавление, которое нам нужно. Гвен будет трудно пойти на такой шаг, но подобное решение будет более разумным. И при этом мы отделаемся от Бельденов.

Но, черт возьми, мне отвратительно думать обо всех этих репортерах, которые будут на нас охотиться. Джи Би будет защищать нашу тайну, пока сможет, но нас неизбежно найдут. Я уже воображаю их хитрые вопросы: «Как вы, будучи братом одной из жертв Мэлвина Ройяла, относитесь к тому, что Джина Ройял обвиняется в нападении и похищении?» Или: «Учитывая эти новые обстоятельства, вы всё еще верите, что Джина Ройял невиновна в пособничестве преступлениям своего мужа?» Я совершенно не заинтересован в том, чтобы отвечать на подобные вопросы, разве что мои ответы будут состоять из пары слов: «Отвалите на хрен!»

Я завершаю разговор с Джи Би и выключаю аварийные сигналы. Потом выезжаю на дорогу – впрочем, движение на ней сейчас не особо оживленное – и спрашиваю Коннора:

– Ты это слышал?

– Кое-что, – отвечает он. – У мамы проблемы?

– Возможно, ненадолго, – говорю я. Не хочу, чтобы дети тревожились. – Мы увидим ее вечером, и это самое позднее, ничего?

– Ничего. – Он молчит несколько секунд, потом произносит: – Сэм, я… я хотел бы, чтобы все снова стало так, как когда-то.

– Да? И когда же? – Слова слишком резкие, и я жалею о том, что сказал их. – Извини, Коннор, я не хотел. Ты имеешь в виду – как тем летом, когда мы строили веранду?

Именно тогда мы начали знакомиться по-настоящему, и я осознал, каких замечательных детей вырастила Гвен. И какая она хорошая женщина. Да, это было прекрасное, славное время…

– Да, – тихо отвечает Коннор. – Я просто хотел, чтобы все снова было хорошо. Без всех этих репортеров, без людей, которые нас ненавидят и все время выслеживают.

– Нормальная жизнь, – говорю я, и он кивает. – Хорошо. Обещаю тебе, что мы попытаемся добиться этого. Но скучно не будет никогда, ты же это понимаешь, верно?

Он улыбается и смотрит в окно.

– Да. Я имею в виду, с мамой никогда не бывает скучно.

– Никогда. А вот со мной бывает достаточно скучно. Может быть, это и хорошо…

– Я не считаю, что с тобой скучно.

– Рад слышать. – Я взъерошиваю ему волосы, он шутливо тычет меня кулаком в плечо, и все снова в порядке. Пока что. Но парень прав: нам нужна нормальная жизнь. Отчаянно нужна. Учитывая жуткое переживание, которому Коннор подвергся в школе, и то, что Ланни едва не погибла на озере, и то, что Гвен сейчас арестована… не лучшие времена. Я предвкушаю относительный покой, ждущий нас в Ноксвилле, и надеюсь, что Джи Би вытащит Гвен из этих неприятностей и позволит нам просто уладить свои дела.

За несколько миль до Нортона я получаю еще один звонок. Этот абонент числится в списке моих контактов, и хотя разговаривать по телефону за рулем незаконно, я хватаю телефон и подношу его к уху – вместо того чтобы включить громкую связь. Коннор и так уже нервничает, я не хочу усугублять это.

– Привет, – говорю я. – Хави?

Хавьер Эспарца отвечает:

– Чувак, если уж вы влезаете в дерьмо, то по самые уши, верно?

– Ты звонишь, чтобы подбодрить меня, или что?

Хавьер верный друг, славный мужик и отставной морпех. Он называет меня «креслолётом», а я его – «дуболомом», но мы братья по оружию во всех смыслах. Он заправляет местным тиром, и это – одно из моих любимых мест вблизи Стиллхауз-Лейк. Мы с ним по-дружески состязаемся в стрельбе, и пока что за тридцать с чем-то матчей Хави опережает меня на одно очко. В стрельбе на длинных дистанциях он меня превосходит, но на короткой я могу дать ему фору. Хавьер – очень надежный товарищ, который не раз прикрывал нам спины в чрезвычайно тяжелых ситуациях. К слову сказать, я ему должен – мы уговорились, что за проигрыш в матче я буду обязан либо один раз вычистить все туалеты в тире, либо взять у него урок ныряния с аквалангом. Я не имею никакого желания нырять, да и вообще ненавижу плавать. Предпочту драить сортиры.

– Хотел бы я тебя подбодрить… – Хави вздыхает. – Кец беспокоится.

Кеция – девушка Хавьера, обычно она живет у него.

– О чем именно беспокоится?

– Она убьет меня, если узнает, что я тебе обмолвился, так что я тебе ничего не говорил, лады?

– Конечно.

– Она беспокоится, что для Ланни все может обернуться плохо. Понимаешь, Бон и Олли – люди нехорошие, все это знают. Проблема в том, что они рассказывают не противоречащие одна другой истории. А она что-то утаивает.

– В смысле?

– Она была на этой вечеринке с кем-то еще, приятель. Она пришла не одна. С какой-то подружкой или кем-то вроде того. Тебе нужно уговорить ее прояснить это дело, пока все не пошло плохо. Она не должна ничего скрывать, если хочет, чтобы следствие поверило ее истории, а не рассказу парней. Черт, они же сами сдались, и хотя бы поэтому их будут слушать.

Я хотел бы отстаивать невиновность Ланни, но на самом деле меня не было на месте происшествия. Мы с Гвен прибыли туда, когда все уже практически закончилось, и хотя я верю девочке, я не могу знать, что произошло. Он прав. То, что кто-то из Бельденов сдался правосудию? Это достаточно сильный аргумент.

– Хорошо, – говорю. – Я с ней побеседую. – Удерживаюсь от того, чтобы оглянуться и посмотреть на Ланни, хотя соблазн велик. Это может подождать до дома. В зеркало заднего вида я замечаю, что она все еще лежит на сиденье, закрыв глаза. Я даже слышу едва различимые звуки музыки из ее наушников. – Еще какие-нибудь хорошие новости есть?

– Ну, я забронировал на завтра бассейн, как мы договорились, – сообщает он.

– Хави… прежде всего, я не говорил, что сделаю это…

– Ты проиграл состязание, приятель, так что за тобой должок. Придется тебе надеть акваланг и нырнуть в воду. Эй, если б ты выиграл, то обязательно затащил бы меня в какой-нибудь самолетик и крутил бы «бочки», пока меня не стошнило!

– Обязательно, – признаю́ я. – Но, учитывая всю ситуацию с Ланни… может быть, я предпочту мыть туалеты. У меня ведь есть выбор.

– Ты видел, на что похожи эти туалеты? Ко мне ходит всякая деревенщина и дальнобойщики. Вне тира никто из них не способен как следует прицелиться. Но, конечно, выбирать тебе.

Он изо всех сил пытается поднять настроение, несмотря на всю серьезность положения Ланни. Я ему за это признателен.

– Я лично буду драить унитазы, пока они не засверкают. Но, как бы ты ни пытался, тебе не сделать из меня морпеха.

Хавьер отвечает, явно сдерживая смех:

– Ладно, ладно, знаю. Я вообще добрый – даже не заставлю тебя отмывать их зубной щеткой.

– В учебном лагере бывало и похуже.

Он молчит некоторое время, потом тон его становится серьезным:

– Будь осторожен, дружище. И помни – есть люди, которым на тебя не наплевать.

– Знаю, – говорю я ему. – И ты тоже. На тот случай, если сам не додумался.

– Проблемы сейчас не у меня. А когда будут, я позвоню тебе первым делом. Ну ладно, вторым. Сначала Кец.

– Вполне честно.

Мы завершаем звонок, и, несмотря на все тревоги, мне становится легче. Мы не одни.

Может быть, на нас и охотятся, но мы не одни.

Дорога постепенно становится знакомой. Нортон остается все тем же сонным городишком; мы проезжаем его и сворачиваем на дорогу к озеру. Проезжая мимо Смертельного Камня, я оглядываюсь на берег под ним. В наше отсутствие кто-то потрудился, прибравшись здесь. Я не вижу мусора, хотя обрывок заградительной ленты, протянутой полицией, все еще трепещет на дереве. Это напоминает мне о том, что наши проблемы пока еще не завершились.

И как только мы окажемся дома, мне предстоит серьезный разговор с Ланни.

Когда въезжаем на подъездную дорожку к дому, мой инстинкт дает красный сигнал. Я сам не знаю почему, пока мой взгляд не падает на окно спальни Ланни. Оно приоткрыто дюйма на три, и полупрозрачная занавеска покачивается на сквозняке.

Ланни зевает, они с Коннором уже спорят о том, кто первым пойдет в душ, но я велю им:

– Тише.

Дети мгновенно замолкают и озадаченно смотрят на меня.

– Э-э, то есть? – спрашивает Ланни. – Ты велел нам заткнуться?..

– Почему твое окно открыто?

Я смотрю на нее в зеркало заднего вида и точно отмечаю мгновение, когда на нее обрушивается чувство вины. Она знает, о чем я говорю, но отвечает:

– Понятия не имею. Может, кто-то вломился туда?

– Не потревожив сигнализацию?

На это Ланни ничего не говорит. Я уже догадался: она отключила свое окно от охранной системы. Вот так и выбралась из дома позавчера вечером… И мне следовало понять и исправить это еще до отъезда.

Черт побери! Мы отвлеклись на всю ситуацию в целом и слишком беспокоились о Ланни.

Но по выражению ее лица я вижу, что побег через окно – еще не вся история. Я думаю о звонке Хавьера и о том, что на вечеринке Ланни была вместе с кем-то. Поэтому спрашиваю:

– Кто забрался в дом, Ланни?

– Я не знаю!

– Нет, знаешь, – возражает Коннор. – Это, скорее всего, Ви.

– Заткнись, предатель! – рявкает она. Коннор только пожимает плечами и парирует:

– Но ты же сама виновата. – Потом поворачивается ко мне. – Ви приходила к нашему дому.

– Ви Крокетт… – говорю я. Боже, сколько же проблем от этой Ви! Мне жаль эту девочку, но… нет смысла отрицать, что за ней тянется длинный хвост неприятностей. Это началось еще до смерти ее матери, и я сомневаюсь, что после этого стало хоть чуть-чуть лучше. Я не хочу, чтобы Ланни оказалась втянута во все это. – Ты не рассказала об этом своей маме?

Она лишь качает головой.

Черт побери! Я понимаю, что это многое объясняет.

– Это из-за Ви ты пошла на вечеринку у Смертельного Камня.

Такие фокусы совершенно не в духе Ланни, но участие Ви придает этому событию некий смысл.

На этот раз ответа нет, но я уверен, что прав. Я не настолько стар и еще помню, почему удирал на вечеринки в таком возрасте, – не только ради того, чтобы повеселиться с приятелями. Обычно это делалось для того, чтобы произвести впечатление на девушек. Я продолжаю нажимать:

– Ланни, ты впрямую солгала копам о том, что была на этой вечеринке одна. И нам тоже. Она была с тобой наверху, на утесе?

– Ви ничего не сделала!

– Да? И ты была рядом с ней на протяжении всей вечеринки?

На это она ничего не говорит, и ее молчание – само по себе ответ. Ви болталась по всей вечеринке, а Ланни пыталась за ней угнаться. Меня очень тревожит, что Ланни прикрывает ее, рискуя подвергнуться большим неприятностям.

Коннор все еще смотрит на приоткрытое окно, потом говорит:

– Туда нельзя входить. Что, если там не Ви, а кто-то из Бельденов?

В его словах есть смысл, но я совершенно уверен, что Бельдены врубили бы сигнализацию. Тонкость не в их духе, они просто выломали бы входную дверь, перевернули всё вверх дном и удрали еще до приезда полиции. Да и откуда им было знать, что именно это окно снято с сигнализации?

Впрочем, Коннор прав. Нам хватает угроз со всех сторон. Поэтому я велю детям остаться в машине. Ланни стискивает в кулаке свой телефон – если понадобится, она вызовет помощь. По крайней мере, в этом я могу на нее рассчитывать.

Подхожу к окну Ланни и отодвигаю занавеску, чтобы заглянуть внутрь.

Ви Крокетт сидит на краю постели, глядя на меня и сжимая в руках бейсбольную биту, подобранную с пола. Она испугана и уже готова замахнуться. В Вулфхантере она была похожа на загнанного дикого зверька. Не могу сказать, что с тех пор что-то сильно изменилось.

– Спокойно, Ви. Это всего лишь я, Сэм Кейд. Ты меня помнишь? Я живу здесь.

Проходит секунда, потом она опускает биту, но все еще держится за нее.

– А, вы вернулись, – говорит она. – Я спала.

Ее вид подтверждает это: яркий макияж размазан, волосы спутались, выглядит она как с похмелья.

– Я войду через переднюю дверь, – сообщаю я ей. – Оставайся здесь. Не беги, я не сделаю тебе ничего плохого.

Я вижу, что она в это не верит, поэтому на всякий случай прикрываю окно – это задержит ее на пару секунд. Потом подхожу к входной двери, отпираю ее и набираю шифр на пульте сигнализации. Возвращаюсь к окну. Ви уже выкинула наружу грязную дорожную сумку синего цвета и перебросила одну ногу через подоконник, готовясь последовать за своими вещами.

– Пожалуйста, не делай этого, – снова говорю я. – Мы не причиним тебе неприятностей. Залезай в дом, прими душ, отдохни. Всё в порядке.

Она насторожена, я это вижу, но вдобавок невероятно устала. И напугана.

– Ланни здесь?

– Да. – Я поворачиваюсь и машу рукой детям, показывая, что можно выйти из машины. Они вылезают и останавливаются рядом со мной под окном.

– Привет, Ви, – говорит Коннор. – Ты похожа на черта.

– Тебя никто не спрашивал! – рявкает она в ответ, но при этом смотрит на Ланни. А Ланни смотрит на нее.

Мне знакомо это выражение лица. Я иногда отмечаю у себя такое же, когда вижу Гвен.

Черт, менее всего нам нужно, чтобы эти две девицы влюбились друг в друга.

– Все в дом, – приказываю я. – Багаж заберем потом. – Поднимаю с земли дорожную сумку Ви. – Не считая этого. Ее я отнесу в гостиную.

Потому что я знаю, что Ви не бросит эту сумку. Если б она могла, то оставила бы ее и сбежала, пока у нее был шанс.

– Эй! – протестует Ви, все еще наполовину свешиваясь из окна.

– Забирайся обратно. Я сделаю кофе.

Не знаю, что повлияло на ее решение – обещание кофе или то, что я «взял в заложники» ее сумку, – но, когда я оглядываюсь, Ви влезает обратно в комнату Ланни и захлопывает окно. Я, по крайней мере, заслужил, чтобы она уделила мне несколько минут. Уверен, что Гвен поступила бы иначе, но мне жаль эту девочку. У нее была хреновая жизнь, и похоже, что с тех пор, как мы покинули Вулфхантер, эта жизнь не особо улучшилась.

Мы входим в дом. Я готовлю кофе. Ланни и Ви пристроились рядом на диване. Я говорю «пристроились», потому что Ви выглядит так, словно в любую секунду готова сорваться и удрать. Мне знакома эта въевшаяся до мозга костей настороженность. Иногда я замечаю ее у Гвен и знаю, откуда она берется.

Я стараюсь поддерживать спокойную, непринужденную обстановку. Кофе варю так, как они просят, – за исключением Коннора, который получает кружку горячего какао. Потом предлагаю после кофе сделать обед. Ви, похоже, отчасти теряет желание укусить и убежать, а перспектива поесть по-домашнему на миг вызывает у нее неподдельный энтузиазм.

– Спагетти готовить просто, – говорю я им. – Пятнадцать минут – и всё.

Это весьма сокращенное описание, но мне кажется, что в нынешней ситуации неуместно вдаваться в кулинарные тонкости. Ланни взглядом умоляет Ви сказать «да», и та наконец кивает. Скованно, как будто в шею ей вставили стальной прут.

Я по-прежнему не заговариваю ни о чем, кроме минувшей поездки, пока мы не рассаживаемся за стол. Ви принимается жадно поглощать спагетти с тефтелями. Тогда я говорю:

– Хорошо, Ви, значит, ты сбежала из приемной семьи. Верно? Спокойно, я не собираюсь тебя осуждать. Мне просто нужно знать факты.

Она не намерена убегать от еды – напротив, придвигает тарелку ближе к себе, как будто кто-то собирается отнять у нее ее порцию. Но ее взгляд предупреждает меня о том, что давить на нее не следует.

Плохо.

– Да, – в конце концов отвечает Ви. – Я сбежала. И что?

– У тебя была веская причина?

– Они были просто скотами.

– И в чем выражалось их скотство?

– Ни в чем, – говорит она. – Просто самой по себе мне лучше.

Я не оспариваю это. Я не знаю всей истории и не хочу расспрашивать ее о том, как именно к ней относились в этой семье. Пусть в этом разбираются копы. Важно показать, что я не сомневаюсь в ее словах и не считаю ее опасной – иначе она убежит со всех ног. И, вероятно, прихватит с собой еду.

– Тебе есть где жить? – спрашиваю я ее. Знаю, что это не так, иначе она не стала бы пробираться в дом.

– Есть одно местечко в лесу, – говорит Ви. – Скорее укрытие. Совсем не дворец.

– Звучит не очень-то обнадеживающе, – говорю я. – Хочешь остаться здесь? С нами?

Глаза ее широко раскрываются. Она осматривается по сторонам, словно не может поверить в то, что кто-то готов поделиться подобной роскошью. Я вижу лишь обычный дом среднего класса с достаточно удобным диваном и неплохим телевизором, купленным на распродаже. Но у всех свои понятия.

– Здесь? – переспрашивает она. – Где?

– В моей комнате, – отвечает Ланни в тот же момент, когда я говорю: «Этот диван раскладывается».

Получается неловко. Но я совершенно уверен, что не следует укладывать влюбленную девицу в одну постель с Ви Крокетт – всякое может случиться. Гвен наверняка сказала бы то же самое. И это напоминает о том, как мне не хватает присутствия Гвен при этом разговоре. Я ожидал, что к этому времени Джи Би уже позвонит мне, но на моем телефоне нет пропущенных звонков.

– Она останется со мной. В моей комнате, – заявляет Ланни так, будто окончательное решение остается за ней.

– Нет, – возражаю я и кладу в рот очередную порцию спагетти. Я не намерен обсуждать этот вопрос, и она это знает, поэтому бросает на меня сердитый взгляд. – Этот диван вполне удобный, я это знаю – сам спал на нем несколько месяцев.

После того как Гвен узнала, насколько глубоко я был вовлечен в дела «Погибших ангелов», ей понадобилось некоторое время, чтобы переварить это. Было совсем невесело, но насчет удобного дивана – чистая правда.

– Всё в порядке, – говорит Ви, обращаясь к Ланни. – Не то чтобы мне не понравилась твоя постель…

Она подмигивает, и я открываю рот, чтобы спросить, сколько раз она там ночевала, но сразу же передумываю. Лицо Ланни покрывается алыми пятнами; она, похоже, глубоко шокирована тем, что Ви прямо сказала об этом в моем присутствии.

– Ви, – говорю я, не клюнув на эту приманку, – полиция не придет сюда искать тебя? Из-за каких-то обстоятельств, от которых ты убегаешь? Я не имею в виду сам побег из приемной семьи – я тоже рос без родителей и несколько раз убегал оттуда, куда меня определили. Я хочу знать, не связана ли ты с какими-либо реальными преступлениями?

Ви прекращает есть и смотрит на меня. Я вспоминаю это безэмоциональное, глухое неприятие – именно так она смотрела на всех в Вулфхантере.

– В последнее время я никого не убивала, если ты об этом спрашиваешь, – отвечает она саркастически. Ви Крокетт обвинялась в убийстве собственной матери. Насколько мне известно, на самом деле она не убивала никого. Но это не дает мне повода доверять ей.

– Я выразился достаточно ясно, – говорю я. – И жду такого же прямого ответа, Ви. Если, конечно, ты хочешь остаться здесь.

Она понимает, что я говорю серьезно. Я вижу, как она просчитывает ситуацию. Ви умная девочка – не особо образованная, может быть, зато хорошо умеет читать людей. Дети, живущие в маргинальной среде, зачастую рано обучаются подобной мудрости. Некоторые используют это в мошеннических целях. Некоторые – для защиты, как это делает Ви. Она попытается обхитрить меня, если решит, что это сработает.

Вероятно, она понимает, что сейчас это не получится, потому что говорит:

– Я делала то, что мне приходилось делать. Кое-что из этого, наверное, может быть не совсем законным.

– Достаточно, чтобы на тебя выписали ордер?

На это Ви просто мотает головой. Полагаю, она не лжет.

– Хорошо. Можешь оставаться здесь до возвращения Гвен. Потом поговорим более предметно. Доедай обед, а потом вы втроем решите между собой, кто будет мыть посуду.

Я приканчиваю свою порцию спагетти и проверяю свой телефон. От Гвен по-прежнему нет вестей. Набираю ей короткое сообщение: «Забавно, в нашем доме новая гостья». Насколько я понимаю, подобное известие может заставить ее связаться со мной сразу же.

Смотрю на экран. Ответа нет.

Я начинаю ощущать, как напряжение охватывает меня, мышцы на спине сводит судорогой. Дети болтают между собой, но я не слушаю – мое внимание полностью сосредоточено на экране.

Ничего.

– Уборка на всех вас, – говорю я, вставая из-за стола. – Мне нужно позвонить. Ланни, поставь свое окно обратно на сигнализацию и запри его. Ви, эта сигнализация включена постоянно. Ты сможешь уйти, если захочешь, но прежде чем открыть эту дверь, спроси разрешения. Понятно?

Она устало салютует мне.

– Так точно, босс.

– Не умничай, у нас действительно хватает проблем. – Я уже направляюсь в кабинет. Гвен сделала там усиленную звукоизоляцию, потому что многие ее звонки конфиденциальны. Я не хочу, чтобы дети слышали меня сейчас.

Набираю номер Джи Би, и она отвечает на первом же гудке.

– Извините, я как раз собиралась звонить вам. Суд не смог собраться вовремя. Гвен вызовут примерно через час, и потом я смогу внести за нее залог.

– Я надеялся, что дело будет закрыто до суда.

– Знаю. Я тоже на это надеялась, но местный окружной прокурор намерен получить свои пятнадцать минут внимания в прессе, прежде чем позволит развалить дело. Кэрол уже исчезла, телефон, по которому ее выслеживала Гвен, молчит, так что у них нет ничего. Сомневаюсь, что копы смогут снова найти ее – похоже, у этой девушки настоящий талант скрываться. Гвен говорила вам?.. – Она умолкает, предоставляя мне самому заполнить паузу. Я так и делаю.

– О секте, из которой сбежала та девушка? Да. Это звучит знакомо.

– Здесь определенно есть некое сходство с вулфхантерской сектой, но та была подрезана на корню. Однако есть большая вероятность, что Вулфхантер был лишь одним из нескольких центров. Вам нужно посоветоваться со своим другом Майком Люстигом. Он из ФБР, верно?

– Верно, – подтверждаю я. Майк был глубоко вовлечен в ситуацию в Вулфхантере, он непосредственно наблюдал, что там творилось, и, зная Майка, я уверен, что он все еще роет под эту секту, если там еще осталось что раскапывать. – Я спрошу его на этот счет – вдруг есть что-то полезное…

– Может быть, – соглашается Джи Би. – Хорошо. Я снова свяжусь с вами, когда Гвен будет на свободе. Но, боюсь, от этого всего неизбежно пойдет отдача.

– Я понял. Передайте Гвен… а, к черту. Она знает.

После вежливого прощания я вещаю трубку и захожу на сайт с повесткой дня в Ноксвиллском суде. Если репортеры до сих пор и не распознали дело Гвен, все равно на нас скоро двинется торнадо. До этого момента я должен сделать все, чтобы дети – включая Ви Крокетт, раз уж я взял ее под нашу ответственность – были в безопасности. А значит, нужно укрепить нашу оборону.

Первым делом я звоню Кеции, чтобы предупредить ее. Она уведомит Нортонский полицейский участок о необходимости присматривать за нашим домом – на случай, если журналисты толпой направятся сюда. Действия на этот счет уже обговорены заранее, и я не особо беспокоюсь до тех пор, пока Кеция не замечает:

– Я надеялась, что мне не придется говорить с тобой, Сэм.

Мне это совершенно не нравится.

– Почему?

– Потому что показания, которые дают наши подозреваемые, противоречат тому, что рассказала нам Ланни. Они говорят, будто ничего не знали о Кэнди, а преследовали Ланни просто потому, что считали, будто это сделала она, и собирались – я цитирую слова Бельдена – «передать ее в руки правосудия».

– Вранье, – рычу я.

– Но они твердо настаивают на этом. Так или иначе, нам понадобится побеседовать с девочкой еще раз, и чем скорее, чем лучше.

– Я против.

– Сэм!

– Слушай, я знаю, что ты человек честный. Но окружной прокурор, судьи, присяжные – ты можешь поручиться, что они так же честны, Кец? Они не встанут на сторону дочери маньяка.

Я вижу все аргументы, которые могут выдвинуть против нас. Мы – новоприбывшие. Чужаки. Ланни росла в плохой семье. Бельдены жили в этих местах со времен войны Севера и Юга. Все будут заступаться за местных.

– Сэм, я собираюсь сделать все, что смогу, ты это знаешь. Но ты должен привезти ее, чтобы внести ясность в это дело.

– Я не могу, – отвечаю. – Я – не ее законный опекун. А Гвен сейчас здесь нет. – Я никогда не был так рад этому. Они не могут допрашивать Ланни – несовершеннолетнего подростка – без разрешения родителя или законного опекуна. А с Гвен сейчас невозможно связаться. – Я сообщу, когда она вернется.

Кец вздыхает.

– Черт побери, не пытайся что-нибудь выкинуть. Я не хочу разыскивать и тебя тоже.

Кеция – наш хороший друг. Но это не значит, что она не станет арестовывать меня в случае чего. И я это знаю.

– Я позвоню, когда вернется Гвен, – говорю. – Но до тех пор никто не будет расспрашивать Атланту Проктор. Без обид.

– Я и не обижаюсь. Рада, что у нее есть защитники. До скорой связи, Сэм. Патрульная машина будет кататься вокруг озера, как ты и просил.

Это одновременно поможет сдержать натиск репортеров и даст Кеции знать, когда вернется Гвен. Двойная польза.

Я думаю о том, что еще могу сделать. Не очень-то много, и это бесит. К тому времени, как я смогу добраться до Ноксвилла, за Гвен уже будет внесен залог и она поедет домой. Но сидеть здесь, как бы логично это ни было сейчас, тоже кажется мне неправильным.

Услышав стук в дверь кабинета, я поднимаю взгляд и подхожу, чтобы открыть. За дверью стоит Ви Крокетт.

– Привет, – говорит она. – Можно зайти на минутку?

Я жестом приглашаю ее в комнату и инстинктивно закрываю за ней дверь. Ви садится в рабочее кресло Гвен и крутится в нем, откинувшись на спинку под таким углом, что я опасаюсь – вдруг она опрокинется назад и сломает себе шею? Протянув руку, я закрываю ноутбук.

– Я не смотрю, – заверяет Ви, неожиданно перестает крутиться на кресле и пристально смотрит на меня. – Ты гадаешь, почему я заявилась сюда так издалека, да?

– Ты здесь не ради Ланни?

Она улыбается. В этой улыбке есть какая-то неправильность, заставляющая меня напрячься.

– Не-а, – отвечает я. – Ну, мне, конечно, нравится Ланта, она ужасно милая. Но я хотела кое-что сказать мисс Проктор.

– Ясно. И что же?

– Ты не мисс Проктор, – возражает Ви.

– Ви, у меня был хреновый день, я жутко устал и не хочу сейчас выслушивать всякую чушь. Просто выкладывай, что хочешь сказать.

Она окидывает меня взглядом, потом кивает.

– Это насчет Вернона Карра. Помнишь того типа, у которого было укрепленное поместье возле Вулфхантера? Ну, того владельца гаража?

Глава секты и полный, абсолютный мерзавец.

– И что насчет него?

– Я знаю, где он.

Я искренне не знаю, верить ей или нет. Выглядит она достаточно хитрой. И я качаю головой.

– Сообщи в ФБР, это они его разыскивают.

– Я так понимаю, что за это полагается вознаграждение. Но мне его не дадут, я еще не совсем взрослая. Но ты мог бы получить его и передать мне…

Я слишком устал для всего этого. Слишком беспокоюсь за Гвен, Ланни и Коннора.

– Мы не копы, не агенты, и я не собираюсь лгать ФБР в твою пользу. Ладно, Ви? Давай ты останешься здесь до приезда Гвен, а потом мы поговорим о том, что делать дальше. Больше я ничего не могу тебе предложить. Что скажешь?

– Хреновое предложение, – резко отвечает она. – А ты – изрядная скотина, Сэм.

– Когда надо – да. Но в основном я сейчас слишком устал, чтобы смягчать ситуацию и выбирать слова. – Я жду, что она уйдет. Но она не уходит и снова принимается крутить свое кресло, только на этот раз медленнее. – Ви, мне нужно сделать несколько звонков. Ступай.

– Погоди минутку. – Она снова разворачивается ко мне лицом. – А если я скажу тебе, что старина Верни сбежал, чтобы заявиться к патеру Тому?

– Я даже не знаю, кто это, так что…

– Ты много чего не знаешь, да? Все в Вулфхантере знали про патера Тома.

– Почему?

– Потому что он начинал там. Это он основал там Собрание.

– Церковь?

– Некоторые так это и называют. – Ви кивает. – Это то, чем занимался Карр, когда их там всех перестреляли. «Собрание» – это сокращение от «Собрание Святых», то, что создал патер Том. Вполне сойдет за причину, по которой неплохо бы отыскать Карра. И то, где сейчас патер Том.

Не церковь. Секта. Я так и не узнал название группы, действовавшей во владениях Карра, – и даже того, было ли у нее какое-либо название. И… Гвен сейчас тоже выслеживает некую секту. Неожиданно заинтересованный, я подаюсь вперед.

– Подожди, разве это не Карр основал ту секту, которая обитала в его поместье?

– Нет, просто управлял ею. Ее основал патер Том, но потом уехал. Нашел место получше, где больше фанатов. Он не хотел оставаться в Вулфхантере. А кто бы захотел?

Законный вопрос.

– Значит, ты знаешь, куда патер Том перенес свою секту?

Ви пожимает плечами и впервые отводит взгляд. Теребит ткань своих штанов. Она нервничает – а ведь Ви Крокетт не нервничает никогда.

– Мне ты можешь сказать.

Ви снова вскидывает на меня глаза, и я вижу, как она снова замыкается в себе.

– Я об этом ничего не знаю.

– Ты сказала, что знаешь, где находится Карр.

– Да, но я же тебе сказала – он с патером Томом! Я не знаю, где это на карте!

– Ты уверена, что говоришь правду?

– Потому что я врунья, да? – вопрошает Ви и резко вскакивает на ноги. Взгляд ее и без того заставляет нервничать, а когда она зла – так и еще в большей степени. И сейчас она, кажется, способна прожечь им дырку во мне. – Отлично, я врунья! Да пошел ты, с меня хватит!

Так же неожиданно, как и пришла, Ви выбегает из кабинета и захлопывает за собой дверь. Я опускаю голову на руки и зажмуриваюсь от разочарования. Головная боль усиливается. Мне нужно понять, в какую игру играет Ви. Она умная девочка, но при этом опасна.

Пара таблеток обезболивающего и холодный душ отчасти возвращают мне силы. По крайней мере, мне уже не так хочется спать, хотя голова все еще болит. Я делаю еще кофе и пью его, потом понимаю, что не знаю, куда делась Ви. Или Ланни, если уж на то пошло. Стучусь в закрытую дверь комнаты Ланни.

– Да? – отзывается она. – Я не одета!

– Ви у тебя? – спрашиваю я.

– Нет, она в гостиной.

В гостиной Ви нет. Как и во всем остальном доме. Я ищу методично, комната за комнатой, заглядываю даже в шкафы. Во все места, достаточно большие, чтобы она могла укрыться.

Когда я проверяю сигнализацию, та оказывается отключенной, и я быстро включаю ее заново. «Твою мать!» Я знаю, что прикрывал панель, когда набирал шифр, так как же она…

А потом осознаю: я машинально повесил ключи от внедорожника на вешалку у двери… а к брелоку был прицеплен пульт дистанционного контроля. Ей требовалось только нажать кнопку. А я пропустил характерный писк, потому что в это время принимал душ.

Когда Ланни открывает дверь, я проверяю и ее комнату, но никаких признаков присутствия Ви здесь тоже нет. Она исчезла. Свою дорожную сумку забрала с собой. Она не намерена возвращаться.

– Что ты ей сказал, Сэм? – Ланни сердито смотрит на меня. – Это из-за тебя она ушла?

– Я сказал, что она может остаться. Я ее не прогонял.

– Но ты, должно быть, сказал ей что-то такое…

Может быть, я и виноват. Я надавил на Ви, и она умчалась отсюда с космической скоростью. Теперь я понимаю, что чего-то подобного и следовало ожидать от человека с таким сочетанием агрессии и травмы. Я подобрался слишком близко к чему-то, что ее пугает или причиняет ей боль. Как бы то ни было, инстинкт велел ей бежать.

– Мы должны найти ее, – говорит Ланни. Я останавливаю ее, когда она направляется к двери. Едва успевает набрать шифр, я снова включаю сигнализацию и меняю при этом код. – Сэм!

– Нет, – отвечаю я. – До возвращения твоей мамы – нет. Ты никуда не пойдешь.

– Мы должны…

– Ланни. Мы никуда не пойдем. Хватит.

У нас нет времени на Веру Крокетт и ее то ли выдуманные, то ли правдивые истории.

Я не ожидаю, что Ланни не послушается меня. Это ошибка с моей стороны, потому что она бросает на меня злобный взгляд и широко распахивает входную дверь. Сигнализация начинает выть, я быстро отключаю ее, но к этому моменту Ланни уже мчится вниз по склону. А бегает она очень быстро.

«Черт бы тебя побрал, девчонка!»

Я закрываю и запираю дверь и бегу следом за Ланни, но она добегает до опушки, и через пару минут я теряю ее из виду. Если она не хочет, чтобы я ее нашел, я ее и не найду. Поэтому я останавливаюсь, достаю свой телефон и активирую приложение отслеживания.

Она уже отключила его на своем новом телефоне. «Черт!»

Во всем мире не хватит кофе, чтобы компенсировать усталость этого дня.

– Ланни! – кричу я. – Выходи! Не делай этого. Не сегодня.

Я знаю, что она слышит меня. Но ответа нет. Разворачиваюсь и направляюсь обратно к дому. И сразу же замечаю что-то среди деревьев с другой стороны. Блеск стекла. Это может быть объектив камеры, и моя первая мысль – опять репортеры. Черт, только не сейчас…

Но потом я осознаю́, что в тени деревьев практически неподвижно сидит человек – молодой мужчина с клочковатой бородой в дорогом камуфляжном комбинезоне расцветки «осенний лес». Вероятно, кто-то из клана Бельденов.

В следующий миг до меня доходит, что он смотрит на меня через оптический прицел винтовки.

Я не думаю. Просто разворачиваюсь и пластом бросаюсь на землю, прячась за самым толстым древесным стволом в окрестностях.

А потом вижу, как из кустов вылезает Ланни и направляется в мою сторону. На щеке у нее красная царапина, в волосах застрял сухой лист. Я кричу без слов и сбиваю ее с ног, прижимая к куче опавших листьев, потому что если ее подстрелят из-за меня…

Но выстрела не следует.

Ланни визжит и лупит меня кулаками, пока я не откатываюсь в сторону, потом ползу по-пластунски туда, откуда можно снова увидеть засидку человека, целившегося в меня.

Но он исчез. Просто исчез, как будто его и не было.

Ланни вне себя от злости, но я вталкиваю ее в дом, хватаю свой пистолет и иду проверить место засады. То, что я там нахожу, убеждает меня – мне не почудилось. Там лежит распечатанная на принтере фотография: я стою на крыльце и разговариваю с Гвен. Должно быть, снимок сделан совсем недавно, не более двух недель назад – я вижу возле крыльца груду опавших листьев, которую сгреб девять дней назад.

Надпись на фотографии гласит: СКОРО.

На само́м листе, прямо поверх моего лица, лежит остроконечный винтовочный патрон.

16. Гвен

Тюремная камера вызывает у меня яркие воспоминания о том, как меня арестовали в день разоблачения Мэлвина. Меня держали в тюрьме довольно долго, прежде чем наконец предъявить обвинения. Воспоминания эти неприятны, и я стараюсь напомнить себе, что то время позади и что сейчас ситуация другая. Но пока я сижу за решеткой, мне все еще приходится применять все свои упражнения по преодолению паники, которая буквально ломится в мой разум. И они почти срабатывают.

К тому времени, как меня вызывают на заседание суда, я как-то ухитряюсь вынырнуть из пучины непроглядного отчаяния, грозящего поглотить меня, преодолеваю приступ паники и желания драться или бежать. Возможно, я все же добилась успеха.

Но нет. Потому что маленький зал суда битком набит репортерами. Мне следовало понимать, что так и будет; несомненно, объявление было сделано заранее, а еще с момента суда над Мэлвином мое имя служит для СМИ лакомой приманкой. Я справляюсь и с этим – по крайней мере, мне так кажется, пока я не вижу дружелюбное лицо Джи Би Холл и не ощущаю, как у меня начинают подкашиваться ноги. Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что причиняет боль. Я пошатываюсь, и судебный пристав кладет руку мне на плечо, чтобы поддержать меня. Это женщина крупного телосложения, на полголовы выше меня, и она окидывает меня встревоженным взглядом.

– Вы в порядке?

– Все хорошо, – отвечаю я ей, хотя это далеко от истины.

Пристав проводит меня через деревянные воротца к месту ответчика, где за столом стоит мой адвокат, изучая содержимое папки с бумагами. В адвокаты мне назначили пухлого афроамериканца с тройным подбородком в старом костюме; он приветствует меня с профессиональным спокойствием, вид у него чертовски уверенный. Я выдержу это. Я проходила подобное и прежде, когда меня обвинили в пособничестве Мэлвину. Обвинили и оправдали. Я пережила это, стоя в зале, полном кричащих, разъяренных людей, которые питали ко мне неподдельную ненависть. Я, несомненно, выдержу.

То, что мне хочется сжаться в комок и неудержимо завыть, потому что я не хочу снова проходить через все это, к делу не относится. Я придаю лицу бесстрастное выражение и киваю своему адвокату так же сдержанно-профессионально. Он пожимает мне руку, и я сажусь. Мужчина усаживается тоже, немного чересчур резко.

– Все должно пройти быстро, – говорит он. – Они обвиняют вас в нападении и похищении. Полагаю, вы заявите…

– Я невиновна.

– Хорошо, значит, все просто. Вы что-нибудь еще хотите мне сказать?

– Это полная фальшивка.

– Вполне неплохо.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Джи Би Холл, которая заняла место прямо позади меня. Она выглядит сейчас как никогда сурово: пожилая бледнолицая женщина, одетая в пугающе-строгий брючный костюм; никакого макияжа, короткая стрижка; весь ее облик излучает профессионализм и силу.

Джи Би подается вперед. По обе стороны ее пристроились журналисты, но она уверенно игнорирует их.

– Привет, – говорит она. – Я надеялась, что дело будет закрыто до суда, но окружной прокурор – козел, желающий погреть руки на твоей известности, пока это возможно. Ты в порядке?

Я не в порядке, однако киваю ей и отвечаю:

– Спасибо, что пришли.

– Нет проблем. Как только это закончится, я вытащу тебя отсюда.

Мы разговариваем тихо, и хотя те два репортера тоже подались вперед и пытаются нас подслушать – втайне, разумеется, – но гул голосов, стоящий в зале, играет нам на руку.

– Что насчет Кэрол? Ее взяли под стражу?

– Боюсь, нет. Они взяли с нее показания, но как только отвернулись, она испарилась. Кстати, по адресу, который она им дала, находится винный магазин. Они знают, что промахнулись в этом деле. К тому же экспертиза показала, что ее история шита белыми нитками.

– Но они все же решили продвигать это дело?

Джи Би пожимает плечами.

– Наш бесстрашный прокурор жаждет получить внимание прессы перед грядущими выборами. Он хочет, чтобы его считали стойким борцом с преступностью, а твоя связь с серийным убийцей привлекает внимание к этому делу. Просто политика. По моим сведениям, через двадцать четыре часа они намерены снять все обвинения. Втихомолку. Об этом упомянут разве что на последних страницах газет, а потом дело будет похоронено в архивах.

Я хочу сообщить, что думаю обо всем этом, но уже слишком поздно. Входит судья, мы все встаем, и начинается сухой процесс. Мой адвокат, по крайней мере, пытается оспорить сумму залога, но все заканчивается быстро. Он знает, что это политический заказ, и через десять минут заседание закрывается. Установлена сумма в 50 тысяч долларов. Когда меня уводят, Джи Би уже направляется к секретарю, чтобы оплатить залог.

Еще через час меня выпускают, передав под ее попечение. Едва мы оказываемся за воротами тюрьмы, я вдыхаю свежий воздух и чувствую, как меня начинает трясти. Мне приходится опуститься на ближайшую скамью. Джи Би спокойно ждет, сидя рядом со мной.

– Послушай, – говорит она наконец. – Ты отлично поработала, Гвен. Ты не виновата, что эта пройдоха обошла тебя. Все указывает на то, что эта Кэрол – чертовски ловкая мошенница.

Я сглатываю тревогу, подкатившую к горлу.

– Как вы думаете, в этих рассказах про секту есть какая-то истина? В том, что она от них сбежала?

– А ты как считаешь?

Я не знаю, действительно ли Кэрол просто изображала сектантку – с Библией и в строгих одеждах, – или это в какой-то степени было правдой. И если она была настолько ловкой мошенницей, то почему так испугалась при виде «дома на колесах»? Ее ужас выглядел совершенно непритворным.

– Да, я думаю, что некое зерно истины во всем этом есть. Она поведала мне о секте, которая занимается проповедями и вербовкой новичков, разъезжая на «автодомах». Вы когда-нибудь слышали о чем-то подобном? Или, возможно, о некоем патере Томе, возглавляющем такую секту?

– Мне это ни о чем не говорит, но я могу поспрашивать. К несчастью, религиозные секты всегда в моде. – Джи Би искоса смотрит на меня. – У тебя есть что-нибудь еще для работы?

– Да. – Я делаю глубокий вдох. – У вас есть ручка?

Она дает мне ручку, и я дрожащей рукой записываю пять имен, которые Сэм назвал мне вчера ночью.

– Ладно, и что же это такое?

– Возможно, тут есть некая связь, – говорю я. Джи Би, хмурясь, смотрит на список. – Эти молодые люди тоже бесследно пропали. Кажется, Реми был не единственным.

– Господи… ты что, хочешь сказать, что все они вступили в эту секту?

– Если и вступили, то, возможно, не по своей воле, – объясняю я. – И, судя по тому, что сказала Кэрол – если мы можем верить хотя бы одному ее слову, – их, вероятно, уже нет в живых.

Джи Би явно потрясена. Я тоже это чувствую. Это все равно что разбить скорлупу яйца – и увидеть хлынувшую оттуда массу пауков.

– Я проверю, – говорит она. – Если это правда, возможно, это больше, чем мы можем откусить.

– Вы не проверяли ту некоммерческую организацию, которая нас наняла?

– Да. Это религиозная группа, именуемая «Международный союз Всех Святых». Ниточки ведут к деловому центру, который оказывает административные услуги мелким организациям, некоторые из которых кажутся мне весьма сомнительными. Не знаю, зачем они…

Я вдруг перестаю слышать ее голос, потому что ощущаю резкий укол осознания и жгучий прилив тревоги. «Международный союз Всех Святых». Все эти отмеченные фразы относительно святых. Цитата на переднем форзаце Библии. Слова Кэрол о том, что Реми теперь со святыми.

Это не может быть совпадением. Но зачем, черт побери, им нанимать кого-то для расследования исчезновения Реми, если они его и похитили?

«Потому что они знают, что мы его не найдем. Они хотят найти Кэрол». Черт возьми, нас отыграли втемную… Кэрол знала, что кто-то будет ее искать. Это не совпадение, что они нашли ее на автовокзале, – это я нашла ее для них. Она сбежала, потому что знала это.

Кэрол известно что-то, чему они не могут позволить выплыть наружу.

– Гвен? – спрашивает Джи Би, и я снова возвращаюсь к реальности.

Пересказываю начальнице свою теорию и вижу, как по мере осмысления лицо Джи Би мрачнеет.

– Эти ублюдки нас использовали.

– Я больше не могу искать Кэрол, – говорю я. – Но, может быть, кто-то другой может. Пусть они сосредоточат внимание на мне, а вы найдете Кэрол и доставите в безопасное место.

– Как? Она вряд ли поверит мне больше, чем тебе. Или кому бы то ни было еще, насколько я понимаю.

В словах Джи Би есть резон. А ответа у меня нет, и это раздражает. Я отчаянно хочу узнать, что случилось с Реми, но при этом должна держаться подальше от Кэрол. По крайней мере, сейчас.

Я вздыхаю.

– Просто попытайтесь, ладно? Кстати, прошу прощения, что вам пришлось платить за меня залог. Я вам очень признательна.

– А, это… Пустяки. Мне приходилось вытаскивать своих людей из куда худших ситуаций. Но постарайся некоторое время не влипать в неприятности, хорошо? Это дело скоро будет закрыто: окружному прокурору нужна лишь небольшая шумиха в прессе, а потом он тихонько спустит все на тормозах. Я еще немного глубже копну «Международный союз Всех Святых», особенно его корпоративных исполнителей. Там может быть что-то еще. И исследую остальные случаи исчезновений. Но тебе надо домой.

– Машина, которую я арендовала, все еще стоит возле отеля.

– Я отвезу тебя в Стиллхауз-Лейк, а один из моих местных ребят отгонит машину обратно в пункт аренды. Договорились?

Мысль о том, чтобы оказаться дома, в кругу семьи, кажется мне обещанием рая.

– Договорились, – соглашаюсь я. – Спасибо.

Когда мы подходим к вместительному седану Джи Би, она останавливается и открывает багажник. Там лежит солидный с виду переносной сейф-коробка. Она достает его и протягивает мне вместе со связкой маленьких ключей.

– Это тебе на некоторое время. Поскольку копы не отдадут твой пистолет, пока дело не будет закрыто, а я не хочу, чтобы ты разгуливала вообще без оружия. Посмей только его потерять – и тебе конец.

Она не шутит, и я киваю, потом забираюсь на пассажирское сиденье и открываю коробку. Внутри лежит симпатичный «Браунинг» калибра 9 мм и патроны к нему. Есть даже кобура, пристегивающаяся к поясу. Я предпочитаю наплечную, но сейчас я признательна за что угодно. Вешаю пистолет на правый бок, и его тяжесть слегка ослабляет напряжение, скопившееся у меня внутри.

«Над этим нужно поработать», – думаю я. Мне очень хочется, чтобы оружие было инструментом моей работы, а не мерой безопасности. Но, учитывая мое прошлое, мне предстоит еще долго и трудно лечиться от этого желания.

До Стиллхауз-Лейк полтора часа езды, и мы прибываем туда уже в темноте. Я чувствую, как усталость охватывает меня, подтачивает мои силы, и когда Джи Би выруливает на подъездную дорожку к моему дому, я уже откровенно зеваю. Наружное освещение включено, в окнах горит свет, и при виде этого меня затапливает теплая волна облегчения. Всё в порядке. Перед домом припаркован внедорожник, значит, они добрались сюда без происшествий.

Всё будет хорошо.

Я еще раз благодарю Джи Би, и она направляется обратно в Ноксвилл – домой, а может быть, и в офис. У этой женщины неисчерпаемые запасы энергии. А вот у меня сейчас – нет. То, что мне снова пришлось пройти через тюремное заключение и суд, совершенно вымотало меня – физически и эмоционально.

Когда Сэм открывает дверь, я буквально вцепляюсь в него и делаю глубокий судорожный вдох.

– Эй, – шепчет он мне в волосы. – Эй, всё в порядке. Заходи.

Мне нужно собраться с силами, и я делаю это, потому что Ланни и Коннор тоже стоят рядом и явно тревожатся. Я обнимаю их обоих, сглатывая слезы – на вкус как кровь, потому что горло у меня пересохло и болит от попыток сдержать рыдания. Но все равно улыбаюсь, целую обоих своих детей в лоб и говорю им, что люблю их, – и это правда, я люблю их каждой частицей своей сущности.

И тут на меня сыплется целый град сведений.

– Мам, Ви убежала, а в лесу был человек с винтовкой, – сообщает Ланни, – и Сэм пошел за ним, и…

Названное между делом имя «Ви» заставляет меня поднять руку.

– Погоди, – говорю я. – Ви? Вера Крокетт?

– Ну… да. – Ланни застигнута врасплох, и я понимаю, что Сэм уже знает эту часть истории. Ланни просто забыла, что я-то не знаю. Я смотрю на него, и он продолжает повествование.

– Оказывается, Вера явилась сюда и общалась с Ланни, – говорит он. – Она сбежала из своей приемной семьи.

Я не знаю, что сильнее тревожит меня: появление Ви или то, что Ланни не сказала мне об этом. И то, и другое – плохой признак.

– Ви же должна была поехать к своей тете, разве не так?

– Ну, она не поехала, – отвечает Ланни. Она сидит, сложив руки на груди, выпрямив спину и вскинув голову. Поза защиты и агрессии одновременно. – Ее тетя не приняла ее. И она попала в приемную семью, и это было ужасно. Поэтому она пришла сюда, потому что… потому что хотела быть рядом с людьми, которых она знает.

Я понимаю, что в этой истории много умолчаний. Но у меня нет времени на то, чтобы добывать информацию. Я смотрю на Сэма.

– Она хотела поговорить с кем-то, кому она доверяет, чтобы через него передать некие сведения в ФБР, – объясняет тот. – За денежное вознаграждение. Я отказался.

Ланни изумленно приоткрывает рот и резко поворачивает голову, чтобы взглянуть на него. Сейчас она выглядит так, словно получила удар в солнечное сплетение – на ее лице отражается шок, боль и неверие в то, что кто-то мог ее так предать. Руки ее бессильно опускаются. Она этого не знала. Ви не говорила ей.

Вероятно, она сказала, что пришла сюда только ради нее. И это вызывает у меня желание как следует тряхнуть эту девицу за то, что она причинила моей дочери такую боль.

– Какие сведения? – спрашиваю я у Сэма.

– Она утверждает, будто знает, где прячется Вернон Карр. – Он пожимает плечами. – Не знаю, может быть, она говорит правду…

«Вернон Карр». Я хорошо помню его: желчный тощий старик, не брезговавший похищением детей, издевательствами над женщинами и убийством. У него в Вулфхантере была своя маленькая секточка. Жуткая секточка, надо сказать.

Потом Сэм говорит:

– Ви считает, будто он нашел убежище в более крупном ответвлении той же секты, что и та, которую он возглавлял в Вулфхантере. Она говорит, что эта секта называется Собрание Святых.

Сэм продолжает рассказ, но я уже не слышу его: в ушах у меня нарастает высокий гул, сердце ускоряет биение до болезненной частоты. Святых. Для поисков Реми Лэндри нас нанял «Международный союз Всех Святых». И в Библии, которую носит с собой Кэрол, отмечены звездочками фразы, в которых говорится о святых. Я слышу, как ее голос шепчет: «Реми со святыми».

Я облизываю губы и снова сосредотачиваю внимание на Сэме.

– Откуда она это знает?

Он хмурится и склоняет голову набок.

– Ты имеешь в виду – откуда Ви знает, где находится Карр?

– Да.

– Не думаю, что она действительно это знает. Она говорила обиняками, но не назвала мне точное место. Она сказала, что секту в Вулфхантере основал некий патер Том, который потом забрал большинство своих последователей и создал собственное отделение, побольше. Так что, возможно, Ви просто предполагала, куда мог деться Карр. Держу пари, она не знает точно, где это. Но насчет патера Тома она не соврала.

Патер Том. П.Т.

– Думаю, кто-то в Вулфхантере сказал ей, где находится Карр, – говорю я и встаю. – Сэм, кто-то сказал ей это. И они знали, что она направится к нам. Может быть, даже предложили ей это сделать…

– Эй, эй, Гвен, успокойся! О чем ты говоришь?

– Что-то тут очень не так. Нам нужно уезжать, – быстро произношу я. – Немедленно. Сию минуту. Ланни, Коннор, хватайте свои выживальные сумки.

Я возвращаюсь к нашей старой терминологии; с того момента, как я воссоединилась со своими детьми, и до того, как мы осели в Стиллхауз-Лейк, я неизменно настаивала на том, чтобы у них были упакованы дорожные сумки со всем необходимым, на тот экстренный случай, если нам придется срочно эвакуироваться. Выживальные сумки. Мы еще смеялись над тем, как звучит это «выж-ж-живальные» – словно жужжание насекомых. На сумке Ланни мы нарисовали божьих коровок, а Коннор украсил свою изображениями жуков-носорогов и считал, что это ужасно круто.

Мои дети просто сидят, переглядываются, потом Коннор говорит:

– Э-э… а у нас их нет. Я имею в виду, мы живем тут уже долго, и мы не думали… мы думали, что нам они больше не понадобятся.

О господи! Я прижимаю к своим воспаленным глазам основания ладоней и делаю глубокий вдох. Я не могу сейчас удариться в истерику. Я должна сохранять спокойствие. Но мы сейчас под угрозой.

– Хорошо, – говорю я, слыша в своем голове нотки фальшивой бодрости. – Нам нужно собираться и уезжать. Сегодня. Сейчас.

– Мама… – произносит Ланни. – Что случилось? Почему? Мы же только-только приехали домой.

Я кричу:

– Кому было сказано?

Я никогда не кричу на своих детей и вижу, как сейчас они оба вздрагивают. Это рвет мне душу, но, по крайней мере, оба начинают шевелиться.

Сэм тоже встает и спрашивает:

– Гвен, какого черта?

– Они придут за нами, – говорю я ему. – Они использовали меня, чтобы добраться до Кэрол. Возможно, она уже у них. Но они навели на нас Ви. Они хотели, чтобы мы прошли по этому следу до самого Собрания Святых, но мы этого не будем делать. Нам нужно уехать отсюда.

– Слушай, это какая-то бессмыслица. Может быть, нужно просто сесть и обдумать…

Теперь я уже кричу на него:

– Здесь опасно!

В его представлении, я действую иррационально. И может быть, он даже прав. Может быть, я схожу с ума. Но я помню, как Реми вышел погулять – и бесследно исчез, словно растворился в ночи. Как и все эти молодые парни. Я помню ужасы, которые видела в Вулфхантере. И я не хочу быть здесь.

Сэм делает шаг ко мне. Навстречу моему хаосу, ярости и страху. Он касается ладонями моего лица, и это прикосновение немного успокаивает меня. Уравновешивает меня. Я стараюсь выровнять дыхание, а он смотрит мне в глаза.

– Гвен, если ты хочешь уехать, значит, мы уедем. Без вопросов.

Я так признательна ему за это, что в горле от облегчения встает удушающий ком. На одну драгоценную, теплую секунду я обмякаю в его объятиях и чувствую себя в безопасности. Знаю, что это иллюзия, но это помогает.

Потом отстраняюсь и говорю:

– Спасибо, что поверил мне.

– Всегда, – тихо отвечает Сэм. И я понимаю, что это правда. Он действительно верит мне. А ведь я не отвечала ему тем же самым – по крайней мере, не всегда. Он не требует от меня объяснений. Просто верит моим инстинктам. – Идем. Соберем вещи и уедем.

Я останавливаюсь, чтобы открыть оружейный сейф, спрятанный под диваном, и достать оружие, которое храню там. Беру запасные патроны из ящика, скрытого за книгами на полке. Все это отправляется в рюкзак. Что касается вещей, я просто беру пару смен одежды и белья и сую их поверх оружия. Неважно, как выглядят эти вещи – футболки, брюки, нижнее белье… Сойдет. Сэм кладет в пакет гигиенические принадлежности и перебрасывает его мне, чтобы я уложила это в сумку, а сам направляется к своей части гардероба.

Пять минут.

Ланни и Коннор успели раньше нас, и это просто потрясающе. Я как раз застегиваю рюкзак, когда Сэм на секунду замирает и говорит:

– Черт, я забыл тебе сказать. Там, на дороге, полицейская машина; они хотят отвезти нас в участок. Ланни нужно дать показания о том, что произошло на Смертельном Камне.

– Мы не поедем, – отвечаю я. – Они ее не арестуют, Сэм. По крайней мере, не сегодня. И мы можем позаботиться об этом завтра.

Сейчас я слишком испугана. Это нутряной, глубокий страх того, что все, все вот-вот пойдет вразнос. Если Собрание Святых полагает, будто я знаю, где находится Кэрол, они придут за нами. Или просто явятся, чтобы отомстить. Или узнать, что нам известно.

Или по любой из тысячи других причин. И я знаю, что не могу рисковать жизнями своих родных, оставаясь здесь, – ведь даже хладнокровная Кэрол боится этих людей. Я хочу охотиться на них. Я не хочу, чтобы они охотились на меня. Стиллхауз-Лейк больше не кажется мне безопасным. Это место кажется мне ловушкой.

– Хорошо, – говорит Сэм. Еще один дар доверия. Потом он берет рюкзак.

Я слышу звонок в дверь, и меня пронзает невероятный ужас. Сдвигаю кобуру с одолженным мне «Браунингом» так, чтобы она оказалась у меня на пояснице. Достав пистолет, становлюсь перед Сэмом.

– Ланни, – говорю я, когда она поворачивается ко мне, широко раскрыв глаза. – Открой убежище.

Она роняет рюкзак, который держала в руках, и бегом бросается, чтобы отодвинуть обеденный стол и стулья еще на фут от стены. Наша комната-убежище – которая уже была в этом доме, когда мы его купили, – не отличается роскошью, но зато она крепкая и надежная. Ланни открывает потайную дверь в стене и начинает набирать шифр. Я оставляю ее и подхожу к входной двери, чтобы выглянуть в «глазок».

На нашей подъездной дорожке припаркована патрульная машина нортонской полиции с мигающими красно-синими огнями, а на крыльце стоят двое офицеров в форме. Я не вижу их лиц – козырьки их кепи отбрасывают густую тень. Но форма выглядит настоящей.

– Ложная тревога, – говорю я Сэму и убираю пистолет. Слышу, как Ланни продолжает нажимать кнопки. Она делает это слишком усердно – похоже, ошиблась в шифре. – Ланни, брось, всё в порядке. Кеция прислала наряд; сейчас я отошлю их обратно, и мы уедем.

– Кеция очень настаивала на том, что Ланни должна немедленно дать показания, – предупреждает Сэм.

– И я собираюсь очень вежливо сказать им, чтобы проваливали ко всем чертям.

Отключаю сигнализацию и отпираю дверь. Это моя ошибка, но в течение нескольких долгих секунд я не подозреваю об этом. Все, что я вижу, – это форма… а потом я вижу их лица. У одного из них борода.

В Нортоне нет бородатых копов! Это жесткое правило. И форма им не по размеру. «Они ограбили настоящих копов».

Я тянусь за своим пистолетом, но уже слишком поздно. Первый из них начинает действовать в ту же секунду, как дверь открывается. Резким толчком распахивает ее и оттесняет меня назад; его пистолет уже у него в руках, в то время как мой – в кобуре. Он приставляет ствол к моему лбу и заставляет меня попятиться. Шок сотрясает меня, подобно взрыву, но помимо этого я чувствую еще ярость и страх, который пробегает по моим нервам и холодной лужицей собирается в желудке.

Я отступаю назад; человек в форме идет за мной, не отводя оружия от моей головы. Одно легкое нажатие на спуск, и меня не станет. Я хочу взглянуть на своих детей, но не осмеливаюсь. Я могу лишь молиться о том, чтобы они спрятались в убежище.

«О боже, Сэм…»

– Сэм! – резко говорю я и поднимаю руки. Это жест капитуляции.

А еще этот жест позволит Сэму увидеть кобуру с пистолетом, прицепленную сзади к моему поясу. Я нахожусь между фальшивыми полицейскими и Сэмом. Если он будет достаточно быстр…

Он быстр.

Я чувствую рывок за пояс своих джинсов, а потом Сэм делает шаг вбок и вскидывает мой пистолет.

– Брось оружие! – говорит он фальшивому копу. Я слышу угрозу в его голосе – она подобна волне жара, прокатившейся по комнате.

Но потом второй пришелец тоже ступает в комнату, и в руках у него дробовик. Он вскидывает его к плечу, и я почти ощущаю тот момент, когда Сэм производит расчет. Если он выстрелит, то ответный выстрел из дробовика сметет нас обоих. У них превосходство в огневой мощи. А я в заложниках.

Писк кнопок. Ланни все еще у двери убежища и собирается открыть ее. С моими детьми все будет в порядке.

– Эй, – говорит второй из фальшивых копов. – Ты, девчонка, прекрати. Подойди сюда, а то я вышибу им обоим мозги. А ты, урод, положи пистолет на пол и пни ко мне.

– Ланни, в убежище, живо! – рявкает Сэм. Я слышу, как плачет моя дочь. Она пытается. Я слышу частый писк кодового замка, который отказывается принимать введенный ею код. Когда-то я постоянно тренировала их, удостоверяясь, что она может ввести этот код даже во сне. Мы превратили это в игру.

Но это моя вина. Я перестала тренировать их. Перестала настаивать на постоянной готовности, осторожности, паранойе.

Я слышу, как писк умолкает.

Краем глаза вижу, как Ланни медленно направляется к нам, и осмеливаюсь бросить на нее короткий взгляд. Она плачет. Ее поднятые руки дрожат. Сэм издает короткое гортанное рычание, в котором звучит ярость и разочарование, и, когда второй фальшивый коп наставляет дробовик на Ланни, наклоняется и кладет пистолет на пол. Потом пинает его – слишком сильно, и оружие врезается в дальнюю стену позади мужчины с дробовиком. Но если Сэм хотел этим отвлечь их, это не работает. Мужчина не собирается поднимать пистолет – просто оставляет лежать там, куда тот отлетел.

Я не вижу Коннора. Я молюсь о том, чтобы он успел выскользнуть в коридор, и тогда он, может быть – может быть, – выберется из дома. «Беги, малыш. Беги».

Меня трясет от прилива адреналина, вызванного паникой, каждая клетка моего тела вопит от ярости.

– Что вам нужно?

«О господи!» Это я отключила сигнализацию. Это я впустила их в дом. Это я во всем виновата.

– Нам нужна девчонка, – отвечает человек, стоящий передо мной. Сначала я думаю, что он имеет в виду Ланни или даже Ви, но потом понимаю, о ком он говорит.

– Кэрол здесь нет, – отвечаю я. Опускаю руки, но ему это не нравится. Он вдавливает ствол мне в лоб с такой силой, что это причиняет боль, и я отклоняюсь назад и снова поднимаю руки. – Я не знаю, где она.

– У тебя десять секунд на то, чтобы сказать мне правду, или я прострелю тебе башку. Понятно? – рявкает он. – Она нужна мне, вместе с ребенком. Отвечай, где они, и останешься в живых. Соврешь – и умрешь.

Входная дверь все еще открыта, красно-синие отблески маячка озаряют пространство за его спиной, и в этих отблесках он выглядит то ангелом, то дьяволом. Но потом цветные переливы исчезают, и я понимаю, что теперь подъездная дорожка озарена светом фар. Ярких, высоко расположенных фар.

Я набираю в грудь воздуха, чтобы позвать на помощь, но останавливаюсь, чувствуя, как паника превращает мой позвоночник в лед. Звать на помощь нет смысла.

Это большой старый дом на колесах. Квадратный, выцветший от возраста.

Они вызвали подкрепление.

Третий человек – водитель «автодома» – входит в дом, закрывает дверь и прислоняется к ней.

– Эй, – говорит мужчина, держащий меня под прицелом, как будто я могла о нем забыть. – Смотри на меня. Считаю до десяти. Где Кэрол? Где ребенок?

– Я ничего не знаю ни о каком ребенке, – отвечаю я. И это правда. Я действительно не знаю. – Кэрол скрылась после того, как меня арестовали. Я понятия не имею, куда она сбежала.

– Четыре секунды, – говорит он.

– Я не знаю! – кричу я ему в полной безнадежности. Меня бесит, что после всего пережитого мной, моя жизнь закончится вот так. – Не трогайте мою семью!

Вот и все, что я могу сделать в эти последние несколько секунд, – просить пощадить их. Мне кажется, что моя кожа слишком тесна мне, слишком холодна, что она может лопнуть, словно кокон, и выпустить наружу всю тьму, скопившуюся внутри.

Время вышло. Я готова умереть.

Он не стреляет.

Он смотрит на меня убийственно-темным взглядом, потом поворачивается к человеку с дробовиком.

– Здесь должен быть еще и пацан. Иди найди его… Ты, шваль, живо встань на колени. – Он отводит пистолет и берет дробовик у проходящего мимо напарника, наставляя прямо на меня. – Живо.

Если б он собирался убить меня, то уже сделал бы это. Я рискую задать вопрос:

– Вы из Собрания?

Я словно ударила их всех мощным шокером. Они замирают и переглядываются.

– Это тебе Кэрол сказала? – спрашивает человек, держащий дробовик. Голос у него злой. – Встань на колени, женщина, и молись. Вы все, на колени, быстро!

Я опускаюсь на колени, все еще с поднятыми руками. Сэм ухитряется сместиться ближе ко мне; я чувствую, как в его теле вибрирует напряжение, потребность сделать хоть что-то. Но мы и так делаем что-то. Мы выигрываем время, чтобы Коннор мог сбежать и позвать на помощь.

– Отпустите мою дочь, – прошу я. – Пожалуйста. Она еще ребенок. Она никакого отношения к этому не имеет.

– Она достаточно взрослая, – возражает мужчина, и мне не нравится то, как он на нее смотрит – словно на кусок мяса на рынке. Если мне придется драться, я это сделаю, и одно движение в сторону моей дочери… Все мое тело содрогается от тяжелых, частых ударов моего сердца. Я напряжена, словно пружина, готовая мгновенно развернуться.

– Кэрол собиралась сесть на автобус до Пенсильвании, – быстро сообщаю я, и слова эти так резки, что мне кажется, будто они ранят мне язык.

– Лжесвидетель не останется безнаказанным, и тот, кто говорит ложь, погибнет, – отвечает человек с дробовиком. – «Притчи», глава девятнадцатая. – Он целится в меня, и я делаю резкий вдох. Страх раздирает меня, словно нож, вспарывающий кожу на спине. – Ты лжешь.

Теперь их всего двое. Тот, у кого дробовик, и тот, кто приехал на «доме на колесах» и подпирает теперь входную дверь. Третий ходит по дому и ищет Коннора. Я слышу, как он открывает то одну, то другую дверь.

Мне нужно выиграть время.

– Проверьте мой телефон, – говорю я. – Там есть сообщение.

– Бог взирает на тебя, женщина, – отзывается человек с дробовиком. Я вижу, как он обдумывает мои слова, и замечаю проблеск раздражения в его глазах. – Давай телефон. Быстро.

– Он в другой комнате, – лгу я. – В кабинете. На моем столе.

Если я смогу заставить их разделиться, может быть, мы получим шанс. Или хотя бы задержим их.

Человек, искавший Коннора, возвращается.

– Его там нет. Наверное, удрал через окно.

– Иди и найди его, – приказывает человек с дробовиком. Он среди них, несомненно, главный. Я вижу, как его подручный открывает дверь и выскакивает наружу. «Беги, малыш. Просто беги». – Ты! Ты тянешь время, – снова обращается ко мне главный. Тон у него неподдельно уверенный, и это пугает меня. – Я многое знаю о тебе, Гвен Проктор. Джина Ройял. И твой телефон не в кабинете.

– Он там.

– Ты в этом уверена? Потому что лжецы понесут кару.

Он достает из кармана своей формы телефон и набирает номер. Я отчетливо слышу негромкое жужжание из сумки, стоящей на кофейном столике. Я ничего не говорю. Не могу.

Он обрывает вызов, и мой телефон перестает жужжать. Мужчина поднимает дробовик к плечу, и я чувствую, как он целится. Это ощущается, как прожектор, направленный мне в лицо.

Входная дверь распахивается – это возвращается его сотоварищ. Сильный, жилистый и безжалостный.

Он поймал моего сына. Он прижимает нож к горлу Коннора. И я чувствую, как мои зыбкие планы рассыпаются в пыль, и остается только страх, судорожный и холодный.

– Отнеси его в машину, – приказывает главарь, не отводя от меня глаз. Я вскрикиваю и подаюсь вперед, протягивая руки. – Нам нужна Кэрол. Если хочешь получить своего мальчишку обратно, найди ее. Ты, она и дитя. У тебя на это два дня. – Он бросает на ковер рядом со мной маленький дешевый телефон, но я не могу оторвать взгляда от Коннора, которого тащат прочь. Бледность и страх на его лице, умоляющий взгляд… Я снова задушенно кричу, но прежде, чем успеваю вскочить и броситься в драку, главарь закрывает дверь, и я больше не вижу Коннора. – В этот телефон вбит номер. Позвони, когда найдешь ее. И лучше поспеши.

– Она убежала! – кричу я ему, испытывая безнадежность, ярость и ненависть к себе. – Кэрол сбежала, и я не знаю, где ее искать!

– Если ты этого не сделаешь, твой сын присоединится к святым, – говорит он мне. – Это честь для тебя. «Посвящай Господу всех первенцев, и каждый первенец мужеского полу из твоего скота принадлежит Господу» [11].

– Аминь, – с торжественной мрачностью отвечает второй мужчина.

Я намерена убить их всех.

Слышу, как снаружи доносится звук – протяжный вой, вспарывающий ночную тишину, – и мгновение спустя понимаю, что это. Мой сын нажал «тревожную кнопку» на своем брелоке.

– Мэл! – рявкает главарь. – Заткни этот шум!

Человек, стоявший у двери, открывает ее и выходит наружу. На долю секунды в дом врывается вой сирены, и главарь поворачивает голову, чтобы взглянуть в ту сторону.

Ланни выхватывает из кармана собственный брелок, и я вижу это. Сэм тоже видит. У нас есть одна попытка. Всего одна. И мы должны действовать сообща.

Ланни нажимает кнопку на брелоке; звук громок, словно взрыв шумовой гранаты, он точно лупит по голове молотком, но я приготовилась к этому. А вот фальшивый коп – нет.

Мы с Сэмом атакуем одновременно, в то время как Ланни перекатывается, прячась за диваном. Я кричу, но сама себя не слышу, звук сирены алыми вспышками пульсирует у меня в голове. Я двигаюсь быстро, но не знаю, достаточно ли я быстра. Мы с Сэмом обрушиваемся на него всем своим весом, помноженным на инерцию. Дробовик стреляет, но заряд лишь пробивает в потолке неровную дыру.

Главарь бьет прикладом Сэма по голове, и тот шатается. Он полностью открыт и вот-вот упадет; я изо всех сил пинаю врага и попадаю; выстрел, направленный в Сэма, летит в стену.

Сэм ударяется о кофейный столик и заваливается набок, словно пьяный. Он оглушен, но пытается встать и продолжить бой.

Я вижу свой пистолет, лежащий у стены, и тянусь за ним. Схватив его, перекатываюсь и прицеливаюсь в главаря – как раз в тот момент, когда он наставляет на меня ствол дробовика. Мы оба замираем. Визг сирены на брелоке Ланни так громок, что этот тип все равно не расслышит моих слов.

Но мы оба знаем, что, если даже я пристрелю его, он тоже успеет выстрелить и заряд дробовика разорвет мне грудную клетку.

Я сижу на ковре, спиной к двери. Я не ощущаю движения позади себя до последнего мгновения – а потом становится слишком поздно.

Что-то бьет меня по затылку с такой силой, что мир исчезает в белой вспышке, и я чувствую, как падаю, роняя пистолет. Все вокруг превращается в громкую мешанину…

Когда обретаю способность видеть, я лежу на полу, в голове пульсирует раскаленная докрасна боль, и я пытаюсь понять, что происходит. Пистолет лежит рядом, и я тянусь за ним, но чей-то ботинок отбрасывает его прочь.

Он удаляется – человек с дробовиком. Он уходит. Я ползу к пистолету, но все становится серым. Я лежу на ковре. Пистолета нет там, где он был.

Я вижу, как Сэм, бледный от ярости, испачканный кровью, бросается к двери. Мой пистолет у него. Он идет, чтобы отнять у них Коннора.

Ланни рядом со мной. Я вижу ее испуганное лицо, но ничего не слышу за воем сирены. Я не могу повернуть голову, собственное тело кажется мне тяжелым и холодным. Вой сирены становится глухим, размазанным, а потом… потом, несмотря на отчаянное биение сердца, несмотря на крайнюю необходимость встать и пойти за сыном, я погружаюсь в непроглядную черноту.

17. Гвен

Я прихожу в себя в алом тумане боли и первым делом пытаюсь ощупать то место на голове, где гнездится эта дергающая боль. Кто-то перехватывает мою руку. Я открываю глаза, но вижу лишь мешанину теней и контуров. Постепенно из них начинает складываться лицо человека, склонившегося надо мной. Это не Ланни.

Это Ви Крокетт. Она прижимает к моей голове холодную тряпочку, и когда я пытаюсь подняться, качает головой и заставляет меня лечь обратно.

– Нет, – говорит она. – Вам нужно отдохнуть, мисс Проктор.

– Коннор, – шепчу я и на этот раз сажусь, вопреки ее стараниям помешать мне. Мир вокруг меня кружится и смазывается, я давлюсь от невероятной головной боли. Так я сижу, дрожа, пока боль немного не утихает. – Где Коннор?

– Я привела помощь, – сообщает мне Ви. – Я услышала сирены, но сначала решила, что это копы. Здесь была их машина. Однако потом я увидела, как эти уроды волокут Коннора в свой «автодом», и поняла, что тут что-то не так.

– Где мой сын?

Ви откидывается назад и поднимает взгляд, и я понимаю, что Ланни держит руку на ее плече. Вид у моей дочери бледный, но решительный; наклонившись, она берет меня за руку и говорит:

– Мама, тебе нужно успокоиться. Ладно?

– Ты в порядке? – выпаливаю я в слепой панике, потому что если б ее ранили… но, судя по виду, она цела. По крайней мере, мне так кажется.

– Я не пострадала, – отвечает Ланни. – Мама… прости.

Ее нежелание говорить мне, что случилось, вызывает у меня новый приступ дрожи, на глазах вскипают слезы, жгучие, словно кислота.

– Они забрали Коннора, – говорит она. Я реагирую мгновенно, иррационально, пытаюсь действовать, встать, найти его. – Мама, мама! С ним все будет в порядке. Они не собираются причинять ему вред, просто… будут держать его у себя, пока ты не найдешь эту Кэрол, верно? И мы это сделаем. Мы ее найдем.

Ланни изо всех сил пытается сейчас быть взрослой. Она напугана до смерти и цепляется за Ви в поисках поддержки.

– Ты сказала, что привела помощь? – обращаюсь я к Ви и понимаю, что все еще не в себе – я не собиралась говорить это вслух. – Кого?..

Та указывает пальцем, и я поворачиваю голову. Я ожидаю увидеть Кецию, весь контингент нортонской полиции, но вместо этого вижу старика с густой белой бородой и холодными голубыми глазами.

Это Джаспер Бельден. Санта-Наркус всего Нортона и окрестностей. У меня галлюцинации. Иначе и быть не может. Но оглушительная головная боль, которую я тщетно пытаюсь прогнать, и металлический привкус крови во рту слишком реальны.

– Спокойно, – говорит Джаспер и поддерживает меня, когда я, шатаясь, пытаюсь подняться на ноги. – Не кипиши, женщина, успокойся!

От этой попытки пульсация в голове усиливается, мир становится серым, и мне приходится опираться на них всех, чтобы стоять прямо.

– Сэм, – вспоминаю я. – Где Сэм?

Я по-прежнему у себя в гостиной. Тишина так же оглушительна, как вой сирены – последнее, что я помню до того, как потеряла сознание. Дыры, пробитые дробью в стенах и потолке, выглядят ужасно. На коврике у двери виднеются пятна крови, но, я думаю, это моя кровь, а может быть, и Сэма. «Где он?»

Джаспер Бельден смотрит на меня со смесью бесстрастия и острой сосредоточенности.

– Я могу сказать только, что твой мужик пытался одолеть этих двоих, – говорит он. – Судя по следам, драка была та еще. Похоже, он сумел вломиться в фургон, но тот уже отъезжал. Так что, думаю, они забрали и его, и твоего сына.

Меня словно пырнули острой сосулькой в сердце. Я не могу дышать. «Сосредоточься! – мысленно кричу я себе. – Думай!» Но не могу. Высвободившись из рук Ланни, ковыляю к окну. Снаружи все еще темно. Полицейская машина по-прежнему стоит на дорожке, но кто-то выключил проблесковые маячки. Мой внедорожник и пикап Сэма припаркованы на прежних местах.

– Где полиция? – спрашиваю я. – Вы вызвали их?

– Нет, – отвечает Джаспер. – И ты тоже не станешь вызывать, если хочешь вернуть своих парней.

Не то чтобы я забыла о боли в голове – она просто вдруг теряет всякое значение. Я отбрасываю ее в сторону вместе со страхом. Страх лишь будет сковывать меня. Я поворачиваюсь лицом к Джасперу и говорю:

– Вы участвовали в этом. Вы говорили, что придете за нами.

Он крепкий старик, а я едва стою на ногах, но я все равно готова броситься на него. Должно быть, он это видит, потому что поднимает обе руки.

– Я не говорю, что между нами все было мирно, – отвечает он. – Но ты согласилась уехать отсюда, и я думаю, что ты собираешься сдержать слово. Я ни за что не стал бы красть твоего сына. Кто бы ни были эти люди, они не мои.

– Тогда почему вы здесь?

Бельден указывает на Ви.

– Вот эта девочка меня позвала, – поясняет он. – Она дружит с моим Олли. Она сказала, что у вас тут что-то творится. Мисс Проктор, у нас нет на это времени. Ваши соседи, может, и попрятались по домам, но сейчас наверняка звонят в «девять-один-один»…

– С чего бы вам помогать мне?

– Потому что вы живете здесь, мисс Проктор. Вы – наши соседи. А эти чужаки пришли, чтобы причинить вам вред. – Он улыбается. Это холодная улыбка, и я вижу под ней оскал хищника. – И кроме того, у нас есть шанс заключить сделку. Я помогу вам найти этих мерзавцев, а вы попросите свою дочку сказать, что мой сын не имеет никакого отношения к тому, что произошло на Смертельном Камне – ну, с той раненой девицей.

– Полиция все равно вмешается, – напоминаю я ему. – Эти типы забрали у них машину и форму. Вы нашли настоящих полицейских?

– В багажнике их собственной машины, – отвечает он. – В одном белье и связаны, как индейки на День благодарения. Мой сын Джесс на всякий случай сделал несколько фото. Они в порядке. Но время идет, мисс Проктор. Лучше решить сейчас, нужна ли вам моя помощь.

Бельден смотрит на меня в упор, но я не могу ничего прочесть по его лицу. Пытаюсь взять ключи от внедорожника, но промахиваюсь.

Он качает головой.

– Нет смысла мчаться за ними, даже если ты сможешь вести машину и не вырубиться. Ты понятия не имеешь, куда они поехали. – Мне не нравится его улыбка и его взгляд, которым он одаривает меня. – А я вот знаю.

Я чувствую, как все мои мышцы напрягаются. Это больно.

– Куда?

– Услуга за услугу – так у нас делаются дела. Так вот, моя дочка Флорида – чертовски умная девочка. Ты что-нибудь знаешь о дронах?

– О дронах? – переспрашиваю я.

– Я послал своего Джесса проследить за тем «автодомом», и тот свернул на старую трелевочную дорогу, у которой даже названия нет. Флорида подняла дрона и посадила его на крышу «дома на колесах», прежде чем тот свернул с дороги. Так что мы сможем проследить за ним… или я могу сказать Флориде, чтобы она просто вернула дрона домой. – Он умолкает. Мы оба слышим приближающийся вой сирен. – Время вышло. Меня устроит и то, и другое.

Я с трудом сглатываю. Сейчас я чувствую себя хрупкой, словно все мои кости превратились в стекло. Я ранена. Боль в голове пульсирует с такой силой, что перед глазами мелькают алые вспышки. То, о чем он просит, ужасно. И я не могу решать за свою дочь. Это ведь ей придется лгать.

Я смотрю на Ланни, и она без малейшей паузы говорит:

– Я сделаю это. Что угодно, мама, лишь бы вернуть Коннора и Сэма. Я сделаю то, что он хочет.

– И весь ваш клан уедет, – добавляет Джаспер. – Когда это закончится, вы пакуете вещи и покидаете Стиллхауз-Лейк. Договорились?

Как и моя дочь, я не колеблюсь ни секунды.

– Договорились. – Протягиваю руку, и Бельден пожимает ее.

– Если это поможет успокоить вашу совесть – Олли никого не убивал. Он дурак, он умеет драться; возможно, время от времени он продает всякие таблеточки для приятного отдыха. Но он не хотел причинять вреда Кэнди. Это все тот идиот Бон.

Ланни покусывает губу и кивает.

– Это правда. Ну, то есть я в этом уверена. Бон сам признался.

Я подхожу и обнимаю ее, потом прижимаюсь лбом к ее лбу и шепчу:

– Прости, милая.

– Всё в порядке, – отвечает она. – Мы их найдем.

Джаспер что-то ворчит, но не высказывает никаких обещаний. Его телефон негромко звякает, он смотрит на экран.

– Наблюдатели говорят, что копы едут с той стороны озера. Вы расскажете им, что здесь произошло, но ни слова о нас и о дроне. Пусть ваша дочка изменит показания. Потом приходите к избушке, и отправимся на поиски ваших парней.

– К избушке?

– Кажется, вы называете это нашим логовом, – поясняет Бельден и фыркает, словно принимая это близко к сердцу. – В общем, я попрошу Джесса подождать и проводить вас, когда вы будете готовы. Приводите с собой Ви и Ланни, моя жена присмотрит за ними. Лучше взять с собой всякого-разного на пару дней.

– Если попробуете обдурить меня, Джаспер, я вас убью.

– Мэм, – отвечает он, – я понимаю, что вас сильно стукнули по тыкве, поэтому не буду на вас злиться. Гостеприимство – штука святая, и если уж я такое предлагаю, то только от всей души. Под моей крышей никому из вас не причинят никакого вреда, и я в этом клянусь.

Странно, но я ему верю. Он действительно оскорблен тем, что я могла подумать иначе. Южные обычаи. В некоторых отношениях они до сих пор совершенно непонятны мне. Но сейчас я просто признательна, что они есть.

– Мам, я хочу пойти с тобой, – заявляет Ланни. – Я хочу искать Коннора!

Я просто качаю головой. Я не могу допустить, чтобы моя дочь участвовала в этой драке, и она это знает. Но это не значит, что ей это нравится. Совсем не значит. И не значит, что это нравится мне.

Я даю Джасперу несколько минут, чтобы убраться подальше, потом звоню в полицию и сообщаю о вторжении в дом и похищении. Было бы странно, если б я этого не сделала. То, что я не вызвала их сразу, легко объясняется моим состоянием – я вполне могла прийти в себя и позже. Кеция и Престер мчатся сюда на всех пара́х и прибывают одновременно – сразу после патрульной машины. Их профессионализм и сочувствие подтачивают мое с таким трудом обретенное спокойствие. Я словно стою на тонкой стеклянной пластине над провалом, глубоким, как Гранд-Каньон, и с каждым моим движением по стеклу бегут новые трещины. «Пожалуйста, Сэм, – молюсь я в кратких паузах между вопросами. – Пожалуйста, останься в живых. Пожалуйста, присмотри за нашим сыном». Я знаю, что он так и сделает – если это в человеческих силах. Но мысль о том, что я могу потерять кого-то из них или даже их обоих… это убивает меня.

Ланни почти ничего не говорит полицейским, и мне кажется, что теперь, когда ей уже ничего не нужно делать, она впадает в еще более глубокий шок. Ви остается с нами – точнее, с Ланни. И я рада этому – сейчас моей дочери нужна поддержка.

Каждая уходящая секунда словно наждаком проходится по моему сердцу.

Я забрала телефон, который отдал мне вожак сектантов, и сейчас этот телефон как будто прожигает дыру в кармане моих джинсов. Я не упомянула о нем ни полиции, ни даже Кеции. Она настаивает на том, чтобы полицейский врач осмотрел рану у меня на голове, и я не очень-то сопротивляюсь, но в больницу ехать наотрез отказываюсь. Нет времени.

Через час к делу подключается полиция штата. Они собираются объявить тревогу – «Эмбер Алерт» [12] – по поискам моего сына. Я не очень-то хочу этого: я отчаянно боюсь, что если завяжется драка, то сектантам терять будет нечего. Но менее всего я желаю полностью полагаться на слово Джаспера Бельдена. Я просто опасаюсь, что, как и большинство фанатиков, эти типы из Собрания считают, что все равно попадут в рай, и если у них не будет другого выбора, решат погибнуть со славой и прихватить с собой всех, кого смогут.

Когда кто-то звонит на мой обычный телефон, я испытываю прилив облегчения. Хватаю его, вопреки всему надеясь, что это звонок от Коннора или Сэма, но на экране высвечивается совсем другое имя.

Это Майк Люстиг, фэбээровец, друг Сэма. Я снимаю трубку, и он спрашивает:

– Сэм пропал?

– Откуда ты знаешь?

– Друг из Теннессийского бюро расследований скинул мне уведомление. Они получили сигнал о похищении от полиции штата, и сейчас в вашу сторону выдвигается агент. Что тебе известно?

Я рассказываю ему под нетерпеливым взглядом полицейского. Люстиг – старый друг Сэма, безгранично верный друг, и его позиция в ФБР сейчас может оказаться нам очень кстати. Или нет. Зависит от того, где он и что делает. Но Майк выслушивает мой рассказ и говорит:

– Ты считаешь, что исчезновение Реми Лэндри связано с другими подобными случаями? И с сектой?

– Да, я так считаю.

– Ну, мы проверяли все эти случаи, но так и не смогли свести их воедино по каким-либо признакам. И никогда не слышали о какой-либо секте, связанной с этим.

– Я бы сказала, что сейчас у нас есть весьма солидная улика, учитывая то, что они забрали моего сына! – рычу я и сразу же жалею об этом: Майк не виноват в этом, я сама навлекла на себя все случившееся. – Ты чем-нибудь можешь помочь?

– У твоих детей с собой есть чипы отслеживания?

– На телефонах. – Старый телефон Ланни лежит на дне озера, но теперь у нее есть новый. Я всегда слежу, чтобы мои дети могли оставаться на связи. – Вы можете проследить телефон Коннора?

– Полиция штата попытается это сделать, мы им уже передали, но я помогу всем, чем сумею. Даже если телефон выключен, мы все еще сможем начать отслеживание. – Он делает паузу, потом его голос становится немного глуше: – Гвен, ты же понимаешь, как мало шансов на то, что этот телефон все еще при нем…

– Понимаю, – отвечаю я. Если у сектантов есть отработанная схема похищений, как я предполагаю, то они умеют методично заметать все следы. Вообще не оставлять следов.

Вот почему сейчас так жизненно важно соблюдать мое соглашение с Джаспером Бельденом.

* * *

Я ценю то, что пытаются сделать власти, но мне отчаянно не терпится поскорее закончить беседу с ними. Я разговариваю с Кецией; я все еще не могу сказать ей всю правду, но она соглашается взять у Ланни обновленные показания о происшествии на Смертельном Камне. Кеция не особо этим довольна и крепко давит на Ланни, но та даже не колеблется. Это даст возможность просить об освобождении или, по крайней мере, о менее суровом наказании для Олли Бельдена. Мне плевать, что случится с Боном – пусть хоть сгниет в тюрьме. Он в условия сделки не входил.

Как только власти – местная полиция, полиция штата и Теннессийское бюро расследований – заканчивают с нами, я говорю им, что мне нужно увезти Ви и Ланни в безопасное место, прочь отсюда. Они соглашаются – при условии, что я скажу им, куда направляюсь. Я спокойно лгу, что в мотель в Ноксвилле, и даю адрес, который нашла в Интернете. Ключи от дома я отдаю им. Мы уже собрали вещи, но я удостоверяюсь, что забрала все оружие, имевшееся в доме, особенно «Браунинг», который так и остался на месте сражения. После того как я демонстрирую его властям и соединяю их с Джи Би, дабы она подтвердила, что это оружие выдано мне по работе, мне позволяют оставить «Браунинг» у себя.

Джи Би спрашивает меня, что она может сделать, и я прошу ее бросить все доступные ресурсы на поиски Кэрол. Я не собираюсь передавать девушку сектантам, но хочу знать, где она находится. Если дрон Бельденов перестанет работать, мне может понадобиться запасной план.

Занятно, но полиция, похоже, верит мне не настолько, как следовало бы, с учетом того, что мы – жертвы нападения. Агент ФБР прослеживает меня до самого мотеля в Ноксвилле. Там я снимаю номер на ночь, и мы поднимаемся в свои комнаты. Я наблюдаю из окна, пока агент не уезжает, затем командую девушкам вернуться в машину.

Джесс Бельден тоже следит за нами. Это у него получается лучше, чем у агента; я заметила его грязный, неприметный внедорожник на выезде из Нортона, но он умело держался на самой границе поля зрения, а агент был слишком сосредоточен на нас, чтобы оглядываться назад. Когда мы садимся в наш внедорожник, машина Джесса уже стоит рядом с ним с включенным двигателем. Тот лишь кивает нам и обменивается с Ланни настороженными взглядами. Мне не нравится этот человек, однако он вполне вежливо обращается к нам:

– Спасибо, что помогли моему брату выбраться из передряги с копами. Он не хотел ничего плохого, чесслово. Бон слишком увлекся. Олли дурак, но он не злой.

Ланни настороженно кивает ему. Перемирие. Джесс подмигивает Ви.

– Хочешь прокатиться со мной, красотка? – спрашивает он ее.

Я искренне ожидаю, что Ви скажет «да». Все, что мне о ней известно – включая то, что она достаточно хорошо знакома с Бельденами, чтобы позвать их на помощь, – говорит в пользу того, что она согласится. Но Ви не соглашается. Она просто мотает головой и залезает на заднее сиденье внедорожника рядом с моей дочерью. Ланни берет ее за руку и отчаянно вцепляется в эту руку. Голова у меня по-прежнему ноет, но обезболивающие приглушили это ощущение до ровного негромкого гула.

– Ты в порядке? – тихо спрашиваю я у дочери, выруливая на дорогу следом за грязной машиной Джесса. – Ланни…

Она всхлипывает, вытирает глаза и отвечает:

– Конечно, мам, со мной все хорошо.

– Нет, не все хорошо, – возражает Ви. – И это нормально, Ланта. Тебе сейчас и не может быть хорошо, ты же это понимаешь, верно? Но ты не одна.

Ланни делает глубокий, рваный вдох и опускает голову на плечо Ви. Я моргаю, начиная по-новому рассматривать эти отношения – которые, я совершенно уверена, мне не нравятся.

– Как ты думаешь, с Коннором и Сэмом всё в порядке? – спрашивает меня Ланни. Дрожь в ее голосе заставляет меня забыть обо всех возражениях. Пока что.

– Я думаю, что Сэм сделает все возможное, чтобы так и было. – Это не ответ, но я не хочу лгать ей. Не на этот счет. – Солнышко, наверное, мне нужно отвезти тебя к Хавьеру и спросить, не позволит ли он тебе остаться у него, пока я…

– Вы думаете, что Бельдены могут ей сделать что-то плохое, – вмешивается Ви. – Но они не станут. – Голос ее звучит абсолютно уверенно, и я бросаю на нее долгий взгляд. – Они делают то, что нужно, но у них есть кодекс чести. Они не станут нарушать слово и обижать Ланту. Кроме того, я за ней присмотрю.

Как ни странно, но… я верю ей.

– Почему ты пришла, Ви? – мягко, без единой обвиняющей нотки, спрашиваю я. – Если честно? Что с тобой произошло?

Ви отводит взгляд. Для нее, вечно настороженной и ощетиненной, это можно приравнять к секундной слабости. Ее лицо не выражает ничего, а когда она отвечает, голос звучит совершенно нейтрально:

– В той приемной семье была девочка, младше меня. Сильно младше. Она… она убежала и попала в беду. – Ви сглатывает. – По моей вине. Она везде ходила со мной, обращалась со мной так, словно я – ее сестра. Но она мне не сестра, мы просто жили в одном доме, вот и всё, даже в разных комнатах Я сказала ей, что мы никогда не будем сестрами. – Ее сельский теннессийский акцент становится таким сильным, что последние слова трудно понять. Ви ненадолго умолкает, и я понимаю, что она плачет – по ее щекам ползут крупные, безмолвные слезы. – Я просто… я не могла оставаться там после этого. Я хотела быть… – Она не договаривает. Ланни обвивает ее плечи рукой. Ви делает глубокий вдох и раздраженным жестом стирает слезы с лица. – Я хотела быть сама по себе. Одна.

Я слышу, как снова смыкается ее броня – можно почти уловить металлический лязг пластин.

– Ви, – говорю я. – Ты не одна. Ты и не должна быть одна.

Ви – яростная, независимая, безумно нестабильная Ви – нуждается в том, чтобы о ней кто-то думал, и я о ней думаю. Я думала о ней с тех пор, как познакомилась с ней, хотя она не во всем мне понятна, а ее влияние на мою дочь тревожит меня.

– У тебя ведь была причина прийти к нам, и вовсе не из-за денежного вознаграждения, как ты сказала Сэму. Правильно?

Ви мотает головой, и я вижу, с каким усилием она выдавливает из себя улыбку.

– Но это крутая идея, а?

– Мне придется задать тебе вопрос, девочка, и я хочу, чтобы ты ответила на него честно. Ты знаешь, где действительно находится Вернон Карр? Где именно?

Потому что, если она знает, есть вероятность, что туда же отвезут Сэма и Коннора. Мы можем успеть туда первыми. Но я читаю ответ по ее лицу еще до того, как она высказывает его вслух.

– Нет, мэм. Я знаю, что он должен быть в убежище этого Собрания. Но что до того, где именно это… – Она мотает головой. – Мы не принадлежали к этой церкви. Мама всегда старалась держаться подальше от них и была ужасно рада, когда патер Том съехал из Вулфхантера.

– Ладно, – говорю я, скрывая разочарование. – Но я говорила искренне, Ви. Ты в безопасности. И ты не одна.

На этот раз Ви мрачно смотрит на меня, и это напоминает мне о том, что она не любит вранья.

– Пока – да. А что будет потом? Вы отправите меня обратно в ту приемную семью? Да им начхать на меня. Может, они и не заметили, что я удрала, разве что кормить теперь на один рот меньше…

Я не знаю, права ли она. Может быть, им есть до нее дело. Может быть, они безумно тревожатся за нее. Но я просто говорю:

– Ты останешься с нами, пока я не скажу обратное.

Ее взгляд смягчается, и я снова вижу под этой броней уязвимую девочку. Ту, которая преодолела сотню миль, чтобы добраться до нас. Ради смутной надежды на принятие и безопасность.

– Ты с нами, – повторяю я. – Даю слово.

* * *

Внедорожник Джесса сворачивает на дорогу – никак не отмеченную и наверняка не нанесенную на карты, – которая ведет через дикие холмистые земли в лес. Я могу лишь смутно догадываться о нашем местоположении, но это не может быть особо далеко ни от Стиллхауз-Лейк, ни от Нортона. Эта дорога – всего лишь неровная грунтовка, усыпанная камнями, которые представляют собой серьезную опасность для подвески моего внедорожника. Мы проезжаем через трое запертых ворот – на последних висит табличка, предупреждающая о том, что в незаконно вторгшихся будут стрелять, – и наконец дорога выводит на широкую прогалину.

Джаспер Бельден может именовать это «избушкой», но с моей точки зрения – это укрепленный комплекс. Несколько зданий сгрудились вокруг маленького пруда, который наполняется из ручья, бегущего с холмов. Самый большой дом довольно красив на сельский лад и сложен из толстых бревен, остальные куда менее роскошны. Я насчитываю три жилых дома и две очень больших надворных постройки, но позади большого здания могут быть и другие. Все это окружено прочной изгородью из толстой сетки, с колючей проволокой поверху, а в нескольких футах за ней высится ограда из гофрированной стали, препятствующая любопытным взглядам. При нашем приближении ворота отъезжают в сторону, и это наводит меня на мысль о наблюдательных камерах, спрятанных в кронах деревьев вдоль дороги. Они видят подъезжающих издалека.

Джесс паркует свою машину, я останавливаюсь рядом с ним. Ворота уже закрылись за нами. Я выхожу из машины и говорю:

– Просто на тот случай, если твой папаша решит что-нибудь выкинуть: я разослала сообщения Кеции Клермонт, моей начальнице в Ноксвилле и агенту ФБР, сообщив им, где я нахожусь.

Это не блеф. Я действительно сделала это еще до того, как мы покинули комнату в мотеле. Это лучшее, что я могла сделать в тот момент – на всякий случай.

Джесс лишь ухмыляется. Он наделен очаровательным самодовольством приятного с виду молодого человека, который ухитряется выкрутиться из любой ситуации… до тех пор, пока не провалит это.

– Нет проблем, мэм, – отвечает он. – Если Джаспер Бельден дает слово, он его держит. Если только вы не нарушите свое. Вы собираетесь это сделать?

– Нет.

– Тогда нам не о чем волноваться. – Он поворачивается и поднимается на дощатое крыльцо большого дома.

В этот момент дверь открывается, и через порог переступает Лила Бельден. Она складывает ладони перед собой и одаряет нас теплой приветственной улыбкой.

– Входите. Я приготовила две комнаты для вас, девушки. Гвен, я полагаю, ты надолго не задержишься. Джаспер сейчас придет, просто подожди его в доме.

Дом выглядит на удивление… обычным. Удобные диваны, вытертое старое кресло-шезлонг – несомненно, личное место Джаспера. Кресло-качалка, рядом с ним стоит корзина с разноцветной пряжей, из которой торчат вязальные спицы. В доме пахнет чистотой, он выглядит теплым и гостеприимным. На большом телевизоре с высоким разрешением экрана включен новостной канал – без звука.

Это совсем не то, чего я ожидала от «деревенской мафии».

– Девочки, ступайте за мной, – приглашает Лила. – Я вас устрою, а потом выпьем горячего какао. Хорошо?

Ланни все еще держит Ви за руку, но вдруг отпускает ее, поворачивается ко мне и обнимает меня с такой силой, что у меня спирает дыхание. Я обнимаю ее в ответ, желая остаться так и никогда не отпускать ее… но я знаю, что должна. Наконец разжимаю руки и смотрю, как Ланни идет прочь.

– Лила, на минутку, – окликаю я, и миссис Бельден останавливается. Секунду она смотрит на меня, потом оборачивается к девушкам и говорит:

– По коридору и направо. Ваши комнаты одна напротив другой. Санузел у вас общий, и я хочу, чтобы там было чисто. Идите. Я сейчас подойду.

Она поворачивается ко мне и ждет. Я подхожу ближе. Настолько близко, что мы могли бы обняться, если б имели такое намерение. Но мы его не имеем.

– Люди знают, где они, – говорю я ей. – Вы меня понимаете?

Лила поднимает тонкие полуседые брови. В своей красной фланелевой рубашке она похожа на добрую деревенскую бабушку. Я даже опознаю́ ожерелье, которое она носит, – с подвесками из камней, по гороскопу обозначающих месяц рождения каждого из ее детей и внуков. Впечатляющая коллекция. Намеренное напоминание о том, что у нее есть родные, которых она любит. Мне кажется, каждое действие этой женщины рассчитано на то, чтобы обезоружить собеседника.

– Доверяй, но проверяй, – говорит Лила, подмигивая. – Я бы сделала то же самое. Может, сейчас мы и на дружеской ноге, но мы, несомненно, не друзья. Все равно, если твоя дочь сдержит слово и мой Олли вернется домой, мы пока что будем в расчете. Потом вы покинете этот округ, и мы будем в расчете окончательно. – Улыбка исчезает с ее лица, словно снятая маска. – Я не причиню вреда твоей дочери, можешь быть уверена.

Я скованно киваю. Не то чтобы я ей не верила. Просто мне не нравится, что приходится ей верить.

Я жду всего пару минут, прежде чем из кухни появляется Джаспер Бельден. В руках у него две кружки с кофе, и я должна признать, что запах хорошего напитка заставляет меня слегка расслабиться. С благодарностью беру у него кружку и пью кофе – без молока и сахара. Мне это сейчас нужно.

– Как голова? – спрашивает он.

– Болит, – отвечаю я. – Но это меня не задержит.

– Они все еще едут, – сообщает мне Джаспер. – Уже по шоссе. Флорида следит по GPS. – Он откашливается. – Ты не можешь идти на это дело в одиночку, и ты это знаешь.

Он, конечно же, прав. Инстинкт толкает меня броситься в погоню, но я не знаю, с чем столкнусь, даже если доберусь до конечной точки. Я не смогу одолеть тех мужчин из «автодома». А если этот след ведет к патеру Тому, к той секте, которой так боялась Кэрол… то дело принимает еще более мрачный оборот. С одним пистолетом тут ничего не сделаешь.

Я чувствую себя ужасно одинокой.

– Вы ведь не предлагаете помощь, верно? – спрашиваю я.

– Нет. В этой драке я не участвую.

– Даже если я вам заплачу?

– Мэм, вы не можете заплатить мне достаточно, чтобы я рисковал жизнями своих детей ради спасения вашего. Советую вам поискать в другом месте; хотите – собирайте хоть целый отряд. Но мы не в деле. Я указываю вам, куда нужно следовать, и на этом наша сделка исчерпана.

На миг мой напиток обретает горький вкус. Но я все равно пью его. Я не знаю, когда у меня будет следующий шанс глотнуть кофе.

Джаспер осушает свою кружку и говорит:

– Я не могу помочь вам, но я вам сочувствую. Надеюсь, вы вернете своего мальчика. Ни один ребенок такого не заслуживает.

Я киваю, допиваю кофе и отдаю ему свою кружку. Он собирается унести обе на кухню, когда его телефон снова звякает. Джаспер читает сообщение, несколько долгих секунд смотрит на меня, потом говорит:

– Мне очень жаль.

Он разворачивает телефон экраном ко мне, и я читаю:

«Сигнал потерян. Наверное, в дроне села батарея. Последний пинг был в округе Камберленд, возле Катузы».

Мне хочется закричать, и требуется весь мой самоконтроль, до последней капли, чтобы сдержать это безумное отчаяние.

Потому что Коннор и Сэм, как некогда Реми Лэндри, только что растворились в ночи.

Исчезли.

* * *

Некоторое время я сижу, уронив голову в ладони, и просто жду, когда эта волна прокатится через меня. Нет абсолютно никакой гарантии, что их «дом на колесах» остановится где-либо в Теннесси. Он может направиться дальше на север, в другой штат. Он мог уже исчезнуть бесследно.

Я звоню Майку Люстигу и спокойным голосом пересказываю ему то, что мне известно. Он обещает, что передаст эту информацию по полицейским каналам Теннесси, потом ненадолго умолкает.

– Как ты, Гвен?

– Не очень хорошо, – отвечаю я ему. – Совсем нехорошо. Я не знаю, что… что мне делать. Я не могу просто…

– Нет, можешь. Пока мы не будем знать, где их искать, может случиться не так уж много всего. И ты это знаешь.

– Да, – роняю я. Я в это не верю. – Ты знаешь что-нибудь об этом Собрании Святых или о «Международном союзе Всех Святых»?

Люстиг задает логичный вопрос: почему я об этом спрашиваю? – и я высказываю ему свои подозрения. Он молча обдумывает это несколько секунд.

– Возникает вопрос – зачем им нанимать тебя для поисков парня, которого они же сами и похитили?

– Потому что они знали, что мои поиски спугнут Кэрол и заставят ее высунуться из укрытия, если она все еще поблизости. Я дала им возможность добраться до нее. – Я с трудом сглатываю. – Но это больше не сработает. Она оборвет все контакты с тем пастором и исчезнет бесследно, если хоть что-то соображает. Вообще смоется из этого штата…

– Почему же она не сделала этого раньше? – спрашивает Люстиг. Это заставляет меня мгновенно умолкнуть. – Ты нашла ее в Ноксвилле. Тебе это не показалось странным – если она действительно хотела свободы? К тому моменту она могла быть уже на Гавайях. Или в Эстонии.

Он прав. Я предполагала лишь, что у нее нет на это средств, но теперь, познакомившись с ней, понимаю, что это маловероятно: Кэрол – или как там ее зовут по-настоящему – своими манипуляциями могла добиться чего угодно, в том числе и добыть денег. У нее не было причин оставаться здесь.

Меня охватывает ярость, когда я понимаю, насколько была глупа. У меня нет извинений, если не считать усталости, страха за тех, кого я люблю, и других отвлекающих факторов. Мне следовало сообразить все в ту же секунду, как мужчина, похитивший моего сына, сказал мне, что они ищут Кэрол и ребенка.

Две вероятности: или Кэрол сбежала из секты, прихватив чьего-либо малолетнего ребенка, или же она сбежала из секты, потому что была беременна. В любом случае она оставалась в Ноксвилле, потому что хотела видеть этого ребенка, даже если не могла быть с ним. Теперь понятно, почему пастор был так твердо намерен защитить ее: он одновременно защищал кого-то еще более уязвимого.

Когда-нибудь я должна буду извиниться перед этим человеком.

– Мне нужно ехать, – говорю я Люстигу. – У вас есть возможность использовать какую-нибудь наблюдательную систему, чтобы засечь этот «дом на колесах»? Спутники или еще что-нибудь?

– Я посмотрю, что можно сделать, – отвечает он. – Гвен… не пропадай никуда. И не делай никаких глупостей. Пообещай мне.

– Обещаю, – отвечаю я.

Я, конечно, лгу. Но отношения между мной и агентом Люстигом в лучшем случае можно назвать осторожным приятельством; мы связаны через Сэма, и на этом всё. Если Люстиг найдет хотя бы малейшее свидетельство того, что я причастна к преступлениям Мэлвина, он появится у меня на пороге с ордером на арест буквально в мгновение ока. Он считает, что я недостаточно хороша для Сэма.

Вполне честно.

Я завершаю звонок и думаю, что надо бы уходить. Лила, сидящая в своем кресле-качалке, поднимает взгляд. Она размеренно вяжет что-то и не прекращает это занятие. Ритмичное пощелкивание ее спиц похоже на стук когтей по стеклу. Хотя, по идее, этот звук должен быть успокаивающим.

– Подожди до утра, – говорит она. – Ты совсем измотана, и эти девочки тоже. Одна ночь ничего не решает. Здесь ты в безопасности. Но по ту сторону нашей ограды я не могу этого гарантировать.

Я немедленно начинаю гадать, какие скрытые мотивы у нее могут быть. Может быть, это нечестно: пока что Бельдены достаточно прямо высказывали причины своих действий. Может быть, в этом отношении Лила все-таки остается матерью и бабушкой.

Полагаю, это продлится только до утра.

– Спасибо, – говорю я ей. Я чувствую себя разбитой и совершенно потерянной. Не могу спать, не могу отдыхать, не могу думать. Мой сын пропал. Я и прежде испытывала это горькое чувство, но никогда – настолько глубоко. Неизвестность убивает всякую надежду. – Мне нужно воспользоваться своим компьютером. Ничего?

– Конечно, – отвечает Лила. – Если, конечно, тебе не понадобится пароль от нашего вайфая. Им мы ни с кем не делимся.

Мне это и не нужно. Для связи я использую свой телефон. Подцепляю его к компьютеру и менее чем через минуту выхожу в Сеть.

Начинаю с парка дикой природы Катуза. Это безлюдное место, почти неокультуренное. Я даю увеличение. Слишком много вероятностей, слишком много направлений, слишком много маленьких лесных поселений, городков, ферм. Со спутника лагерь сектантов будет выглядеть так же, как любой другой поселок. И у многих сельских жителей есть трейлеры и «дома на колесах».

Почти все два часа, оставшиеся до рассвета, я занимаюсь поисками в Интернете, но нахожу совсем мало. По Собранию Святых нет почти ничего, кроме случайной ссылки на давно распавшуюся церковную общину на северо-западе – совсем другую группу верующих. Единственными кочующими группами, которые мне удалось найти, оказались цыганские таборы или сообщества престарелых пенсионеров, объединенных жаждой поездить по стране напоследок.

– Мисс Проктор?

Я моргаю и поднимаю взгляд. Передо мной стоит Ви Крокетт. Она одета в белую ночную рубашку с кружевами, которая ей мала – длинные рукава едва прикрывают локти. Ви садится на диван рядом со мной.

– Не можешь уснуть? – спрашиваю я ее, и она качает головой. Я не думаю, просто обнимаю ее одной рукой, как обняла бы Ланни. От моего прикосновения Ви напрягается, но потом расслабляется и приваливается ко мне.

– Что-нибудь нашли? – спрашивает она меня.

Хотела бы я ответить на это «да». Но я должна быть честной с ней.

– Нет.

– Можно, я вам кое-что покажу?

Я киваю. Ви придвигает мой ноутбук к себе, переходит на видеосайт – довольно малоизвестный – и находит там что-то.

– Смотрите.

Видео мутное и темное, я не понимаю, что там снято, но в конце концов цвет стабилизируется.

– Что это?

– Эти люди лазают по всяким заброшенным местам.

– Зачем?

– Просто так, по фану. Но вы смотрите.

Аннотация под видео гласит, что это исследование старого заброшенного комплекса гражданской обороны. Я не знаю, почему Ви так настаивает на просмотре, пока снимавшие не открывают одну из ржавых металлических дверей в бетонном здании. Лучи фонариков освещают ровные ряды кроватей, выстроившихся вдоль стен. Судя по виду, это койки с какого-то армейского склада, на некоторых из них даже лежат матрасы. Помимо этого, комната-казарма кажется пустой и непримечательной… пока луч не высвечивает что-то на стене. Камера поворачивается, чтобы поймать надпись в фокус.

Это тщательно выведенная цитата из Священного Писания.

БОДРСТВУЙТЕ, СТОЙТЕ В ВЕРЕ,

БУДЬТЕ МУЖЕСТВЕННЫ, ТВЕРДЫ

1-е послание к коринфянам 16:13

На другой стене красуется более зловещая фраза.

СОБЕРИТЕ КО МНЕ СВЯТЫХ МОИХ, ВСТУПИВШИХ В ЗАВЕТ СО МНОЮ ПРИ ЖЕРТВЕ

Псалмы 50:5

Ви ставит видео на паузу, и мы вместе смотрим на экран. Слово «святых» точно светится; этот эффект создает луч фонарика, но почему-то мне это кажется неким зна́ком.

– Где это?

– В тридцати милях от Вулфхантера, в лесу, – отвечает Ви. – Кажется, этот комплекс был брошен много лет назад. – Она нажимает кнопку воспроизведения. – Смотрим дальше.

Я страшусь того, что мы можем увидеть.

Остальные помещения казармы смотрятся достаточно обычно – ванные комнаты, душевые без перегородок, туалеты. Еще через несколько минут съемочная группа выходит из бетонного здания. Они начинают перебрасываться шутками, но вскоре это прекращается. Там, где они находятся, царит зловещая тишина, и когда они делают панорамную съемку окрестностей, я вижу длинное, узкое здание белого цвета, похожее на церковь; боковую стену украшает огромный крест. Группа договаривается пойти туда. Двери заперты, но их легко вскрыть, и видео демонстрирует нам огромный зал, совершенно пустой, не считая помоста, на котором стоит одно-единственное удобное кресло. В этом тоже есть что-то зловещее. Я почти представляю себе этот зал, полный людей, которые стоят – или преклоняют колени, – в то время как в кресле сидит тот, кому оно предназначалось. И говорит.

Потом в кадре появляется еще одно такое же здание, как то, в котором была устроена казарма. Табличка на наружной стороне стены гласит: САД. Я ожидаю увидеть что-то вроде теплицы, но в помещении также стоят кровати… только их меньше. Чуть дальше находится небольшая комната с детскими манежами и старыми, покинутыми колыбелями. Еще одна дверь оказывается закрытой, и когда исследователи вскрывают ее, то обнаруживают комнату, в которой стоит огромная кровать. Пока что это единственный предмет роскоши в комплексе, не считая того кресла в церкви. Больше в комнате ничего нет, и все же меня начинает подташнивать. Может быть, причиной тому пятна на голом матрасе.

Или цитата на стене над кроватью.

АДАМ ПОЗНАЛ ЕВУ, ЖЕНУ СВОЮ; И ОНА ЗАЧАЛА, И РОДИЛА КАИНА, И СКАЗАЛА: ПРИОБРЕЛА Я ЧЕЛОВЕКА ОТ ГОСПОДА.

Бытие 4:1

Уходя, исследователи высвечивают фонариками другие цитаты, аккуратно выведенные на стенах крупным шрифтом.

ИБО НЕ МУЖ ОТ ЖЕНЫ, НО ЖЕНА ОТ МУЖА; И НЕ МУЖ СОЗДАН ДЛЯ ЖЕНЫ, НО ЖЕНА ДЛЯ МУЖА.

1-е послание к коринфянам 11:8–9

Этот стих заставляет меня вздрогнуть. Должно быть, для этих бедняжек он был доказательством того, что они рождены низшими существами и всегда будут таковыми. Что у них нет права жить своей жизнью. Фраза на другой стене, наверное, еще хуже.

ЖЕНА ДА УЧИТСЯ В БЕЗМОЛВИИ, СО ВСЯКОЮ ПОКОРНОСТЬЮ.

1-е послание к тимофею 2:11

Глядя на это, я ощущаю холод. Давящий и удушливый, словно я сижу взаперти, как те женщины, которых держали там. Женщины, которые, скорее всего, исповедовали эту извращенную версию христианства; им приходилось верить во все это, чтобы остаться в здравом рассудке. Но от меня не ускользает, что в другом жилом корпусе – вероятно, предназначенном для мужчин, – вдвое больше кроватей, чем здесь, в этом «саду» для женщин.

Женщины, которых здесь держали, были более малочисленными, к тому же им задурили головы, вынудив к безусловной покорности. Я вспоминаю Кэрол и ее ловкие манипуляции. Быть может, она росла здесь? Не отсюда ли она сбежала? Нет, этого не может быть. Судя по всему, это место давным-давно пустует.

– Это Собрание, – говорит Ви. – Я поняла это сразу же, как увидела это видео. Всегда ходили разговоры, что у них есть какое-то поселение около Вулфхантера, но я не знала где. Я была еще маленькой, когда патер Том перевез их в какое-то местечко получше. – Она сглатывает, глядя на застывший кадр с последней цитатой. – Я встречала его однажды. Патера Тома. Он пришел к нам в дом, чтобы завербовать мою маму. Она велела ему убираться, и он ушел. Но он был… – Она ненадолго умолкает, обдумывая это. – Тогда он показался мне хорошим. Он был очень добр ко мне.

Может быть, патер Том пытался привлечь в секту вовсе не мать Ви. Может быть, ему была нужна сама Ви. От этой мысли меня передергивает, но я помню эти колыбели и манежи.

Эту широченную кровать с пятнами и чернеющую над нею цитату.

Я не сомневаюсь, что Ви права. Этот комплекс был убежищем Собрания Святых, прежде чем они покинули Вулф-хантер и перебрались в какое-то другое место. Побольше и получше.

Я обнимаю Ви и говорю:

– Спасибо. Это очень нам поможет. – Пытаюсь улыбнуться, она тоже. Мы обе несколько потрясены. – Как ты вообще об этом узнала? Оно ведь не отмечено как Собрание Святых, верно?

– Верно. Я просто искала видеозаписи о всяких жутких сектах, – отвечает Ви. – В Теннесси, потому что он начинал здесь. Но это все, что я нашла. Жаль, что мне не удалось найти их новое место.

– Ты отлично поработала, – говорю я ей. Ей нужно это одобрение, так же как моим собственным детям – или еще сильнее. И от этой маленькой похвалы она буквально светится. Я вижу это, но не могу ощутить. Моя душа почти мертва и останется такой, пока мы не найдем Коннора.

Рассвет едва проклевывается на горизонте, но я иду будить Ланни и отправляю Ви переодеться обратно, в ее собственную одежду. Однако Ланни выходит в кухню сама.

– Куда мы едем? – спрашивает она, натягивая через голову свободный черный свитер. – Мы знаем, где они?

– Не совсем, – отвечаю я ей. – Мы собираемся найти кое-кого, кто скажет нам, где искать.

Потому что я намерена найти Кэрол. И на этот раз она расскажет мне все.

18. Сэм

Я мало что помню после того, как Гвен упала от удара по затылку, а я, увидев это, кинулся за человеком, забравшим Коннора.

Только проблески.

Оглушительный визг «панической сирены» на брелоках детей.

Коннора тащат к грязному «автодому», припаркованному у дома.

Я собираюсь с силами и прицеливаюсь в угловатое лицо человека, который уносит моего сына.

После этого все расплывается. Неожиданная, ошеломляющая, сводящая судорогой боль. Я падаю, выронив пистолет, который отбрасывает прочь чья-то нога. Меня пинают, потом я теряю сознание.

Я пытаюсь вспомнить что-нибудь еще, но вижу лишь бледное, испуганное лицо Коннора.

Я прихожу в себя медленно, и воспоминания отступают перед неприятной реальностью. Я прикован за ноги к скобе, ввинченной в пол фургона, а мои руки стянуты вместе длинной цепью, пропущенной через ту же самую скобу. Длины едва хватает, чтобы я мог сидеть, привязанный к грязному потрепанному креслу, которое тоже прикручено к полу.

Меня не ударили сзади, я это знаю – все трое были впереди меня, один слегка слева. Сосредоточившись, я, кажется, вспоминаю вспышку света, за которой последовала боль, свалившая меня наземь.

Должно быть, у кого-то из них был «Тейзер» [13], и он ударил меня им, а потом, уже упавшего, меня запинали до потери сознания. Тело покрыто синяками и болит, возможно, треснуло ребро, но состояние мое лучше, чем я сам ожидал. Голова адски болит, как будто кто-то бьет меня кулаком в лоб, пробивая череп насквозь. Но это все неважно, потому что Коннор сидит в кресле напротив меня.

Он тоже связан – таким же образом, как и я. На лице его видны синяки и царапины, но взгляд у него ясный и острый, и я вижу в этом взгляде облегчение, когда Коннор понимает, что я очнулся.

– Папа? – выпаливает он, и я испытываю сложную смесь эмоций. Страх. Горячую любовь. Ярость из-за того, что я не сумел выручить его. Он нечасто называет меня папой, а когда называет, то это значит, что он сейчас уязвим. И это его доверие для меня важнее всего. Я не могу его подвести. – Ты в порядке?

– Все хорошо, – отвечаю я ему.

«Но у нас вовсе не все хорошо. Точнее, все плохо». Мы находимся в том же грязном «доме на колесах», и он, раскачиваясь и подпрыгивая, едет по неровной дороге. Мы не выехали на шоссе – по крайней мере, пока. Я полагаю, похитители выбрали окольный путь, чтобы избежать встречи с копами. Снаружи все еще темно, и я прикидываю, что провалялся не так уж долго. Надеюсь, не дольше нескольких минут. Нет, все же дольше: пульсирующая боль в голове свидетельствует, что удар был достаточно сильным, и мне вовсе ни к чему повреждение мозга вдобавок ко всему, с чем мы уже столкнулись и с чем нам еще предстоит столкнуться.

– Заткнитесь оба, – говорит один из мужчин. Один, конечно же, ведет фургон, другой держит дробовик, третий устроился в таком же кресле и сейчас развернулся, чтобы видеть нас. Рядом с ним на столике лежит «Тейзер», но другого оружия я не вижу.

Они не хотят нас убивать. Хорошо. Это преимущество, которое я могу использовать.

– Вам не уйти, – говорю я ему. – Копы наверняка вас уже ищут. И ФБР тоже. На этот раз вы похитили ребенка, а не взрослого. Вы знаете, что это означает? «Эмбер Алерт». Федералы и полиция штата будут вас выслеживать. Они опознают вас по записям с видеокамер в нашем доме через пару часов, и долго ли еще этот ваш дерьмовый фургон останется анонимным? Просто отпустите нас. Отпустите, и на этом все закончится.

– Еще раз заговоришь, и получишь вот этим, – предупреждает мужчина, кладя руку на шокер. Он меня не слушает. Или верит, что бог защитит его, хотя должны же они понимать, как рискованна их затея. Раньше они были осторожными. Что-то заставило их пойти на такое безрассудство и нарушить обычную схему действий.

Нет ничего страшнее, чем фанатики, полагающие, будто им нечего терять.

Я умолкаю, потому что мне нужно сохранить силы и возможность для защиты Коннора, если дело дойдет до этого. Обвожу взглядом интерьер «дома на колесах». Пожелтевшие от возраста плафоны светят тускло, но я различаю древнее, свалявшееся ковровое покрытие на полу, крошечную кухоньку с потрескавшейся стойкой и запертыми шкафчиками, четыре глубоких кресла, пару маленьких столиков; в дальнем конце, за провисшей складной дверцей, видны две двухъярусные койки. Полагаю, за другой складной дверцей скрывается туалет. Внутри «автодома» пахнет как в раздевалке, где включена тепловая пушка. Полагаю, обычно с ними ездит какая-нибудь женщина – наживка для успеха их проповедей, – но если и так, то никакого ощущения женского присутствия здесь нет.

Окна задернуты занавесками – клетчатыми, в красно-коричневых и оливково-зеленых тонах – так, что внутрь невозможно заглянуть. Я высматриваю какие-нибудь пути для побега. Не считая входной двери в противоположной стене – эта дверь заперта изнутри на засов, который удерживает на месте висячий замок, – есть еще технический люк в полу и еще один люк в потолке, с прозрачным окошком. Насколько я могу видеть, в задней части «автодома» дверей нет. Но, по крайней мере, какие-то варианты в наличии.

Если смогу высвободиться из цепей, я намерен убить всех, кого понадобится, захватить этот гроб на колесиках и мчаться к ближайшему месту, где мы сможем получить помощь. Если мне это не удастся, я вытолкну Коннора в ближайшую дверь или люк, а потом ввяжусь в драку. Не очень хороший план, но, по крайней мере, у Коннора будет шанс сбежать, спрятаться, найти помощь.

Хотя и этот план маловыполним. Голова у меня болит так, что к горлу подступает тошнота, но я сомневаюсь, что они выпустят меня в сортир.

– Зачем мы вам нужны? – спрашивает Коннор, в упор глядя на человека с шокером. – Что мы вам вообще сделали?

– Не волнуйся, скоро ты будешь дома, – отвечает он. – Кстати, меня зовут Калеб. Женщина, которую мы ищем, украла маленького ребенка. Мы всего лишь хотим отыскать его и вернуть домой.

Он общается с Коннором как с равным, а не как с пленником. Ко мне он относится с презрением, для Коннора изображает дружелюбие. И Коннор слушает его.

– Ты пытаешься найти своего ребенка?

– Нет. Это сын патера Тома, по сути, мой брат. Поэтому я тоже хочу его вернуть.

«Господи, он считает, будто Коннором можно манипулировать», – доходит до меня. Я хотел бы сказать, что у мальчика к этому иммунитет, но в таком возрасте?.. Нет. Отец Коннора играл на его страхах и его желании быть нужным. То же самое, что делают сектанты.

Мальчик уязвим.

Я не могу допустить, чтобы этот мерзавец подцепил на крючок душу Коннора. Поэтому говорю, хотя и знаю, что буду за это наказан:

– А если эти дети – девочки, то сколько лет им исполняется, прежде чем ваш пророк женится на них? В каком возрасте он начинает их насиловать?

Это сразу же приводит Калеба в ярость, чего я и добивался. Он хватает «Тейзер». На этот раз я вижу, как он нажимает кнопку включения, а потом электроды впиваются мне в кожу с яркой пульсирующей вспышкой.

Это практически все, что я успеваю увидеть, а потом ощущаю лишь волны оглушительной боли, когда мои мышцы судорожно сокращаются. Это прекращается на секунду, и я хватаю ртом воздух, но потом он снова нажимает кнопку. Опять боль. Я слышу, как Коннор кричит, чтобы он прекратил. Мои легкие пульсируют, горят от нехватки кислорода, но мышцы не в силах растянуться, чтобы наполнить грудь воздухом. Не думаю, что можно убить кого-то шокером, но сейчас это ощущается именно так.

Кажется, проходит год, прежде чем в «Тейзере» садится батарея и парализующие разряды прекращаются. Я делаю глубокий судорожный вдох. Цепи, удерживающие меня, звенят от моих судорожных движений, металл на лодыжках и запястьях кажется раскаленным. Но даже то, что я остался в живых, кажется мне победой.

Слышу, как Калеб снова нажимает на кнопку. Ничего. Аккумулятор полностью разряжен. «Сукин ты сын, Калеб». Есть в нем некая садистская струнка. И лучше его целью буду я, чем Коннор.

– Оставь его в покое! – кричит тот.

Водитель «автодома» резко приказывает нам заткнуться – а не то нам заткнут рты. Я ухитряюсь кивнуть Коннору и показать ему большой палец, хотя я обессилен, словно выброшенная на сушу рыба, и мышцы мои все еще слегка подергиваются. Я оцениваю свое состояние, а потом сосредоточиваю внимание на человеке, которого оказалось так легко разозлить. Он встает, добывает из кармана ключ, отпирает один из шкафчиков и достает оттуда новый шокер, потом многозначительно показывает его мне и возвращается к своему столику. Старый шокер он бросает в мусорную корзину.

Мы все молчим. Я закрываю глаза, потому что последствия электрического удара здорово меня вымотали. Почти сразу же я на некоторое время погружаюсь в дремоту. Нет смысла в бдительности, если я скован по рукам и ногам и не могу сделать ничего полезного. Военных пилотов обучают не только летать и сражаться, мы проходим также серьезный курс по программе SERE [14]. «Поиск» и «уклонение» из этого курса я уже провалил, иначе не сидел бы здесь связанный, но «сопротивление» и «побег» нам определенно пригодятся. Вряд ли сектанты изобретут что-то, чего я не видел и не испытывал прежде, а всему этому я обучен противостоять. Конечно, подвергаться подобному было не очень весело, но сейчас оно, как ни странно, окупается.

Все, что мне нужно, – добраться до последней буквы этой аббревиатуры, до буквы, означающей «побег», и я должен воплотить ее в реальность не только для себя, но и для Коннора. Я должен провести его через это и добраться вместе с ним домой – живыми и невредимыми.

Или, если это будет невозможно, по крайней мере, доставить его домой живым и невредимым. Потому что это моя задача.

Он называет меня папой, и я должен оправдать это.

Я резко выныриваю из дремоты. «Дом на колесах» больше не раскачивается и не подпрыгивает, теперь он едет ровно и явно набирает скорость. Мы наконец-то выехали на настоящую дорогу. Снаружи приближается рассвет, судя по свету, просачивающемуся в щели между занавесками. Калеб распростерся на одной из коек в задней части салона. Самодовольный ублюдок…

Я начинаю методично проверять свои оковы. Куда бы ни направлялись, мы быстро движемся к конечной точке. Скоба в полу, к которой я прикован, держится незыблемо – как и цепи, конечно же. Длины цепи хватает, чтобы я смог изогнуть запястья, скручивая оковы все туже и туже. Я надеюсь найти слабое звено в самой цепи или в браслетах, но не нахожу. Коннор наблюдает за мной, потом проверяет собственные оковы. Наши похитители находятся всего в нескольких футах от нас, и человек с дробовиком периодически поворачивается, чтобы взглянуть на меня. Его, похоже, ничуть не беспокоят мои манипуляции с оковами, и он даже не велит мне прекратить.

Поэтому я продолжаю. Кресло прочно прикручено к полу. Веревки, охватывающие мою талию и грудь, надежно удерживают меня в кресле. Эти типы действительно хорошо умеют похищать людей.

Что ж, я исследовал все возможные варианты. Теперь остается только ждать.

«Автодом» едет дальше. Я дремлю, но просыпаюсь от каждого звука, беспокоясь о том, что сектанты могут попытаться сделать с Коннором. Но они оставили нас в покое. Когда я просыпаюсь снова, солнце уже взошло. Старые часы на стене фургона показывают, что сейчас почти половина десятого утра. Фургон замедляет ход и останавливается, взвизгнув древними тормозами. Я слышу в передней части голоса – кто-то разговаривает с водителем. Потом до меня доносится характерный лязг металлических ворот, отъезжающих в сторону.

«Автодом» проезжает еще немного – примерно одну длину футбольного поля, – потом останавливается, и двигатель выключается.

– Поднимайся, ленивая задница! – кричит водитель Калебу, и тот слезает с койки, зевая и потирая лицо. – Мы дома.

– Хвала господу, – отзывается Калеб. – Я стосковался по хорошей еде.

Словно уловив намек, мой желудок начинает урчать. Я бы не отказался от яичницы с беконом. Нет смысла отрицать жизненные потребности, поэтому я удовлетворяю голод, как могу, – воображая вкус пищи. Потом прекращаю это и сосредотачиваю внимание на Калебе, который освобождает Коннора. Он отпирает висячий замок на скобе и вытягивает цепи. Коннор начинает дергаться, но он все еще привязан к креслу и потому не может даже встать. Калеб свое дело знает. Он склоняется к самому лицу мальчика и говорит:

– Слушай, я не хочу этого делать, но ты не оставляешь мне выбора. Будь послушным, иначе мне придется вырубить тебя шокером. Понятно?

Он знает: Коннор видел, что было со мной. И мне больно видеть страх, который мелькает на лице мальчика, прежде чем тот прячет его за напряженным бесстрастием. Я и прежде видел это выражение – Коннор делает такое лицо, когда скрывает все эмоции и пытается справиться с ними, но толку от этого меньше, чем от тонкой хэллоуинской маски. Это бесстрастие не сможет защитить его надолго.

Коннор внимательно смотрит на меня. Я одними губами произношу: «Делай, как он говорит». Коннор слегка кивает. Будь на его месте Ланни, я волновался бы сильнее – она склонна к мятежу даже там, где этого делать не следует. Но Коннор осторожен, с ним все будет в порядке.

И я постараюсь, чтобы это было так.

Мое сердце колотится слишком быстро. Я использую дыхательные приемы, чтобы унять его частое биение, и смотрю, как Калеб отвязывает Коннора и поднимает его на ноги. Оковы с запястий и лодыжек мальчика не сняли, и, повинуясь указаниям Калеба, он шаркающей походкой идет к двери и вылезает наружу. При всей своей подготовке я не могу скрыть тревогу, которую испытываю, потеряв его из вида. «Это неизбежно, – пытаюсь я уговорить себя. – Они с самого начала намеревались разделить нас. Жди своего шанса». Но это не унимает страх, который я сейчас чувствую – не за себя, за Коннора.

Считаю секунды. Это тоже способ сохранять спокойствие, когда не видишь, что происходит. Незнание может свести с ума, особенно если позволить эмоциям взять верх. Когда счет перестает помогать, я принимаюсь извлекать из чисел квадратные корни – что угодно, лишь бы занять мозг.

Через десять минут Калеб приходит за мной. К этому моменту остальные двое сектантов уже ушли, и я остался в фургоне один. Калеб проделывает со мной ту же самую процедуру, что и с Коннором. Сначала отпирает замок и вытягивает из скобы цепи. Это возможность, хотя и не очень удобная – я могу лягнуть его в грудь, если буду достаточно быстр, но я все равно останусь привязанным к креслу, внутри укрепленного поселения с запертыми металлическими воротами. Не говоря уже о том, что я не знаю, сколько вооруженных людей может быть снаружи «автодома». Я все же рискнул бы, если б знал, что в замке зажигания остался ключ и я могу прорваться наружу.

Но Коннора здесь нет. И это значит, что я должен остаться. Проблема в том, что если сектанты так умны и опытны, как выглядят, то они ни за что не подпустят меня близко к нему. Изоляция – это часть приемов по дезориентации. Изоляция и страх в сочетании с принятием и поддержкой со стороны сектантов. Но я понимаю, что это будет направлено на Коннора, а не на меня. Я не их первичная цель, я – средство контроля.

Это дает им некоторые преимущества. Я в большей степени отношусь к расходным материалам, но в то же самое время, если они убьют или серьезно ранят меня, это ослабит их возможность влиять на Коннора. Значит, у них, вероятно, есть жесткий предел того, как далеко они могут зайти. Пока я жив, Коннор будет стараться угодить им и обеспечить мне безопасность. Если меня убить, он замкнется в себе. Судя по отношению Калеба к мальчику, они хотят завербовать его. Он в подходящем для этого возрасте. И может быть, если сын Мэлвина Ройяла присоединится к их общине, это будет предметом извращенной гордости для главаря секты.

Калеб оставляет меня привязанным к креслу и отходит назад; тогда я понимаю, что в фургон вошел еще кто-то, потому что пол прогибается под его весом. Когда Калеб освобождает поле зрения, я вижу старика с почти полностью седыми волосами и бледной кожей. В нем нет ничего впечатляющего. Среднего роста, может быть, слегка чересчур тощий, одет в белую сорочку и свободные белые брюки. В отличие от его последователей, совсем не загорелый, и это значит, что почти все время он проводит в четырех стенах, а не работает в полях. Прямые волосы ниспадают до плеч – видимо, он намеренно придает себе сходство с Христом, как того изображают на популярных картинках. Отчасти это ему удается.

– О, так это же Иисус, – говорю я. – Это рай?

Калебу не смешно, он берется за шокер, но фальшивый Иисус кладет руку ему на плечо и, улыбаясь и качая головой, говорит:

– Пусть шутит… Да, брат Сэм, Иисус здесь. Не во мне – я не настолько дерзок, чтобы так думать. Но во всех нас. Даже в тебе. – Он продолжает улыбаться. Это меня тревожит. – Я – патер Том. Я знаю, что сейчас ты думаешь обо всех нас плохо, но ты еще придешь к тому, чтобы узреть истину. Все в конечном итоге к этому приходят.

Голос его звучит уверенно, в спокойных безумных глазах не читается ни следа сомнения. Я не отвечаю, потому что ничего не добьюсь, если позволю себе умничать и дальше. Что бы ни случилось, наилучшей стратегией будет изображать смирение, преувеличивать свою слабость от побоев и ран и ничего не выдавать. Я не знаю, ценен ли я для них хоть в чем-то, помимо того, что через меня они могут воздействовать на Коннора. Но даже этого достаточно. Я могу использовать это, чтобы оставаться живым и относительно невредимым.

«Не соглашайся. Не признавайся. Не спрашивай. Не подписывай». Даже простой ответ «да» на что бы то ни было станет крючком, который они воткнут в твою шкуру, трещиной в твоей броне; он может быть использован в разнообразных и опасных целях. Если клюнешь на достаточное количество таких крючков, тебя просто потащат туда, куда этим людям нужно.

Будь бдителен и нейтрален, всегда принимай пищу и питье, но никогда не проси о них. Программа тренировки вспоминается быстро, как и должно быть.

Я опускаю взгляд и ничего не говорю.

Меня отвязывают, высматривая малейшие признаки непокорства, но я не проявляю их. Молча иду туда, куда меня ведут, шаркая скованными ногами, словно узник на пути в камеру. Смотрю прямо перед собой, но втайне стараюсь охватить взглядом как можно больше деталей обстановки – множество зданий, амбары, машины, в отдалении виднеются поля. Открытое центральное пространство. Множество людей, снующих вокруг.

Почти в центре этого комплекса многозначительно высится церковь.

Я высматриваю Коннора и вижу его. С него снимают ножные кандалы, и это хорошо. Это означает, что при необходимости он сможет бежать. Но это означает также, что ему пытаются внушить чувство признательности. Они будут выжидать удобного момента, потом окажут ему еще одну милость – снимут наручники. Маленькие знаки доброты. Может быть, в сочетании с болью, может быть, нет. В его возрасте любовь действует лучше, чем пытка.

И в этом слабость Коннора. Любовь нужна ему, как вода – растению. А любовь со стороны отцовской фигуры – вдвойне. Если они заметят его слабые места – а они заметят, они весьма опытны в этой игре, как всякие хищники, – то поймут, как заполучить его. Умелые сектанты способны промыть человеку мозги максимум за пару недель. И это взрослому…

Мне нужно сохранять готовность. Ради нас обоих.

Все начинается так, как я и ожидал. Коннору являют милость, а меня бьют в живот. Это, конечно же, делает Калеб, когда христообразный патер Том поворачивается и идет прочь. Выглядит это так, словно патер Том не знает о происходящем – но он, несомненно, знает. Коннор это видит, как и было ими задумано. Послание с двойным подкреплением: будь послушным, и к тебе будут относиться хорошо. Они готовят его к тому, чтобы он попросил их о хорошем обращении со мной, и тогда он психологически будет перед ними в долгу. Коннор этого не понимает. Мне противно, что я – рычаг, с помощью которого на мальчика будет оказано давление, но именно так это работает.

Я на секунду ловлю его отчаянный взгляд, улыбаюсь в ответ и показываю большой палец, чтобы сказать без слов: я в порядке, все хорошо, не нужно беспокоиться. Только так я могу защитить его, прежде чем меня тащат в другую сторону – волоком, потому что я не успеваю достаточно быстро переставлять скованные ноги. Я все же ухитряюсь оглянуться и увидеть, что Коннор встревоженно смотрит на меня. Я стараюсь вложить в ответный взгляд все, что могу – любовь, поддержку, безмолвный приказ «держись». Надеюсь, что он это понял. Я не могу быть в этом уверен.

Потом мы огибаем низкое бетонное здание. К его торцу пристроена стальная будка.

Меня вталкивают в холодную, тесную и темную будку и оставляют взаперти.

Шаг первый: депривация и стресс.

Я не могу выпрямиться во весь рост. Придется попытаться хоть как-то устроиться на земляном полу между холодных жестких стен. Конечно же, ни одеял, ни воды, ни даже горшка, в который можно помочиться. Старая жалоба могла бы прозвучать сейчас забавно, но мне не смешно. Сортиром меня не собираются обеспечить. Придется сделать его самому, и я копаю утоптанную почву, пока в углу не образовывается ямка. Пока что сойдет. Эта работа также позволяет понять, что у стен будки есть основание, которое тянется вглубь минимум на три дюйма, а может быть, и на несколько футов. Сделать подкоп возможно, но это займет много времени, к тому же не получится спрятать извлеченную землю от любого, кто заглянет в будку. Значит, это будет бессмысленной тратой сил.

Я использую ямку по назначению, потом пытаюсь прилечь и отдохнуть. Я замерз и хочу пить, но знаю, что мне не дадут воды, пока не получат что-то, что им нужно. Что бы это ни было.

Сотовый телефон у меня, конечно же, забрали. Должно быть, его уже давно бросили где-нибудь на обочине дороги или – если они действительно умны – отправили совсем в другую сторону, чтобы сбить погоню со следа. Оружия у меня нет, обувь и рубашку отобрали. Следующими будут штаны. В подобных ситуациях узника всегда в конечном итоге оставляют голым.

Я сворачиваюсь в клубок, стараясь сохранить остатки тепла, и дрожу от холода, пока не засыпаю.

Просыпаюсь от пения, и на один сбивающий с толку момент оно кажется мне ангельским хором. Оно прекрасно. Я сажусь и прислушиваюсь, закрыв глаза; лучше самому контролировать собственную темноту, чем принимать ту, которой меня насильно окружили. Хор выпевает церковный гимн; взмывают ввысь женские голоса, теплые и чистые. Это похоже на солнечный свет. На счастье.

Когда песня заканчивается, остается лишь тишина, темнота и холод, и мне кажется, что они длятся уже целую вечность. Мне нужно узнать, что с Коннором. Но я понимаю, что это слабость, которую обязательно используют против меня.

Я пытаюсь не думать о Гвен, о том, что могло случиться с ней и Ланни после того, как меня вырубили шокером. «С ней всё в порядке. Эти мерзавцы не смогут остановить ее. Она все вычислит и найдет. Если надо, направит сюда целую армию».

Это успокаивает меня достаточно, чтобы я мог уснуть. Мне снится, что я падаю в яму, наполненную темнотой, и эта темнота поглощает меня, но потом я чувствую, как Гвен обнимает меня, поддерживает меня, и слышу ее шепот: «Я здесь».

Хорошее начало для выживания.

19. Ланни

Не знаю, почему до меня дошло только тогда, когда я осталась одна в комнате, которую отвели мне Бельдены, но в этот момент оно просто… обрушилось на меня. Я одета в чужую ночную рубашку, потому что забыла положить свою в рюкзак. Я лежу в постели, которая ощущается так, словно предназначена для кого-то другого. Чистые простыни, чистые подушки, но комната пахнет неправильно, и на стенах не мои постеры, а на полках – не мои книги.

И, лежа здесь, я осознаю́, что мой брат действительно пропал. Исчез. Его забрали, а я безумно испугалась и спряталась за диваном и не остановила их. Мне ужасно стыдно. Я всегда, всегда считала, что буду сражаться, несмотря ни на что. Я всегда говорила Коннору, что защищу его, если что-нибудь случится, и говорила это искренне.

Но я его не защитила. Я допустила, чтобы это произошло. А мама была ранена, а Сэм…

Я утыкаюсь лицом в подушку. Собственная кожа кажется мне тесной и горячей, и слезы просто бьют из глаз, словно из фонтана горести. Я сжимаюсь в комок и плачу в мягкую хлопковую наволочку, которая пахнет чужим стиральным порошком, и вспоминаю лицо брата, то, каким испуганным он выглядел. Прежде я всегда была рядом с ним. Я защищала его.

Но теперь он совсем один, и мне от этого больно. Больно от того, что я его подвела. И, что хуже всего, я виню в этом маму. Это всё из-за нее, из-за ее работы. Я думала, что это круто и потрясающе, но из-за этого в наш дом пришли враги, и в этом нет ничего хорошего.

Слышу, как отворяется дверь, поэтому делаю судорожный вдох и резко сажусь прямо. В своей комнате я знала бы, за что хвататься, но тут просто оглядываюсь по сторонам, словно дура. И для защиты у меня есть только подушка.

Но потом я понимаю, что это Ви. На ней по-дурацки короткая ночная рубашка, точно сшитая на двенадцатилетку. Ви прикладывает палец к губам и закрывает за собой дверь, потом подходит и садится на постель рядом со мной. Я крепко вцепляюсь в подушку, а Ви обнимает меня и прижимает к себе. Подушка расплющивается между нами, и я отбрасываю ее в сторону.

Пальцы Ви прослеживают дорожки, оставленные слезами, нежно скользят по моему лицу сверху вниз.

– Эй, – произносит она. – Не надо горевать. Все будет в порядке.

– Не будет, – возражаю я, и это звучит слезливо, глупо и упрямо. – Подумай сама, мы скрываемся в доме наркоторговцев, мой брат пропал, а какая-то секта пытается добраться до нас… Ничего не будет в порядке, Ви!

Она не отвечает. Просто держит меня в объятиях, а потом я наконец отстраняюсь, падаю на постель и сворачиваюсь в клубок. Смотрю на часы – старомодные, со стрелками, наверное, даже без звукового сигнала или чего-то такого – и гадаю, где сейчас Коннор. Сильно ли он напуган? Что нам теперь с этим делать?

Ви прижимается ко мне и шепчет что-то – я не могу разобрать слов, но щекотное тепло ее дыхания на моей коже заставляет меня перестать плакать и медленно, медленно погрузиться в сон.

Просыпаюсь я так же медленно. Чувствую запах еды, но когда поворачиваюсь, то обнаруживаю, что я одна. Ви рядом нет. На несколько сладких секунд мне кажется, что я дома, но потом мой взгляд падает на эти дурацкие часы, и они показывают, что уже почти семь. Тогда я сажусь и вспоминаю всё.

И это так больно, что я едва могу дышать.

Выскальзываю из постели, запираю дверь, потом стягиваю с себя ночнушку и достаю из своего рюкзака чистые вещи. Менее чем через две минуты укладываю рюкзак заново и выхожу в коридор, чтобы посетить санузел. Там тоже управляюсь со всеми делами быстро.

Когда я открываю дверь, то вижу девушку, которая стоит, прислонившись к стене. Она высокая, худая; на ее умном загорелом лице видны веснушки; волосы у нее длинные и кудрявые.

– Завтрак, – говорит девушка и поворачивается, чтобы уйти. Она одета в джинсы и футболку, выцветшую настолько, что я не могу разобрать надпись. Двигается девушка быстро, и мне приходится ускорить шаг, чтобы угнаться за ней, учитывая, что одновременно я забрасываю на плечо свой рюкзак.

– Ты кто? – спрашиваю я.

– Флорида, – отвечает она. – А ты – Ланни.

В ее речи звучит акцент, который я не ожидала услышать, – не теннессийский, это уж точно. Секунду спустя до меня доходит:

– Ты из Англии?

Мы уже достигаем конца коридора, и из-за угла навстречу нам выходит высокий парень, следом за машиной которого мы ехали сюда. Он отпихивает Флориду с дороги с небрежностью старшего брата.

– Она не из Англии, – сообщает он мне. – Просто вечно смотрит сериалы по телику.

– Заткнись, Джесс! – кричит Флорида ему вслед, и теперь в ее словах отчетливо слышна провинциальная тягучесть. – Ты и сам не развлекаешься, и мне не даешь!

Когда мы входим в кухню, Лила Бельден ставит на длинную стойку огромное блюдо с беконом. Там уже стоит невероятное количество тарелок с яичницей, тостами, жареным беконом и несколько кофейников с кофе.

Ви и мама уже здесь, они полностью одеты и ждут.

Флорида спрашивает:

– Поставить для них тарелки, ма?

Она тянется за тарелками, но Лила хлопает ее по руке:

– Они не останутся на завтрак.

Это плохо. Мой желудок урчит от голода, но мама поворачивается и направляется к выходу. Я надеваю свитер и о чем-то спрашиваю ее, не особо вслушиваясь в ответ. Следом за ней мы с Ви выходим в холодное утро. Оно серое и туманное; солнце похоже на бледно-желтый блин, лежащий на вершине восточных холмов. Из зданий, разбросанных тут и там, выходят Бельдены и направляются к главному дому. Целая футбольная команда. Неудивительно, что нас не пригласили завтракать.

Мы садимся во внедорожник и едем к воротам, которые отпирает для нас один из Бельденов. Я узнаю́ его – тот тип с «ирокезом» со Смертельного Камня. Увидев его, я съеживаюсь на сиденье. Не сразу вспоминается, как я нашла там Кэнди, а я не хочу об этом вспоминать.

Ви опускает окно со своей стороны и говорит:

– Привет, Олли. Тебя выпустили?

– Да, – отвечает он и смотрит мимо нее на меня. – Спасибо за это, девочка.

Затем одаряет меня ухмылкой, которую, кажется, считает очаровательной. Я едва не показываю ему средний палец, но вместо этого говорю:

– Всегда пожалуйста.

– До встречи! – кричит ему Ви, когда мама нажимает на газ и машина выкатывается за ворота. Помахав на прощанье рукой, хлопается обратно на сиденье и смотрит на мою маму. – Куда мы едем теперь?

– В Ноксвилл, – отвечает мама.

Я напрягаюсь.

– Но… как насчет Коннора? И Сэма? Разве мы не собираемся выручить их?

– Конечно, собираемся. Но мне нужно средство для этого, а значит, нужна Кэрол. Она – единственная, кто действительно знает, где находится их логово и с чем нам предстоит столкнуться, когда мы попадем туда.

– Но как ты собираешься…

– Ланни… – Мама протягивает руку поверх спинки сиденья и берет меня за руку. Пальцы у нее сильные, но холодные. – Просто верь мне. Я все сделаю.

Я вцепляюсь в ее руку. И пытаюсь поверить ей.

20. Коннор

Перед тем как Сэма утащили прочь, его ударили, и я знаю – Калеб сделал это для того, чтобы запугать меня. Это сработало бы, если б Сэм не посмотрел на меня так, будто велел мне быть сильным. Я не сильный. Я чувствую себя слабым. И пока смотрю, как его тащат к низкому бетонному зданию, похожему на тюрьму, ко мне приближается какой-то старик, одетый в белое.

Странно, но я чувствую его приближение, словно от него исходит жар. Как от солнца. Что-то в этом роде. Он вызывает у меня ощущение… безопасности. И я знаю, что не должен этому поддаваться, конечно же, не должен. Я помню это ощущение, потому что такое же чувство вызывал у меня голос отца – Мэлвина Ройяла, – когда я был маленьким. И еще потом, когда он говорил со мной по телефону.

Но все это время отец лгал мне; он собирался похитить меня и использовать меня для того, чтобы сделать больно маме… И все равно у меня возникало такое же чувство.

Чувство безопасности.

Наверное, у некоторых людей есть к этому талант. И я уже знаю, как опасно этому поверить, даже на секунду.

– Коннор, – говорит старик так, словно знает меня всю жизнь. – Я – патер Том. Я знаю, что ты испуган и встревожен, но у тебя нет на то причин. Мы очень рады, что ты здесь. Я намерен представить тебя пастве нашей церкви и показать тебе твое новое жилье. Ты здесь не узник. Ты – гость и, я надеюсь, наш друг.

Как ни глупо, но эти слова создают впечатление, будто никакого похищения и не было. Будто он пригласил меня сюда. Старик похлопывает меня по плечу. Он ведет себя так, словно я приехал сюда отдыхать на каникулах и меня не уволокли с ножом у горла, пока мама пыталась освободить меня. Словно Сэма не бросили в местную тюрьму.

Мне нужно стараться, чтобы помнить, как все было на самом деле. В присутствии этого старика реальность искажается. «Вот бы мне так уметь!» Потому что, если б я так умел, я стал бы выше, сильнее и не боялся бы никого. И освободил бы Сэма. И мы вернулись бы домой.

Патер Том, продолжая говорить, неспешно ведет меня к большому главному зданию. Оно похоже на церковь, но у него нет шпиля, креста или колокольни, а в окна вставлены обычные прозрачные стекла. Я не уверен, что мне следует идти с патером.

Может быть, я должен бежать? Драться? Но бежать здесь некуда. Ворота закрыты, их охраняют крепкие мужчины с оружием. Стена очень высокая, а поверху протянута колючая проволока. Мама учила меня высматривать такие вещи и думать, прежде чем что-то сделать. «Беги, если можешь. Жди, если приходится. Делай то, что нужно сделать, чтобы выжить». Она говорила это на тот случай, если кто-то нападет на нас из-за того, что сделал отец. Но сейчас это тоже пригодится.

Прямо сейчас самое лучшее, что я могу сделать, – это заставить патера Тома думать, будто я его слушаюсь. Это легко. Он все равно считает себя умнее всех. Если с ним просто соглашаться, он начнет мне верить.

Странно, насколько я спокоен. Помню, каким беспомощным и загнанным я чувствовал себя в классе, когда из динамиков гремели выстрелы, и все кричали, и я знал, что могу только прятаться. А сейчас я действительно пойман в ловушку, я беспомощен… но сейчас я могу думать и прикидывать. Что-то изменилось с того момента.

Я почти ничего не отвечаю патеру Тому, но он, похоже, не обращает на это внимания. Может быть, для него это нормально. Он ведет меня вверх по ступеням в здание, которое я решил называть церковью. Внутри посередине зала тянется узкая ковровая дорожка, а по обе стороны от нее стоят люди. Они выстроились ровными рядами, и через пару секунд я понимаю, что по левую сторону стоят только мужчины, а по правую – только женщины. Все женщины стоят, сложив перед собой ладони и склонив головы. Здесь есть и несколько детей, но они ведут себя так же тихо и серьезно, как взрослые. Даже самый маленький, которому не больше трех лет. Все поворачиваются, чтобы взглянуть на нас, и когда мы проходим по дорожке, мужчины произносят в один голос:

– Привет тебе, брат!

Сначала я думаю, что они обращаются к патеру Тому, но нет: они смотрят на меня, улыбаются, кивают. Женщины и дети ничего не говорят, они просто смотрят вниз, и я вдруг вспоминаю тех девушек в подвале в Вулфхантере. Они стояли точно так же: очень прямо, очень неподвижно, склонив головы и сложив ладони, словно для молитвы. Как куклы, ожидающие приказа.

От этого мне становится нехорошо.

Патер Том ведет меня через всю церковь – наверное, это и есть церковь – до другого конца помещения, к помосту высотой примерно в фут. Посреди помоста стоит большое кожаное кресло. Это выглядит странно. Я ожидал увидеть что-то вроде кафедры. Или алтаря, как в настоящей церкви. Но это больше напоминает… сцену.

Патер Том указывает на пустое место в переднем ряду, рядом с ковровой дорожкой, и говорит:

– Братья оставили тебе место. – Он ожидает, что я пойду туда, куда он указывает, я это понимаю. Не знаю, что будет, если я этого не сделаю, но хочу проверить. Я просто стою на дорожке, словно я слишком тупой, чтобы понять. Он по-прежнему дружелюбно смотрит на меня и говорит: – Коннор, почему бы тебе не занять твое место? Обещаю, это будет быстро.

Я ничего не отвечаю, просто иду туда, куда он показывает. Вижу, как в его улыбке что-то слегка меняется. Он думает, будто заполучил меня, потому что я сделал то, что он велел. Но я сделал это для того, чтобы посмотреть, что сделает он. И еще потому, что ничем не смогу помочь Сэму, если меня тоже где-нибудь запрут.

Патер Том поднимается на помост и усаживается в кожаное кресло. Когда он садится, все мужчины говорят:

– Да благословит тебя Бог, святой отец!

– И вас, братья мои, – отвечает Том. – Спасибо вам за то, что вы приняли в свое число юного брата Коннора. Он здесь лишь как гость, но я знаю, что он будет благодарен за ваше милосердие к чужаку. Я знаю, все вы гадаете о том, что случилось вчера вечером. Вы знаете, что мы отправились, дабы вернуть нашу сестру Кэрол, но знаете вы и то, как хитры демоны внешнего мира. Прошло долгих три года, но она все еще скрывается от нас вместе с нашим драгоценным чадом. Однако с Божьей помощью и благодаря неустанным молитвам наших святых мы найдем их, и очень скоро. – Он с улыбкой смотрит на меня, и мне кажется, будто я оказался в луче прожектора. – С Божьей помощью и с помощью брата Коннора.

Я хочу крикнуть, что я здесь не для того, чтобы помогать ему, что меня похитили, но что-то заставляет меня промолчать. Ланни не стала бы молчать, она кричала бы и дралась, и может быть, это было бы правильно. Но я хочу узнать, что замышляет этот старик.

Наверное, это все из-за того дела, которое расследовала мама, – насчет пропавшего студента.

Она упоминала о девушке по имени Кэрол.

«Не говори ему ничего, мама!» Я знаю, что они используют меня, чтобы добраться до этой девушки. И это наверняка сработает, потому что, если у мамы и есть какое-то слабое место, то это я и Ланни. И еще Сэм, но он, наверное, согласился бы с тем, что нас это касается в большей степени. Меня притащили сюда, чтобы заставить маму выдать ту сбежавшую девушку.

– Братья и сестры, мы будем молиться об этом сегодня вечером, после окончания работ. Но сейчас я хочу поручить вашим заботам юного брата Коннора, дабы он чувствовал себя как дома и узрел наше истинное братство. Сегодня вечером у нас будет ужин, сестра Гармония. Настоящее пиршество, дабы отпраздновать его приход в Биттер-Фоллз.

Высокая белокурая женщина, стоящая в первом ряду по ту сторону прохода, поднимает голову и кивает, но ничего не говорит. Выглядит она ровесницей мамы, может быть, немного младше. Я полагаю, она должна будет готовить ужин или что-то вроде того. А в желудке у меня уже урчит. Я не знаю, как можно чувствовать голод в такой момент, но я чувствую – и ничего не могу с этим поделать. Может быть, я не должен ничего есть здесь. Кажется, в греческих мифах говорилось о том, что если что-нибудь съесть или выпить в загробном мире, то уже никогда не сможешь оттуда уйти?

Патер Том говорит еще какое-то время, но это сплошные цитаты из Библии и объяснения того, что они значат, и я не очень-то слушаю, хотя он объясняет совсем не то, чему меня учили в воскресной школе. У него глубокий спокойный голос, который то понижается, то повышается, словно патер поёт. Это заставляет расслабиться, и я погружаюсь во что-то вроде транса, слушая звучание этого голоса.

Потом он умолкает.

Я немного изумляюсь, осознав, что люди вокруг двигаются. Женщины и дети направляются прямо к двери, плотной вереницей, а мужчины стоят и чего-то ждут. Патер Том сидит в своем кресле и разговаривает с одним из мужчин, которые были вместе с нами в фургоне, – с тем, который сидел за рулем, а не с тем, кто ударил Сэма шокером. Я так сосредотачиваюсь на них, что оказываюсь застигнут врасплох, когда замечаю, что кто-то протягивает мне руку. Я моргаю и оборачиваюсь. Это один из тех людей, которые стояли рядом со мной.

– Рад, что ты здесь, брат Коннор, – говорит он и пожимает мне руку, потом хлопает меня по плечу, словно мы друзья. И прежде, чем я успеваю сказать, что я ему не друг и вообще не хочу быть здесь, его сменяет другой тип, пониже, который заявляет:

– Добро пожаловать, здесь ты в безопасности.

Все они подходят ко мне по очереди, широко улыбаясь и протягивая руки для рукопожатия.

– Бог да благословит тебя за то, что ты приехал к нам, – говорит один из них, как будто у меня был выбор. Я знаю, что это спектакль, что им приказано действовать так, чтобы я чувствовал себя гостем. Они словно просто принимают искаженную реальность патера Тома, не задавая вопросов. Обычно я понимаю, когда кто-то говорит мне что-то лишь для того, чтобы сказать, но все эти мужчины обращаются ко мне так, будто и вправду рады меня видеть.

– Я хочу уйти, – пытаюсь сказать я одному из них. Он просто улыбается, кивает, хлопает меня по плечу и отходит в сторону, уступая место следующему.

После десяти человек я начинаю сбиваться со счета. Все они говорят немного разное, но одно неизменно: они улыбаются мне. Они выглядят довольными. И все похлопывают меня по плечу.

Через некоторое время становится очень сложно не улыбнуться в ответ. Я не хочу улыбаться, но когда люди это делают, когда они так радостно смотрят на тебя… это странно. Какая-то часть тебя начинает говорить, что ты должен тоже проявлять радость.

Мне не нравится то, что мне хочется улыбаться.

Я замечаю, что одна из девочек – наверное, моя ровесница или около того, – бросает на меня быстрый взгляд, выходя из церкви со всеми остальными. Это симпатичная темноволосая девчонка, ниже меня ростом. Я смотрю на нее, пока очередной тип говорит мне, как они рады, что я здесь. Она идет в конце длинной вереницы женщин, тянущихся прочь из церкви. Поворачивается и смотрит на меня снова, и я думаю… я гадаю, не хочет ли она что-то мне сказать. Может быть, она может мне помочь. Может быть, я смогу найти настоящего друга, который поможет мне освободить Сэма…

Я почти слышу, как моя сестра дразнит меня: «Ты просто хочешь так думать, потому что она симпатичная».

Как только девочка оказывается за дверью, мужчины тоже начинают уходить, и к тому времени, как последний из них пожимает мне руку, я чувствую себя ужасно усталым от всех этих приветствий. Я не заметил, как ушел патер Том, но сейчас его кресло пусто. Я не знаю, куда идти, поэтому следую за мужчинами, покидающими здание.

Девочка, которую я заметил, стоит около крыльца и разговаривает с женщиной постарше. Она бросает на меня еще один взгляд и улыбается. Это совсем короткая улыбка, но у меня возникает ощущение, будто из мира вытянули весь воздух. У меня щелкает в ушах – или мне так кажется. Мне становится одновременно жарко и холодно, и я едва не оступаюсь.

Вот такая это улыбка.

– Привет? – Я произношу это вопросительно. Небрежно. Она отвечает:

– Привет тебе, брат Коннор. – И мне кажется, что никто никогда не выговаривал так мое имя. – Мы все рады, что ты с нами.

Она слегка приседает – как будто делает старомодный реверанс. Не протягивает мне руку, и я не знаю, что делать со своими, поэтому просто сую их в карманы и слегка киваю.

Старшая женщина уходит.

– Спасибо, – говорю я девочке. – Как тебя зовут?

– Ария, – говорит она. По-моему, я никогда раньше не встречал кого-либо с таким именем. Оно красивое.

– Ария… а фамилия?

Она лишь улыбается в ответ.

– Я с радостью покажу тебе здесь все. Могу я называть тебя Коннор?

– Э… конечно, – отвечаю я. – Я хотел бы поговорить со своим папой. С Сэмом.

Она не прекращает улыбаться.

– Конечно, я спрошу, можно ли это сделать. Но ведь он не твой настоящий отец, верно? – Мне это не нравится, и она, должно быть, видит это, потому что немедленно отступает, будто я собирался ее ударить. – Извини, это было грубо. Мне не следовало так говорить.

Теперь я чувствую себя виноватым за то, что напугал ее.

– Нет, – говорю, – ничего страшного. Ты права. Просто… я не люблю говорить о своем родном отце.

– Да, конечно. Извини, пожалуйста, Коннор. Ну, я думаю, что сначала ты должен увидеть водопад, это самое лучшее, что здесь есть, а потом…

– Ария! – резко произносит чей-то голос. Я поднимаю взгляд и вижу, что к нам идет самая старшая из женщин – сестра Гармония, патер Том называл ее по имени в церкви. Вид у нее сердитый. – Иди работать. Быстро!

– Но я делала только то, что сказал патер Том…

– Иди! – рявкает сестра Гармония.

Ария делает резкий вдох и бежит прочь, опустив голову, длинные волосы хлещут ее по лицу. Она одета в синюю юбку, такую длинную, что из-под подола видны только башмаки, и в голубую рубашку. Ария словно сошла с картины в музее – красивая, но такое впечатление, будто она жила сто лет назад. Руки ее сжаты в кулаки, она направляется куда-то в поля.

Сестра Гармония смотрит на меня и, в отличие от всех остальных, не улыбается. Ее рот сложен в прямую линию.

– Я покажу тебе твое жилье, брат Коннор, – говорит она, и впервые я слышу что-то, звучащее негостеприимно. Она не хочет, чтобы я был здесь. В ней нет этой лихорадочной теплоты, которая исходит от остальных. Она твердо берет меня за локоть. – Прости сестру Арию, она молода и не понимает, насколько неуместно ее поведение. Сюда.

После всей этой фальшивой братской любви ее отношение кажется… настоящим. Словно свежий ветер в лицо. И я осознаю́, насколько мне это было нужно. Не то чтобы я забыл, что меня похитили и притащили сюда, или как мама дралась за меня, и как Сэм… Просто все это было чересчур. И сейчас, когда у меня в голове прояснилось, я понял: все, что делали люди в церкви, предназначалось для того, чтобы я чувствовал себя важной персоной. Даже то, как разговаривала Ария.

Ей было приказано быть со мной любезной.

Но если сестра Гармония и получила такой же приказ, она его игнорирует, и я, как ни странно, благодарен ей за это. А то весь этот усыпляющий ритм проповеди, которую читал патер Том, потом радостные приветствия, улыбка Арии… я был выбит из равновесия.

Сестра Гармония ведет меня в здание, представляющее собой одну сплошную кухню; внутри находятся только женщины. Они режут овощи. Они хлопочут у больших, как в каком-нибудь ресторане, печей, помешивая варево в кастрюлях или смешивая продукты. Две из них выпекают хлеб. Он пахнет потрясающе, и рот мой наполняется слюной, так что мне приходится даже сглотнуть.

В углу стоит маленький столик, и сестра Гармония усаживает меня за него.

– Я принесу тебе поесть, – говорит она и поворачивается. Но потом оглядывается на меня. – Я знаю, что ты, скорее всего, думаешь, как выбраться отсюда. Но, Коннор, даже не пытайся. За тобой наблюдают. Если ты нарушишь правила, то человек, которого привезли вместе с тобой, поплатится за это. Ты понял?

Я киваю. Сестра Гармония сказала это очень тихо, и сквозь кухонный шум ее слова трудно было расслышать. Губы ее плотно сжаты, взгляд мрачен, и я задумываюсь о том, как она сама попала туда. Но миг откровенности завершается, сестра Гармония выпрямляет спину и идет прочь. Остальные женщины поднимают взгляд и кивают, когда она проходит мимо, но никто не улыбается. Здесь у нее есть власть, но вряд ли есть подруги.

Я размышляю: быть может, это еще одна игра, затеянная патером Томом? Может быть, они хотят, чтобы я беспокоился за Сэма? Это делается для того, чтобы заставить меня играть по правилам? Не знаю. Может быть, сестра Гармония была искренна. Или, может быть, как и Ария, она делает то, чего хочет патер Том…

«Мне нужно попасть к Сэму». Если я буду знать, где он, то, может быть, смогу украсть у кого-нибудь ключи и выпустить его… Закрываю глаза и думаю об этом; как перебраться за ограду и как хорошо будет сбежать отсюда и вернуться к маме и Ланни. Это помогает мне помнить о том, что это место – ненастоящее. Там, снаружи, все настоящее. А здесь все… поддельное.

Застенчивая круглолицая девушка лет двадцати приносит мне миску супа и хлеб, и я на миг задумываюсь о том, следует мне есть это или нет. Я ужасно голоден, но… я не доверяю этой еде.

Девушка сразу же понимает мои сомнения. Она подходит, берет ложку, зачерпывает суп из моей миски и отламывает кусок от моего хлеба. Потом съедает это, продолжая странно улыбаться.

– Видишь? – говорит она. – Все безопасно. Мы не станем ничем вредить тебе, брат.

Я все равно отодвигаю миску.

– Я правда не очень хочу есть, – говорю ей. Однако съедаю маленький кусочек хлеба. Он очень вкусный.

– Что ж, – отзывается она, – если ты не голоден, я, конечно, понимаю это. Ты можешь прийти сюда в любое время, когда захочешь поесть. Просто спроси меня. Я сестра Лирика.

Когда она забирает миску и уносит прочь, я сразу же жалею о своем отказе, но съедаю весь остальной хлеб. В него, вероятно, ничего не подмешано, раз уж она его попробовала – по крайней мере, я убеждаю себя в этом, потому что не могу перестать жевать его. Сестра Лирика приносит мне запечатанную пластиковую бутылку воды, и я откручиваю крышку и пью воду.

– Хлеб очень вкусный, – говорю, доедая последний кусочек. – А сестра Гармония – ваша начальница?

– Она – старшая жена, – отвечает Лирика и моргает. – Она в ответе за всех сестер.

Девушка явно считает странным то, что я этого не знаю. Я гадаю, бывала ли она когда-нибудь за пределами этих стен, видела ли хотя бы кусочек настоящего мира.

– Старшая жена? – переспрашиваю я. – А сколько у него вообще жен?

Этот вопрос, похоже, тоже ставит ее в тупик, как будто я спрашиваю о каких-то очевидных вещах.

– Мы все – невесты патера Тома, – говорит она. – Как повелел Господь.

Гармония замечает, что мы разговариваем. Она широкими шагами подходит к нам, так, что ее длинная юбка развевается позади, и приказывает:

– Сестра Лирика, вернись к работе, пожалуйста. Юному брату ни к чему твоя болтовня.

Лирика спешит уйти, забрав мою тарелку из-под хлеба и бутылку с водой. Я успел отпить всего пару глотков. Несколько долгих секунд Гармония смотрит на меня, потом собирается уйти. Странно. Она не похожа на мою маму, но что-то такое в ней есть. Может быть, сердитый взгляд. Мне кажется, она сердится не на меня. Просто… сердится.

Я спрашиваю:

– Вы считаете это нормальным?

Сестра Гармония поворачивается лицом ко мне. Я стараюсь говорить тихо, так же, как она, когда предупреждала меня.

– Что именно я считаю нормальным?

– То, как он обращается с вами. – Я окидываю взглядом комнату. – Со всеми вами.

– Господь сказал: «Также и вы, жены, повинуйтесь своим мужьям». Я подчиняюсь повелению Господа.

Да, но ей это не нравится, я же вижу. Я думаю, видит ли это и патер Том… но если он видит, почему поставил ее тут главной?

Потом вспоминаю слова Лирики: «Она в ответе за всех сестер».

Так же как Сэм в ответе за все, что я сделаю здесь неправильно. Ее поставили главной, и это значит, что она должна подчиняться, иначе другие женщины пострадают.

Хлеб был вкусным, но теперь он тяжелым комом лежит у меня в желудке. Как будто я поел в загробном мире и теперь никогда не смогу уйти.

Сестра Гармония наклоняется, что бы смести крошки со стола в ладонь, и при этом шепчет:

– Не ходи к водопаду, чтобы ты ни делал. – Потом выпрямляется. – Теперь ступай со мной. Я покажу тебе, где ты будешь спать.

– Я хочу увидеть Сэма, – говорю я ей.

– Эта часть запретна.

Она не собирается спорить. Просто идет прочь, чтобы выбросить крошки в ведро, потом смотрит на меня, ожидая, что я пойду за ней. Я должен решить, идти мне или нет. Снова вспоминаю слова Лирики. Если Гармония в ответе за этих женщин, она, вероятно, в ответе и за меня, их гостя, пока я на их попечении. И это означает, что, если я буду бродить здесь без разрешения, ее накажут, как и Сэма.

Я не могу так рисковать.

Я иду за ней.

21. Гвен

У меня внутри нарастает давление, словно не вырвавшийся наружу крик. Оно сдавливает сердце и легкие, и как бы глубоко я ни дышала, давление не ослабевает. По мере того как удаляюсь от своих неожиданных и временных союзников, я чувствую себя все более открытой и уязвимой. Нам нужна настоящая помощь. Настоящие варианты.

Может быть, Джи Би сумеет дать нам это…

Мы едем прочь от жилого комплекса Бельденов; машина подпрыгивает на узкой ухабистой грунтовке, ведущей к трелевочной трассе. Сыновья Бельденов, дежурящие у ворот, отворяют их перед нами и закрывают позади нас. Эти ворота расположены так далеко от их жилья, что Бельдены сильно заранее получают весть о том, что кто-то едет к ним. Если сюда явятся служители закона, у этой семейки будет уйма времени на то, чтобы скрыть улики.

Мне отвратительно, что я оказалась в долгу перед этими людьми.

Ланни сидит молча, потом вдруг произносит:

– Мам, а что, если Сэм и Коннор сбежали от них? Что, если они вернутся домой, а нас там нет?

Все мое тело ноет от неожиданного прилива эмоций – настолько привлекательна сейчас мысль об их возвращении домой. И настолько же невозможна.

– Если они это сделают, то свяжутся с нами, – говорю я ей. – Любой из них может позвонить нам или в полицию, и мы сразу же узнаем об этом. – Достаю свой телефон. – Он всегда включен, милая.

Я знаю, что это рискованно. Телефон Сэма может быть у похитителей, если они только не выбросили его, как предположил Майк Люстиг. И если они этого не сделали, то сейчас у них есть средство постоянно следить за мной. Сэм поставил у себя приложение, отслеживающее мой телефон. Я глубоко дышу, стараясь справиться с очередным мощным приступом тревоги. В обычное время я выкинула бы наши телефоны и обзавелась бы новыми.

Мне приходится напомнить себе, что если телефон Сэма у них и если они этот телефон включат, я смогу проследить его.

Проверяю. Он выключен.

Перед глазами у меня проносится сцена: мать Реми Лэндри печет печенье для сына, который никогда не вернется домой и не отведает это печенье. Во рту у меня пересыхает, мне становится так холодно, что на коже проступают мурашки. «Нет. Этого не случится. Не с нами».

– Нам нужно ехать домой, – говорит Ланни, но на самом деле она не хочет этого. Наш дом осквернен людьми, вломившимися в него. Дырами от дроби в стене и в потолке. Воспоминаниями. Она представляет, что войдет в жилище, не несущее в себе этих жутких напоминаний, но в реальности все окажется иначе. Никто из нас больше не может чувствовать себя там в безопасности.

– Джи Би поможет нам, – говорю я ей. И молюсь, чтобы это оказалось правдой, потому что если мы не найдем там помощи, следующий мой звонок будет в ФБР. Это спусковой крючок, который я отчаянно боюсь нажимать. Если вмешается ФБР, из этого, конечно, может выйти что-нибудь хорошее… но и плохое тоже. Руби-Ридж. Уэйко [15].

Коннор и Сэм могут оказаться под смертоносным перекрестным огнем.

– Но что, если они…

– Если смогут освободиться, они освободятся. И боже упаси кому-то встать у Сэма на пути, если он будет защищать Коннора.

Я пытаюсь поверить в это. Пытаюсь убедить в этом Ланни. И это действует, пусть и немного: непреходящее, удушающее давление внутри спадает достаточно, чтобы я снова могла дышать. Смотрю на приборы, проверяю, сколько у нас осталось бензина; это рефлекс, выработанный за время жизни в глуши. Горючего достаточно.

Но до меня вдруг доходит, что хотя внедорожник сжигает довольно много бензина, «автодом» должен жрать в несколько раз больше.

И неожиданно я понимаю, как нам сузить район поиска. Вряд ли около логова сектантов находится много заправочных станций.

– Все будет в порядке, обещаю, – говорю я и в первый раз думаю, что это действительно может быть правдой.

Ланни не отвечает, только кивает и закрывает глаза. Вид у нее измотанный. Бедная девочка… Я вот совершенно не чувствую усталости. Мне кажется, я больше никогда не буду спать – по крайней мере, пока не верну моего сына и Сэма живыми и здоровыми.

Я звоню Кеции и пересказываю ей свою мысль насчет заправочных станций. Ей эта догадка нравится, и она говорит, что сейчас начнет работать над этим и перешлет информацию в Теннессийское бюро расследований и в полицию штата. Надеюсь, это не превратится в тотальное бедствие. Я не могу это остановить. Но могу попытаться составить экстренный план.

Путь до Ноксвилла занимает мучительно много времени, и в мозгу у меня снова и снова прокручиваются ужасные картины того, что сейчас, возможно, приходится претерпевать моим любимым. Приходится крепче вцепляться в рулевое колесо, чтобы руки не дрожали. Мне становится чуть легче, когда я подъезжаю к офисному зданию, паркую машину и тороплю девочек вверх по лестнице. Там открываю ключом-карточкой крепкую дверь без каких-либо надписей, и мы входим в просторный офис. Открытое пространство заставлено столами, за некоторыми из них сидят люди, работающие за компьютерами; для некоторых детективов Джи Би это единственный вид расследования. Для других рабочий стол – лишь место, где можно присесть, написать отчет и сделать несколько звонков.

У меня даже нет своего стола. Когда я здесь, просто занимаю один из тех, на которых нет таблички с именем. Хотя в офисе я бываю нечасто – это прописано в нашем соглашении с Джи Би.

Ее кабинет представляет собой стеклянную выгородку в дальнем углу. Сейчас жалюзи на стеклянных стенах подняты, и Джи Би видит меня сразу же, как я вхожу в дверь. Она встречает нас на полпути, обнимает меня и говорит:

– Привет. Как ты? – Отстраняет меня, чтобы окинуть пристальным взглядом, и качает головой, прежде чем я успеваю что-нибудь соврать. – Неважно, я и сама это вижу. Привет, Ланни. И Ви Крокетт я, конечно же, тоже знаю.

Джи Би действительно знает Ви – по событиям в Вулфхантере. Начальница бросает на меня взгляд, ясно говорящий, что она понятия не имеет о причинах присутствия Ви здесь. Я даже не пытаюсь объяснить.

– Слушайте, девушки, может, пройдете в комнату отдыха и перекусите что-нибудь, пока я говорю с Гвен?

Ланни задерживается на секунду, дожидаясь моего кивка, потом ведет Ви в направлении, указанном Джи Би. Я иду следом за своей начальницей в ее кабинет и жду, пока она запрет дверь и опустит жалюзи, а потом уже опускаюсь в кресло. Джи Би прислоняется к своему столу и скрещивает руки на груди.

– Я бы спросила, каким образом ко всему этому причастна Ви Крокетт, но сейчас, вероятно, это не так уж важно, – говорит она. – Тебе нужна помощь, а не только моральная поддержка. Верно?

Я киваю. Удушающее давление нарастает снова. Я хотела бы быть Крутой Гвен, той женщиной, которую она наняла на работу, женщиной, которая способна сразиться с кем угодно и когда угодно… но сейчас мне не с кем сражаться. Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Мне нужна Кэрол.

Джи Би не двигается.

– Я отрядила на это Фарида и Цисли после твоего слушания в суде.

– А мое дело?

– Закрыто примерно двадцать семь минут назад. Я проверяла. Ты уже не отпущена под залог, а полностью свободна и невиновна.

– Уже легче… – Я вздыхаю. – Фарид и Цисли? – Это лучшие оперативники Джи Би. Фарид – абсолютный мастер интернет-слежки на всех уровнях; он может выследить кого угодно, где угодно и когда угодно, если этот человек хотя бы искоса взглянул на компьютер. А Цисли – маленький карманный дракон в женском облике, и Джи Би переманила ее у профессионального судебного поручителя. Цисли опасна. И дорого сто́ит. – Спасибо.

Она лишь отмахивается.

– Фарид не нашел ничего, и это неудивительно, учитывая, насколько осторожна эта девушка. Но Цисли кое-что накопала. Она прикинула, что Кэрол не станет снова рисковать и передвигаться общественным транспортом, даже автобусом, поэтому решит пересидеть в убежище для жертв семейного насилия. У Кэрол есть видимые следы побоев, и ей не будут задавать вопросов.

– И?..

Джи Би отвечает мне улыбкой, которая заставляет меня вспомнить, что такое надежда.

– Она ее нашла. Цисли дежурит на месте; пока что Кэрол не пыталась покинуть убежище. Вероятно, она пока что чувствует себя в безопасности, но у таких убежищ есть связи, позволяющие переправить ее из Ноксвилла в какое-нибудь другое место – быстро и тайно, в любой момент, когда она захочет.

– Вы в этом уверены?

– Цисли уверена, а она никогда не ошибается. – Джи Би приподнимает брови, глядя на меня. – Что ты хочешь сделать? Только не говори, что похитить Кэрол, я не могу так рисковать. И сомневаюсь, что на этот раз ты сможешь уговорить ее добровольно пойти с тобой.

– И пытаться не буду, – отвечаю я. – Мне просто нужно с ней поговорить. Она может назвать мне точное место и сказать, с чем мы там столкнемся. Кэрол – ключ к безопасному возвращению Коннора и Сэма. – На краткий миг у меня начинает кружиться голова, когда я представляю, что может случиться, если она не захочет говорить со мной. И что мне тогда делать?

До меня доходит, что я могу подбросить ей следящее устройство. Может быть, в карман ее рюкзака…

Тогда, если все остальное не сработает, если мне придется торговаться за жизнь моего сына…

Я вздрагиваю. Я не смогу. Я просто не смогу этого сделать. Я не выдам Кэрол людям, которых она так боится. Даже после того, как она меня подставила. Она просто пыталась выжить. И защитить собственного ребенка.

Мысль, от которой я так пыталась уклониться, заставляет меня очнуться, и я спрашиваю Джи Би:

– Ребенок при ней, в убежище?

Джи Би склоняет голову набок, лицо ее по-прежнему непроницаемо.

– А почему ты спрашиваешь об этом?

– Потому что я считаю, что она сбежала от сектантов, будучи беременной, – отвечаю я. – Люди, которые заявились ко мне домой, искали ее и ребенка. Я уверена, что они хотели заткнуть ей рот, если у нее есть сведения, способные протянуть ниточку от них к похищению Реми. Но ребенок нужен им не меньше.

Джи Би вздыхает и опускает глаза, плечи ее слегка поникают.

– Цисли сказала, что с ней ребенок. Мальчик трех или четырех лет.

Должно быть, Кэрол забрала ребенка у тех, у кого прятала его до этого. Она собирается исчезнуть из города, когда шумиха уляжется. Убежище для жертв семейного насилия – идеальное место, где можно спрятаться от всех.

– Если до этого дойдет… – Джи Би качает головой. – Может быть, тебе придется сказать им, где она.

– Не могу. – Я произношу это тихо, но слова мои кажутся тяжелыми, как камни. – Я не выдам им ни ее, ни ее сына. Я не смогу жить с этим. Все, что я знаю об этой секте, свидетельствует: они рассматривают Кэрол просто как ходячий инкубатор, а ее сына… они хотят вырастить его так, чтобы он верил в то же, во что верят они. Если Ви не ошиблась, я смотрела видеозапись, сделанную в одном из их старых укрытий. Джи Би, поверьте, это… – Я не могу вложить в слова тот ползучий ужас, который испытываю. Я помню тот кошмарный дом в Вулфхантере, а Сэм рассказывал мне о женщинах в логове Карра. Я не могу обречь ни Кэрол, ни ее сына на возвращение в подобный ад на земле.

– Знаю, – говорит Джи Би. – Ты никогда не пойдешь на такую сделку, Гвен. Вот за что я тебя люблю. – Она отталкивается от края стола. – Идем, я отвезу тебя.

Мы оставляем Ви и Ланни в офисе, несмотря на их протесты; я не хочу, чтобы девочки оказались еще сильнее впутаны во все это. Я не знаю, что может случиться. Кэрол в отчаянии. Она может быть вооружена… Я уж точно вооружена – и готова пойти на отчаянные меры, чтобы защитить своих детей. Я не хочу, чтобы Ланни и Ви оказались на линии огня. Они устраиваются на диване в комнате отдыха с пиццей, стопкой дисков с видеозаписями и строгим предупреждением никуда не уходить. К тому же Джи Би поручила кое-кому присматривать за ними. «Доверяй, но проверяй», – вспоминаю я слова Лилы Бельден и качаю головой.

Черт побери, она была права.

* * *

Убежище для жертв семейного насилия находится в квартале, который некогда был жилым, но теперь переделан под коммерческие цели. Большинство изначально стоявших здесь домов были снесены или значительно перестроены, но тот, на который указывает Джи Би, выглядит совершенно чуждо. Это большой дом, минимум на четыре или пять спален, и, судя по всему, когда-то он был местной достопримечательностью. Сейчас по нему отлично виден возраст, и ему не помешала бы покраска стен и ремонт крыши. На нем нет никаких вывесок, за исключением маленькой таблички с надписью ЮРИСТАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Входная дверь выглядит совершенно обычно, однако под слоем краски скрывается металл. Я уверена, что он сплошной, во всю толщину. Окна забраны решетками.

– Главный вход с обратной стороны, – сообщает Джи Би. – Цисли в соседнем дворе, наблюдает за ними. Как ты собираешься это сделать?

Я не хочу лгать людям, содержащим это заведение. Это мог бы быть самый простой способ: я могла бы прямо войти сюда и рассказать им ужасную историю. И эта история даже была бы правдивой, просто относилась бы к прошлому; замужество за Мэлвином дало мне, по крайней мере, это преимущество. Но мне противно так поступать. И когда Джи Би, не сбавляя скорости, поворачивает руль, чтобы въехать во двор, я говорю:

– Вам уже вернули тот залог, который вы внесли за меня?

– Вернули, – подтверждает она.

– Вы не можете одолжить эти деньги мне? Под банковские проценты?

Джи Би приподнимает брови, однако я сомневаюсь, что это действительно удивило ее.

– Они будут автоматически списываться с твоих гонораров, – говорит она. – Ты уверена? Абсолютно уверена?

– Уверена. Но они нужны мне наличными. Кэрол не примет никаких обещаний.

Джи Би разворачивает машину и направляется к ближайшему отделению банка. Через двадцать минут мы выносим оттуда запечатанный мешок с двадцатью пятью тысячами долларов, и я кладу его в свою наплечную сумку. Джи Би больше не спрашивает меня, уверена ли я. Она просто довозит меня до дома, который стоит под углом к убежищу, отделенный от него изгородью. Этот дом пустует, в окне выставлен лист ватмана с надписью «В АРЕНДУ». Мы паркуемся и проходим на задний двор, такой же заброшенный, как и передний, – сухая трава, мертвые кусты, груды мусора по углам, покосившийся навес. Я не вижу Цисли Уэст, пока Джи Би не направляется прямо к ней. Агент выбрала наблюдательную точку около кучи мусора и одета практически под цвет вылинявшей серой краски, которой когда-то был покрашен навес. Она сидит в складном кресле, укрывшись пледом камуфляжной расцветки. Устроилась с явным удобством, и я вижу ее лишь тогда, когда мы подходим на пятнадцать футов и она поднимает руку. Встает, складывает кресло и прислоняет его к столбику навеса. Потом сворачивает камуфляжный плед в небольшой квадрат и сует в сумку, висящую у нее на бедре.

Она почти на голову ниже меня – наверное, в ней нет и пяти футов. Идеально сложена, кожа гладкая – и темная, как кора орехового дерева, – а глаза цвета опавшей листвы. Волосы у Цисли курчавые, коротко стриженные, и хотя она не щеголяет впечатляющей мускулатурой, ее боевые навыки весьма серьезны. Я видела, как она тремя быстрыми движениями свалила байкера, который был вдвое шире ее.

– Ваша девушка все еще внутри, – говорит она Джи Би, потом серьезно смотрит на меня. – Привет, Гвен. Я тебе очень сочувствую. Ты в порядке?

– Голова все время болит, – отвечаю я и пытаюсь улыбнуться, хотя Цисли сохраняет на лице мрачное выражение. – Мне нужно поговорить с Кэрол. Есть какой-нибудь план?

– Прямо сейчас? Возле стоматологии по соседству у них припаркован минивэн. Он принадлежит убежищу, а стоматологу они сдают его в аренду, но могут использовать, чтобы эвакуировать людей, если кто-то найдет их и явится за ними. Так что Джи Би может зайти к ним и спросить про Кэрол, они скажут, что такой у них нету, и когда они увидят, что Джи Би уезжает, то посадят Кэрол в минивэн и отвезут в другое место, безопасное. Минивэн – наш лучший шанс.

Это хороший план, и мне не потребуется лгать, поэтому я киваю в знак согласия. Джи Би садится в свою машину, а мы с Цисли обходим квартал и останавливаемся у кабинета стоматолога. Это небольшой дом, обшитый вагонкой, впрочем, недавно модернизированный и с пандусом, ведущим к крыльцу. На маленькой парковке, обустроенной на месте прежнего двора, стоит неприметный минивэн с тонированными стеклами. Я оставляю Цисли на крыльце, вхожу в стоматологию и усаживаюсь на стул для посетителей в слегка обшарпанной приемной. За стойкой регистратора никого нет, а из глубины здания доносится высокий вой бормашины.

Мне нужно оставаться вне поля зрения, пока Цисли не даст мне сигнал, потому что если Кэрол увидит меня, то сразу поймет, что мы затеваем.

Регистраторша выходит из соседней комнаты и с удивлением смотрит на меня. Я просто говорю ей, что жду свою подругу, она без вопросов принимает это, садится за стойку и открывает какой-то журнал. Минута проходит за минутой. Я сопротивляюсь желанию выглянуть в окно и проверить, как идут дела.

Цисли наконец-то приоткрывает дверь и кивает, и я выхожу на крыльцо.

Мы спускаемся по пандусу. Водитель задвигает боковую дверь минивэна. Это крепкого сложения мужчина лет сорока, лысеющий, с кожей на несколько оттенков светлее, чем у Цисли, и с уже заметным пивным брюшком. Он открывает водительскую дверь, чтобы забраться внутрь, и Цисли срывается с места и бросается к пассажирской дверце. Она движется так быстро, что мне это кажется просто невероятным. Когда водитель садится за руль, она уже захлопывает дверцу со своей стороны.

Я подхожу и останавливаюсь, перекрывая ему выход. Цисли достает пистолет. Это совершенно незаконно, но она действует уверенно. Водитель вздрагивает и замирает.

– Спокойно, – говорит она. – Мы просто хотим побеседовать с твоей пассажиркой. Потом мы уйдем, а она может делать все, что захочет. Ладно? Кивни, если согласен.

Водитель колеблется, и я вижу в его позе ярость и напряжение. Но он все-таки кивает. Я захлопываю его дверцу и отворяю сдвижную дверь, ведущую в кузов.

Кэрол сидит в дальнем углу, держа на руках большеглазого мальчика. Когда она видит меня, во взгляде ее проскальзывает облегчение, однако настороженность никуда не уходит. Я забираюсь в кузов, закрываю за собой дверь и достаю из своей сумки банковский мешочек.

– Это тебе, – говорю я и кидаю ей. Кэрол ловит мешок и расстегивает его. Смотрит на двадцать пять тысяч, лежащие внутри, потом в замешательстве переводит взгляд на меня.

– Почему? – спрашивает она. – После того, как… – Она не завершает фразу, но ей и не нужно. Я понимаю. Кэрол смотрит мимо меня на водителя, который держит руки поднятыми. – Всё в порядке. Я поговорю с ней.

Это подлинное облегчение. Я вижу, как Цисли кладет пистолет на колено, но не убирает совсем. Водитель медленно опускает руки и кладет их на рулевое колесо.

– Только не надо сигналить, – предупреждает Цисли. – Мы все друзья. Верно?

Он кивает. Но она все равно взирает на него, словно ястреб, готовый запустить когти в добычу, и он сидит смирно.

– У меня всего несколько вопросов, и ты можешь ехать, куда тебе угодно, – говорю я Кэрол. Потом делаю паузу и смотрю на маленького мальчика. Он очень милый. Я вспоминаю Коннора в этом возрасте: как он улыбался, как сердился, каким очаровательным он был. Это одновременно согревает и причиняет боль. – Это же сын патера Тома, верно? – Она стискивает в пальцах мешок с деньгами, потом скованно кивает. – И патер Том хочет вернуть его.

– Конечно, хочет, – подтверждает Кэрол. – Он ни за что не допустит, чтобы его собственность ушла от него. Но я не позволю ему забрать Ника. Я скорее умру.

Мне кажется, что она впервые откровенна со мной. Ее попытка уехать на автобусе была, вероятно, временной мерой. Она ни за что не бросила бы ребенка – по крайней мере, насовсем.

– Патер Том оскверняет все, к чему прикасается. Я пришла туда как бездомная бродяга, когда мне было тринадцать лет. И он заставил меня поверить в то, что я ничто, за такое короткое время, что мне самой не верится. Но я вовсе не ничтожество. И никогда не буду.

При этих словах Кэрол вскидывает голову, и я вижу, что она по-прежнему изо всех сил старается усвоить это – всей душой, а не только на словах.

– Можно задать тебе вопрос? – говорю я. – Когда ты жила в секте, как они называли место, где спали женщины?

Она отвечает, не раздумывая:

– Сад. Ну, как Эдем. Мы все были его Евами.

Горечь в ее голосе заставляет меня вздрогнуть и вспомнить ту огромную кровать в брошенном комплексе. Кэрол не лжет. Она действительно была в этой секте.

На лице ее все еще видны синяки, которые она поставила сама себе – иссиня-черные пятна. Но подлинные раны, нанесенные ей, кроются намного глубже.

Я представить не могу, чего ей стоило сбежать – не только ради себя, но и ради ребенка, которого она носила.

«Господь милосердный…»

Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Вчера вечером они забрали моего сына, Коннора. Они хотели, чтобы я сказала им, где ты находишься. Они приехали на автофургоне, как ты и сказала. А еще они забрали Сэма, моего мужчину. Мой сын примерно того же возраста, какого была ты, когда попала к ним.

Кэрол становится мертвенно-бледной. Потом сует мешок с деньгами в рюкзак – тот же самый, который был у нее в прошлый раз. Рюкзак Реми.

– Мне жаль, – говорит она. – Что вы сказали им обо мне?

– Ничего. Но тебе нужно уехать, Кэрол. Немедленно. Мы нашли тебя, и это значит, что они тоже могут тебя найти. Возьми эти деньги и начни новую жизнь вместе со своим сыном – где-нибудь подальше отсюда. – Мои глаза наполняются слезами, мне трудно продолжать. – Но прежде, чем ты уедешь, пожалуйста, прошу тебя, скажи, где мне искать своего сына. Я умоляю тебя. Пожалуйста. В твоей власти помочь мне спасти его.

– Но… вы уже знаете про Сад. Вы должны знать… – Ее голос прерывается. – А, вы нашли старое место, то, которое было возле Вулфхантера… Они уехали оттуда до того, как я к ним присоединилась.

– Я знаю, что их новое поселение находится где-то возле парка Катуза. Просто… скажи мне, как их найти. – Меня трясет так сильно, что я вынуждена обеими руками ухватиться за спинку одного из сидений. Слезы прорываются наружу, я чувствую, как они текут по моим щекам – холодные, словно подтаявший лед. Я не знаю, что буду делать, если она мне не скажет. Я не хочу думать об этом. – Кэрол, пожалуйста…

Она мотает головой. Господи, нет, она мотает головой, и я чувствую, как отчаяние у меня внутри скручивается спиралью, точно змея, пожирающая мои внутренности. Но Кэрол говорит:

– Он купил старый трудовой лагерь возле Биттер-Фоллз. Но это вам не поможет. Пути наружу нет. И пути внутрь – тоже. Это его крепость. – Я вижу, как ее глаза блестят от слез, ярко, словно елочная мишура, но она смаргивает их. – Я знала людей, которые пытались уйти. Все они умерли там. Он сделал их своими святыми. Мне жаль вашего сына, но больше я ничем не могу вам помочь. Я не позволю им утопить моего мальчика, как он сделал со всеми остальными…

Я холодею, и дальнейшие ее слова превращаются в глухой гул. «Утопить моего мальчика». Я пытаюсь сглотнуть, но слюна у меня во рту словно бы сделалась твердой и жесткой, как гравий. Хриплым голосом я переспрашиваю:

– То есть как – утопить?

Кэрол делает невероятно глубокий вдох, словно и вправду собирается нырнуть в воду.

– Он сказал мне, что Ник будет его новым мессией. Но он говорил такое и прежде, а потом заявлял, что у ребенка нет нужных признаков, и относил его к водопаду, а потом возвращался один. – Она содрогается, и я тоже ощущаю этот ужас – глубокий, первобытный. Неудивительно, что она сбежала. – А мужчин, которые нарушали правила, он называл «святыми», избранными Богом. Он отводил их туда для крещения и топил их. Он говорит, что таким образом собирает на небесах армию, которая будет нас защищать.

Мне никогда не было так холодно, как сейчас, когда я слушаю это.

– Именно так и случилось с Реми?

– Реми думал, что может купить мне свободу, если пообещает работать на них три месяца. Так я ему сказала. Но он не вернулся назад, они никого никогда не отпускают. Они забрали его, и он или стал одним из них, или сейчас уже присоединился к святым. Я не знаю, что именно с ним стало. – Кэрол вытирает слезы. – В тот вечер я сумела ускользнуть, а Реми пошел с ними. Я воспользовалась шансом и сбежала. Я обменяла его на жизнь своего ребенка. И я думаю об этом постоянно.

Она назвала своего сына Ником. Николас. Среднее имя Реми. Мне кажется, что сейчас она говорит совершенно честно. Но отчаяние, гложущее меня, не уходит.

– Мне нужно попасть туда, Кэрол. Найти моего сына. Где в этом лагере его могут держать?

– Если он стал новообращенным, то спит вместе с мужчинами в их доме. Но где он днем… это зависит от многого. Новообращенные обычно работают на полях. Но он не новообращенный, он заложник, поэтому я не знаю. Может быть, они держат его в будке – там патер Том запирает тех, кого называет святыми, прежде чем увести их к водопаду… Но это неважно. Вы не сможете попасть внутрь.

– Если понадобится, я вышибу ворота.

– Они слишком прочные, да и вас расстреляют еще на подходах. У него там целая армия, патрули вокруг ограды. Он все время проповедует, что правительство придет их убивать. Они будут сражаться, все они. – Кэрол с трудом сглатывает. – Они уже убивали по его приказу. И погибнут, защищая его, – все до единого.

– А что насчет того водопада, о котором ты упоминала?

– Это неважно. Вокруг всего лагеря ограждение высотой в двадцать футов. Проволока поверху и постоянное патрулирование. Они расстреляют любого, не успеет он перелезть. Но если вы и перелезете, вас поймают. И тогда помоги вам Бог!

Я должна верить в то, что шанс есть. Должна.

Кэрол продолжает:

– Когда-то мне снились кошмары о том, как эти святые выходят из воды. Но мне все это казалось нереальным, пока я не забеременела. – Она снова сглатывает, словно борясь с тошнотой. – Тогда я не могла спать, представляя, как моего ребенка тоже утопят там. Я не знала, будет ли это мальчик или девочка, но не могла допустить, чтобы мой ребенок родился там. Я добровольно вызвалась в миссионерскую поездку – нас посылают в жилых автофургонах, трое мужчин и одна женщина. Новообращенным удавалось привлекать людей лучше, чем тем, кто родился в секте, – те бедные девочки не знали никакой другой жизни. Мы могли очаровывать парней, рассказывать им наши грустные истории, заставлять их поверить в то, что они спасают нас. – Она смотрит на рюкзак, за который продолжает держаться. – Как и было с Реми. Делать это было легко. Придумываешь печальную историю, говоришь парню, что только он может меня спасти… И тот думает, что поступает правильно.

Я хочу уйти. Мне нужно уйти. Она назвала место – Биттер-Фоллз, – где мы можем найти Коннора и Сэма. Но есть нечто ужасающе-притягательное в ее исповеди, полной раскаяния и ненависти к себе.

– Ты в этом не виновата, – говорю я ей. – Ты была жертвой. Ты была ребенком – запуганным, с промытыми мозгами. То, что ты нашла в себе силы сбежать, куда больше говорит о тебе. Просто… живи ради своего сына. Найди место, где вы будете в безопасности. Обещаю, если тебе вдруг понадобится моя помощь, просто позвони. Я сделаю все, что смогу.

– Почему? – Это звучит как крик боли. – Я ведь подставила вас при первом же удобном случае!

– Ты сделала то, что должна была сделать, Кэрол. Я понимаю.

Она молчит еще несколько секунд, потом говорит:

– Он всегда давал нам имена, которые ему нравились. В честь музыки и цветов. Меня он назвал Кэрол [16]. – Она неожиданно протягивает мне руку, второй продолжая придерживать сына. – Но я – Дария. Дария Айверсон. А это – Ник Айверсон.

Я пожимаю ей руку.

– А я – Гвен Проктор. Но… когда-то я была Джиной Ройял. И к тому имени я отношусь так же, как ты – к имени Кэрол. Оно принадлежит умершей женщине.

Я не спрашиваю ее, куда она направится после этого. Я надеюсь, что она сумеет скрыться. Надеюсь, что она и ее сын найдут в этом мире безопасный уголок, где смогут жить далеко-далеко от сект, святых и мертвых.

А я?

Я отправляюсь на войну.

22. Сэм

Я ожидаю регулярных побоев и потому ничуть не удивляюсь, когда дверь с лязгом распахивается и в будку врываются трое мужчин, которые немедленно принимаются пинать меня. Я сворачиваюсь в клубок и принимаю эти побои – до той степени, до которой вообще можно принимать что-то подобное. Боль кажется острой, как стекло, но я не думаю, что что-то у меня сломано. Перед тем как оставить меня лежать на земляном полу, окровавленного и задыхающегося, мне швыряют полупустую бутылку воды и кусок хлеба.

Держат на хлебе и воде в самом буквальном смысле. Хорошо, что они знают классику.

Я отпиваю маленький глоток, невзирая на желание выхлебать всё разом, и отставляю бутылку в сторону. Половину хлеба приберегаю на потом, а остальное съедаю маленькими кусочками. Жуя его, чувствую вкус крови из разбитой губы. Я уже потерял счет времени, хотя и пытался вести отсчет часам, проводя черточки на земляном полу, там, куда падал солнечный луч из щели… пока солнце не скрылось.

Я не знаю, где Коннор, и заставляю себя не думать о нем, потому что не могу выбраться отсюда – пока. На этот раз я без сопротивления позволил им развлекаться, в основном потому, что хочу, чтобы они сделались самоуверенными. В следующий раз они будут не такими агрессивными и куда более уверенными. Я позволю им и это. На третий раз, если они достаточно расслабятся, а обстоятельства будут благоприятствовать мне, я выберусь из этой дыры, найду Коннора и соображу, как нам обоим освободиться.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не съесть весь ломоть этого хлеба домашней выпечки разом – такого вкусного я еще никогда не пробовал. Но лучше приберечь его на потом.

Слышу короткий, нервный стук в дверь. Черный юмор едва не заставляет меня спросить: «Кто там?» – как будто я у себя дома и могу впустить или не впустить визитеров, если захочу. Но я молчу.

– Ты здесь? – спрашивает чей-то голос. Я надеялся, что это будет Коннор, но в то же самое время я не хотел этого. Я хочу, чтобы он был осторожен, подчинялся правилам и не рисковал собой.

Это не Коннор. Это голос женщины, а может быть, девушки. Очень настороженный. Я пытаюсь подняться, но испускаю стон и остаюсь лежать. Раньше я лучше справлялся с болью. Наверное, старею.

– А где еще мне быть? – спрашиваю я. Потом перекатываюсь и прислоняюсь головой к металлической двери. Сейчас я понимаю, что мне следует радоваться ранним холодам. Летом эта будка превращается в раскаленную душегубку. Холод заставляет меня дрожать, однако сейчас температура не настолько низкая – пока что, – чтобы бояться смерти от переохлаждения. Спать, конечно, адски тяжело, но мне случалось переживать и худшее.

– Как тебя зовут? – шепчет женщина. – Извини, я не могу быть здесь долго. Просто скажи мне свое имя.

– Сэм Кейд, – отвечаю я. Я не намерен выдавать им что-то сверх того, потому что, возможно, это некий тактический прием. – А кто ты?

Она не отвечает, только спрашивает:

– Ты его отец? Того мальчика…

На это можно ответить по-разному, но я выбираю самый простой ответ:

– Да.

– Он в беде, – говорит она. – Тебе нужно вытащить его отсюда. Поскорее.

Это заставляет меня забыть о холоде, боли и всем остальном. Я выпрямляюсь и смотрю на дверь так, словно могу видеть сквозь нее.

– Что случилось?

– Это случается с ними всеми, – отвечает незнакомка. – Есть только два варианта. Он станет либо братом, либо святым. То и другое плохо.

Я понимаю, что это тоже может быть приемом – дезинформацией, призванной ослабить мою сосредоточенность и способность к сопротивлению. Естественно, они намерены использовать нас с Коннором друг против друга. Это прописные штуки. И насколько я знаю, этот голос по ту сторону двери принадлежит одной из истинно верующих.

– Я ничего не могу с этим поделать. Ему придется справляться самому, – говорю я и, как бы больно это ни было, возвращаюсь к дальней стене. Женщина дважды зовет меня по имени. Я не откликаюсь.

Она уходит. Наступает ночь, которая кажется особенно темной, холодной и длинной. Потому что у меня нет уверенности в том, что сказанное ею – неправда. У меня нет уверенности в том, что Коннору в этот момент не промывают мозги. Он и раньше бывал восприимчив. Он попался на ложь своего кровного отца, и это либо дало ему иммунитет – на что я надеюсь, – либо сделало его еще более уязвимым. Я молюсь о том, чтобы он разгадал все их манипуляции, но у этих людей явно есть опробованная система, которая работает практически безупречно. Они аккуратны, жёстки – и все-таки то, что они вот так явились к Гвен и забрали меня и Коннора… это было безрассудно.

Безрассудство – очень, очень опасная вещь для подобных сект. Оно делает их дерзкими и склонными к суициду. Патер Том, как все прочие самозваные пророки, будет цепляться за власть до самого конца и сделает все, чтобы остальные сектанты сошли в могилу раньше его. Тому есть множество прецедентов, от Дэвида Кореша до Джима Джонса [17].

Вне зависимости от того, хочу я верить этой женщине или нет, Коннору грозит реальная опасность. То, что я сижу здесь, дрожа от холода и боли, унизительно и обидно, но я не могу позволить, чтобы это ослабило меня. Мне нужно каким-то образом это использовать.

Поэтому я делаю то, чему меня обучали в военно-воздушных силах по программе SERE: выбрасываю все это из головы, снова сворачиваюсь в клубок, чтобы сохранить тепло, и стараюсь поспать как можно крепче и дольше.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь от того, что дверь со стуком распахивается. Я едва успеваю выпрямиться, как они хватают меня. На этот раз никаких побоев. Меня выволакивают наружу, навстречу мягкому утреннему свету. Все еще холодно, мои ступни онемели настолько, что я едва чувствую боль от порезов, когда спотыкаюсь об острые камни, образующие низкую стену вокруг тюремного здания. Это символический барьер, предназначенный для предупреждения о том, что сюда ходить нельзя. На этот раз ко мне прислали троих мужчин; один из них – Калеб, он вооружен пистолетом-пулеметом, который висит на ремне, охватывающем его грудь. Марка оружия мне знакома – MP5. Я гадаю, насколько хорошо он умеет с ним управляться. Вероятно, достаточно хорошо, чтобы расстрелять меня, словно неподвижную мишень. Остальные двое тоже вооружены, хотя и более распространенным среди гражданского населения оружием, но это тем не менее уменьшает мои шансы вырвать у Калеба MP5 и попытаться выжить и победить. Я решаю выждать и посмотреть, куда они меня ведут.

Мужчины не говорят ни слова, просто ведут меня по тропе – сначала по острым, режущим кожу камням, потом по холодной утоптанной земле между рядами безмолвных деревьев. Когда я спотыкаюсь – чувствительность вернулась к моим ногам, и это неприятно, – то получаю такой сильный тычок в спину, что едва не падаю наземь. Кандалы на руках и ногах уже стерли мои запястья и лодыжки в кровь, и я снова чувствую грызущий голод. Отмечаю странную тишину – здесь не поют даже птицы.

Сначала я слышу шипение, которое постепенно перерастает в громкий рев, потом вижу водопад. Он невысокий, но изумительно красивый, и утренний свет порождает радуги, танцующие в белой взвеси над пенящейся водой. Пруд – озеро? – куда падает струя, выглядит глубоким и непроглядно-черным.

Патер Том стоит на каменистом берегу и смотрит на водопад. Калеб и его безмолвные товарищи подталкивают меня к нему и отступают на несколько шагов, где и останавливаются по стойке «вольно». Двое из них явно прошли военную подготовку на скорую руку, хотя мне кажется, что Калеб когда-то действительно носил армейскую форму и, вероятно, именно поэтому держится с таким превосходством.

– Сэм, – говорит пророк и поворачивает голову, одаряя меня улыбкой. Он выглядит как всеобщий лучший друг, только старше возрастом – папа, дедушка… и, не могу не отметить, у него есть странный, притягательный шарм. – Я хотел поговорить наедине. Сугубо между нами, как мужчина с мужчиной.

«Как тюремщик с узником, он имеет в виду».

Я понимаю, что это, возможно, мой шанс. Сейчас я не в центре открытого лагеря, где повсюду охрана с оружием. Я в уединенном местечке, охранников здесь всего трое – не считая самого ценного члена этой секты. Я быстро составляю в голове план. «Первый шаг: перекинуть скованные руки через его голову, потянуть его назад за шею, использовать его как прикрытие. Заставить их бросить оружие. Схватить ближайший ствол и застрелить их всех, если придется. Держа патера Тома в заложниках, заставить кого-либо привести Коннора и пригнать автомобиль, после чего можно будет убраться отсюда ко всем чертям».

План, конечно, непрочный, словно лист бумаги, но все же это шанс, и лучшего уже не будет, как мне кажется.

Я уже готов начать действовать, когда патер Том поворачивается ко мне и приставляет к моему боку лезвие длинного охотничьего ножа. Он по-прежнему улыбается.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – говорит он тихо, словно мы обмениваемся некими секретами. – Ты замышляешь, как удрать отсюда и вытащить мальчика. Я уважаю это. Но этот мальчик – мой. Я скорее увижу вас обоих мертвыми, нежели позволю вам уйти.

Я ничего не говорю. Поражение оставляет кислый вкус во рту. Я сглатываю и стою неподвижно.

– Даже если ты каким-то образом сумеешь избежать этого ножа, одолеть меня и моих людей… у моих верных есть приказы, и они разорвут тебя на части прежде, чем ты сумеешь сбежать. Смирись с этим. Ты не настолько отважен. Ни у кого не хватит сил и дерзости на такое.

Он делает паузу, но не отводит нож. Кончик лезвия, прижатый к моей коже, кажется мне горячим. До моих почек и крупных артерий – пара дюймов, не больше. Одно движение – и я истеку кровью у него на глазах. Я ощущаю тошноту и ярость, я хочу убить его, однако заставляю себя вспомнить о том, чему меня учили.

Я жду. Делаю вид, что побежден. Пошатываюсь и стараюсь выглядеть как можно более усталым и подавленным.

– Этот твой мальчишка умен. И такой же тихий, как ты. Хотя я знаю, кто его настоящий отец. Возможно, мальчик похож на Мэлвина Ройяла сильнее, чем кажется… Как, по-твоему, это так? Может из него вырасти безжалостный убийца?

Я ничего не говорю. Пусть болтает. Рано или поздно он дойдет до сути. Я проглатываю свою ярость и заталкиваю как можно глубже. Несмотря на холод, меня пробивает пот и поднимается температура от желания убить этого типа.

Но я должен ждать.

– Я искал сведения о тебе. Как жаль, что твоей сестре на жизненном пути встретился такой монстр, как Ройял… Бог реально действует загадочными способами, не так ли? Он свел вместе тебя и жену Ройяла. Но в этом есть и некая победа. Тебе не потребовалось уничтожать его, достаточно было лишь забрать то, чем некогда владел он. Его жену. Его детей.

Он пытается получить от меня реакцию, но тщетно. Если хочет, чтобы я дернулся, он бьет совсем не в ту точку.

Улыбка его остается неизменной, как и ощущения, исходящие от него, – спокойствие, непринужденность, дружелюбие. Держу пари, он сохранит это выражение лица и эту улыбку до того самого момента, как увидит, что ты умираешь. Может быть, лишь в самый последний момент эта маска соскользнет, и из-за нее выглянет монстр. Но этого монстра видят только его жертвы. И никогда – его паства, состоящая из овец и волков.

– Ты, похоже, действительно заботишься об этом мальчике, невзирая на всю кровь и боль. Так скажи мне, Сэм: что ты готов сделать, дабы спасти его?

Наконец-то мы переходим к главному. Я почти испытываю облегчение, но по-прежнему ничего не отвечаю. Первое правило сопротивления допросу: никогда не говори «да». Не давай никаких ответов, которые могут быть опасны для тебя или для других.

– Ни слова? – В его голосе звучит разочарование. – Мне нужно знать, Сэм: готов ли ты умереть за него? В действительности он не твой сын, не твоя плоть и кровь. Любишь ли ты его достаточно, чтобы спасти его?

Никогда не говори «да». Правила для тех, кто попал в плен, глубоко въелись в мою память, но я никогда не чувствовал себя настолько в плену, как сейчас, зажатый между угрозами и харизмой этого человека. Сейчас я вижу в его глазах блеск, намек на то, что видят его жертвы в последний отчаянный момент. Мне нужно разозлить его.

– Пожалуй, я воспользуюсь разрешением говорить, потому что твое словоблудие начинает меня утомлять. И выскажусь ясно: пошел ты на хрен, Том. Пошел ты на хрен со своей извращенской сектой, со своими угрозами, со своим враньем и самопальным промыванием мозгов. Возьми все это и засунь это себе в задницу. Я готов умереть за Коннора, можешь не сомневаться. Может, ты и сумеешь убить меня до того, как я убью тебя. Но вот что я тебе скажу: человек, который придет за тобой, когда меня не станет, будет намного, намного страшнее.

Если патер и застигнут врасплох, то я этого не замечаю. Но я слышу странную нотку любопытства в его голосе, когда он спрашивает:

– И кто же, по-твоему, придет, когда тебя не станет?

– Гвен Проктор, – отвечаю я.

Он смеется – искренним смехом, хотя мне кажется, что такой патологический злодей не в состоянии понимать юмор так, как понимают его остальные люди. Наконец он ухитряется выговорить:

– Библия говорит: «Не муж от жены, но жена от мужа». Женщины созданы для того, чтобы служить, доставлять удовольствие и давать потомство. Все остальное неважно. Ее следует научить этому. И я позабочусь, чтобы ее научили.

– Она с радостью научит кое-чему тебя самого, – возражаю я. – Если ты, конечно, не кончишься раньше.

– Позволь, я предскажу тебе будущее. Когда я закончу с Коннором, он станет истинно верующим. Может быть, даже моим давно обещанным мессией. Он продолжит мой труд и будет счастлив и доволен более, чем за все время, проведенное с тобой или с его противоестественной матерью. – Он сильнее вдавливает нож, и я чувствую искру боли, но никак не реагирую. Нажим усиливается, искра превращается в пламя. Я стараюсь не моргать. – Это в лучшем случае, конечно. Один из вас присоединится к моей армии святых. Это можешь быть ты – или это может быть твой сын. Я намерен предоставить тебе выбор.

Классика.

– Ты намерен сделать то, что хочешь сделать, независимо от того, что я скажу. Думаешь, будто ты особенный, не такой, как все… но ты даже не оригинален. Ты – ИГИЛовец с Библией. Ты – Джим Джонс, только без отравленного питья. Ты – копия копии, скотина. Однако это неважно. Такие люди, как ты, всегда заканчивают плохо. Но самое главное – то, что заканчивают. Закончишься и ты.

Я сумел подколупнуть его скорлупу, и на секунду я вижу перед собой настоящего Тома. Злого, жестокого, коварного, ненасытного Тома.

На этот раз нож входит глубже; такое ощущение, что он ткнул меня паяльной лампой. Шок затуманивает эту боль мягкой завесой, и это хорошо, потому что при шоке кровь оттекает от внешних органов к внутренним, чтобы не вытечь из раны, чтобы продолжить питать сердце, легкие и мозг – и к черту все остальное. Мой бок кровоточит не так уж сильно, хотя и непрерывно. Патер не задел артерию. Это помогает мне выровнять дыхание.

Он стоит с ножом в руке и смотрит на меня. Наблюдает, как я истекаю кровью. Он выглядит… счастливым, словно ребенок в Рождество. Он с радостью порезал бы меня на кусочки. В течение нескольких долгих секунд мне кажется, что он так и сделает, и на эти секунды я просто… исчезаю. Я думаю о Гвен. О детях. Обо всем хорошем, о теплом солнечном свете, касающемся моей кожи. Если мне предстоит умереть здесь и сейчас, я не хочу думать о патере Томе.

Но он не убивает меня. Он приходит в себя и возвращает своему лицу обычное выражение. Достает из кармана платок и насухо вытирает нож, прежде чем убрать его в кожаные ножны.

– Уберите его, – говорит патер Том. – Пусть истекает кровью, постится и молится. Завтра мы сделаем его святым.

– Я нужен тебе, – говорю я ему. – Убей меня – и у тебя не останется средств удержать его здесь. Этот мальчик умен. Он найдет способ сбежать.

– Коннор уже мой, – говорит Том. – А с тобой я поступлю так, как велит мне Господь.

Им приходится волоком тащить меня обратно в темницу. Я вырубаюсь на полпути, а когда снова прихожу в себя, то обнаруживаю, что лежу на полу все в той же запертой будке. Кто-то перевязал мне рану. Понятия не имею, есть ли у меня внутреннее кровотечение, но больно адски. Я просто стараюсь не шевелиться и ждать, пока мое тело не приспособится к этой боли. Или мой разум – кто уж успеет первым…

Когда боль становится терпимой, я допиваю воду и доедаю хлеб – маленькое причастие. Потом говорю себе: что бы ни случилось, я сделал все, что мог. Если внутреннее кровотечение все же есть, ближайшие несколько часов будут очень неприятными. И я должен признаться самому себе, что мне страшно. Страшно за себя и за Коннора. Страшно за Гвен, которая может не знать, с чем она столкнется, когда придет за нами.

Я верю в слова патера Тома о том, что его люди – убийцы. Я испытываю холод и тошноту, когда думаю о том, что они могут поймать Гвен. Я не хочу представлять, что тогда может случиться.

«Не приходи одна, Гвен. Ради бога, не приходи сюда одна!»

23. Гвен

Я обзваниваю всех, от кого потенциально можно ждать помощи.

Военный совет собирается в Стиллхауз-Лейк, в нашем старом доме с дырой от дроби в стене и свидетельствами борьбы повсюду. Прежде чем кто-либо приезжает, я иду к комнате Коннора и открываю дверь. Там царит порядок, как обычно, – словно Коннор только что вышел. Все полки заставлены книгами. Он всегда застилает свою кровать, даже когда я говорю ему, что мы уезжаем отсюда и, возможно, навсегда. Я знаю, что у него есть такая потребность – сохранять контроль над этой частицей своей жизни, ведь во всем остальном эта жизнь часто бывает полным хаосом. Но, помимо этого, мне кажется, он просто аккуратен в свои тринадцать лет.

Я сажусь на кровать и беру его подушку, потом молча обнимаю ее и вдыхаю запах сына. Я хочу заплакать, но не могу. Боль сильна, но она также выжигает из меня всю тревогу. Мы можем вернуть его. И вернем.

Кладу подушку на место, разглаживаю ее и возвращаюсь в гостиную. В дверь звонят. Ланни и Ви беспокойно сидят на диване, держась за руки. Мне это не нравится, но я им не запрещаю. Ланни сейчас нуждается в этом. И Ви, скорее всего, тоже.

– Мам, я сделаю чай или что-нибудь еще? – спрашивает Ланни.

– Конечно, солнышко, – говорю я ей. – Посмотрим, что у нас есть. Может быть, надо будет сделать еще и кофе.

Мне кажется, что эта ночь будет долгой.

Кеция и Хавьер Эспарца приезжают первыми. В последнее время я редко видела Хави, он то занимался своими делами в тире, то уезжал проведать родных, но с Сэмом они общались чаще. Хавьер крутой, он невероятно меткий стрелок и один из самых лучших, самых вежливых инструкторов по стрельбе среди всех, кого я знаю. Однако если кто-то начинает выкидывать фортели, Эспарца этого просто так не оставляет – и это имеет большое значение здесь, в совершенно не либеральной теннессийской глуши. Хави почти не говорит о своей службе в морской пехоте, но я знаю, что он отлично натренирован и наверняка получил не одну награду. Помощь Хавьера мне сейчас очень пригодится… и я признательна, невероятно признательна, что он не отказался приехать.

Войдя в дом, Эспарца ничего не говорит, просто обнимает меня и усаживается в гостиной. С его стороны это значит слишком много. Обычно Хави выражает свои эмоции шуточками и прибауточками, но когда он так молчалив, это значит, что он очень, очень сосредоточен. Не хотела бы я быть его врагом, особенно когда он в таком настроении.

Кеция входит следом за ним, и ее объятия длятся несколько дольше.

– Ты в порядке? – спрашивает она меня. Я пытаюсь улыбнуться. – А, понятно, сама вижу. – Она бросает взгляд на Ви и Ланни, достающих кружки с кухонных полок. В прошлый раз Кец видела мою дочь, когда брала у нее показания, снимающие вину с Олли Бельдена. – Девочки в порядке?

– С ними все хорошо, – отвечаю я. – Конечно, они тревожатся. Я стараюсь занять их делом.

– Кто-нибудь еще приедет?

– Еще несколько человек, – отвечаю я ей, хотя это преуменьшение.

Когда я намереваюсь отойти, Кеция удерживает меня:

– Ты заключила сделку с Бельденами, да?

На это я ничего не отвечаю. Не хочу лгать, особенно ей, но не могу и сказать правду. Наконец Кеция качает головой и неодобрительно поджимает губы.

– Ты выбрала не ту сторону, Гвен.

– Я на стороне моих детей, – отвечаю я. – И я знаю, что ты тоже. Спасибо, что ты здесь.

– Ну, Престер тоже приехал бы, но дела удерживают его в Нортоне. А еще он сказал – слава богу, что та каша, в которую ты сейчас влипла, не имеет отношения к нашему городу, ради разнообразия.

Я поневоле смеюсь, потому что почти слышу, как детектив Престер говорит это. Я не просила его приехать сегодня, но меня ничуть не удивляет то, что ему известно об этом собрании. Нортон не заслуживает таких детективов, как Престер и Кеция. И я уверена – местные жители понятия не имеют, как сильно им повезло.

Следующей приезжает Джи Би, но, когда я открываю дверь, она не входит в дом. Жестом приглашает меня выйти и указывает в дальний конец дороги – там, где эта дорога скрывается в ложбине за холмом.

– Я очень надеюсь, что это не проблемы.

Я вижу вереницу машин, выезжающих из-за поворота. Их шесть – большие черные внедорожники. Два из них паркуются чуть дальше по дороге, остальные четыре подъезжают ближе и пытаются втиснуться на стоянку перед домом, и без того уже забитую транспортом. Ужасно много машин. Я представляю, как таращатся на это наши соседи вдоль всего озера и гадают, в какие неприятности я попала на этот раз.

Мы молча стоим на крыльце и смотрим. Джи Би спрашивает:

– ФБР?

Я киваю и говорю ей:

– Заходите в дом, я буду через минуту.

Она уходит, и я жду, выдыхая облачка пара в стынущий воздух. Мы с Сэмом любим такие вечера – холодные, бодрящие, когда все небо усыпано звездами, а озеро, отражающее их свет, напоминает разбитое стекло. Сейчас бы сидеть на крыльце вместе, с бутылкой вина, завернувшись в одно одеяло и сплетя пальцы. Тихий, домашний покой…

Я так отчаянно хочу вернуть это.

С пассажирского сиденья первого внедорожника вылезает специальный агент ФБР Майк Люстиг. Высокий, крепкий афроамериканец с красивыми чертами лица, которые складываются в принужденную улыбку, когда он видит меня. Из машин начинают вылезать другие люди – такие же серьезные, как Майк, в хорошо пошитых костюмах. Сегодня у Майка, вопреки обыкновению, на боку висит жетон ФБР – сейчас Люстиг действует в рамках службы.

– Агент, – приветствую я его и протягиваю руку. Он пожимает ее.

С ним я держусь на несколько более формальном расстоянии, чем с большинством своих друзей, – по крайней мере, сейчас, после Вулфхантера. Он принял несколько решений, которые мне не по душе. Например, сотрудничал с Мирандой Тайдуэлл, пытаясь разлучить Сэма со мной. Майк никогда полностью не доверял мне, и я сомневаюсь, что это когда-либо изменится.

– Спасибо, что приехал. И… – я указываю на остальных агентов, – и что привел на помощь кавалерию.

– Мы почти опустошили все полевые офисы Ноксвилла и Мемфиса, – говорит он мне. – Специальные отряды направлены из штаб-квартир прямо к тому месту, которое ты указала.

Я не так глупа, чтобы думать, будто Майк поверил мне на слово.

– Вы получили подтверждение того, где находится их лагерь?

Он кивает, достает свой телефон и, несколько раз мазнув пальцами по экрану, выводит на него изображение. Это снимок, сделанный со спутника, и на нем трудно что-либо разглядеть подробно; местность густо поросла лесом. Но я вижу сквозь кроны деревьев открытый участок и по меньшей мере два здания – или что-то похожее на здания. Одно из них напоминает церковь. Вдоль границ участка тянется широкий водный поток и падает с каменистого обрыва в маленькое озерцо. Биттер-Фоллз. «Горький Водопад». Это совпадает с тем, что сказала Кэрол – Дария.

– Мы выслали дрона, чтобы как следует рассмотреть лагерь, так что скоро должны получить снимки получше.

Майк о чем-то умалчивает. Это не удивляет меня, но настораживает.

– Вы не стали бы делать все это, если б не узнали больше, чем то, что я вам рассказала. Что вы нашли?

Люстиг не хочет говорить мне. Совсем не хочет. Но он видит, что я не сойду с места, пока он не скажет.

– Мы проверили тот покинутый комплекс, о котором ты говорила. По сути, в тот раз мы не добрались до него – никто не рассказал нам о нем, никто не спешил поведать нам подробности. Вообще ничего. Люди, состоявшие в секте, держали рты на замке или не знали ничего важного. Мы прошерстили все архивы и наткнулись на информацию о некоем Томе Сарновиче. Он начинал в семидесятые как обычный проповедник, вел свою деятельность в церкви в Вулфхантере. Но в один далеко не прекрасный день оказалось, что церковь закрыта, а Сарнович со своей паствой перебрался в поместье Карра, где они и создали свое первое логово.

– То, которое нашли вы с Сэмом.

Люстиг кивает.

– Оказалось, они пробыли там около десяти лет, потом проповедник Том захотел откусить кусок побольше. Они перебрались в комплекс, видео которого ты нам скинула; это старый шахтерский поселок, проданный с аукциона. – Люстиг не хочет говорить мне, что дальше. Я вижу, как он колеблется.

– Агент, – говорю я. И добавляю, уже тише: – Майк.

– Хорошо. Мы выслали команду, чтобы осмотреть там всё. Практически то же самое, что показано на видео, – странная обстановка, внушающая беспокойство, но никаких настоящих признаков каких-либо преступлений. Но на территории комплекса было маленькое озеро – заброшенный карьер. И вокруг него воняло падалью. Старший из агентов, что-то заподозрив, послал туда аквалангистов.

Во рту у меня пересыхает. Я не моргаю. Я просто… жду.

– Они нашли кости, – продолжает он. – Невозможно сказать, сколько тел там было на дне – многие кости разбросаны в беспорядке. Часть скелетов осталась целой. Аквалангисты обнаружили, что один все еще закован в цепи, к которым прицеплена чугунная болванка.

Я приоткрываю рот, но ничего не говорю. Все сходится. Сходится с тем, что рассказала мне Кэрол. С крещением водой и с армией «святых» патера Тома.

– Я предполагаю, что они убрались оттуда, потому что когда складируешь так много трупов в неглубоком водоеме, то от вони никак не избавишься. Все то место словно пропитано трупным смрадом. Поэтому он нашел новое место и там начал все заново.

– Биттер-Фоллз, – говорю я и сглатываю. В горле стоит болезненный комок, по нервам бежит дрожь ужаса. – Насколько глубокое это озеро?

– Глубже, чем тот карьер, – отвечает Майк. – И я предполагаю, что они используют его для того же самого.

Мне приходится схватиться за перила крыльца, потому что колени у меня подкашиваются. Я не могу изгнать из воображения жуткую картину: мой сын в воде, к его ноге привязан груз, увлекающий его в холодную черную воду… Я моргаю – и вместо Коннора вижу в толще воды Сэма. К горлу подступает тошнота. Это слишком для меня. Слишком знакомо.

Мэлвин сбрасывал тела своих жертв в воду, привязав к ним груз. Он любил вывозить нас на озеро, где они покоились, любил скользить в лодке над своим садом мертвых женщин. Я не знала об этом до самого суда, и мне до сих пор снится, как я падаю через борт лодки и присоединяюсь к ним там, на дне. Невидящие глаза таращатся на меня, мертвые руки тянутся, приветствуя меня…

Позыв к тошноте тщетен – просто нечем. Но я понимаю, что хватаю воздух ртом под пристальным взглядом Люстига, и каким-то образом ухитряюсь собраться с силами.

– В обычных обстоятельствах я не подпустил бы тебя к одной из наших операций и на сотню миль, – говорит он. – Особенно к такой. Ты же это понимаешь, верно?

Я просто киваю. Глотку жжет от желудочной кислоты.

– Тогда предлагаю заключить сделку. Ты и твои друзья – какими бы крутыми вы себя ни считали… вы можете пойти с нами, но останетесь у периметра. Я не могу допустить вас на линию огня и не хочу, чтобы вы попытались что-нибудь выкинуть. Сейчас мы имеем дело практически с сумасшедшими. Ты меня поняла?

– Да, – отвечаю я. – Когда вы намерены атаковать?

Люстиг вздыхает и смотрит на небо. День сменился ночью. Мы уже потратили слишком много времени. Я ожидаю, что он скажет «скоро», «сейчас» или, по крайней мере, «сегодня». Но Майк говорит:

– Мы не будем атаковать.

Секунду я стою, тупо глядя на него, потому что знаю, что наверняка ослышалась.

– Но у них Коннор. И Сэм. Ты же знаешь, что они делают с людьми!

– А еще у них может быть пятьдесят и более других людей, и мы не знаем, кто из этих людей фанатики, а кто – жертвы. По сообщению твоего информатора, там есть маленькие дети – и мы видели подтверждение этого в старом лагере. Это чертова уйма потенциальных живых щитов и небоеспособных заложников. Мы не можем начать полномасштабную атаку. Они будут ждать этого.

– Но ты же сказал, что вы собираетесь вытащить их… скотина…

– Эй, – прерывает он меня, и я осознаю́, что повысила голос, в котором теперь звучат резкие, визгливые нотки. Я проиграла свою битву за спокойствие. И мне от этого хорошо. Мне нужно кричать, бить, толкать, мне нужно заставить людей слушать меня. – Тише. Мы собираемся сделать всё правильно, чтобы им было чересчур накладно причинить кому-либо там хоть какой-то вред. Мы заставим его последователей сложить оружие и выйти. Гарантирую, что там есть люди, у которых не совсем промыты мозги и которые хотят свободы, и может быть, их даже больше, чем ты думаешь. Поверь мне, это не та ситуация, в которой требуется атака «морских котиков». Лучше всего сработает, если мы убедим их выйти самостоятельно.

Все, что он говорит, вполне разумно, но мне плевать. Мысль о том, чтобы ждать, когда мой сын… когда с ним происходит неизвестно что… я знаю, что не могу так. Я встречала Кэрол и видела, на какие отчаянные поступки она готова, чтобы не возвращаться туда, и поэтому инстинктивно знаю: то, что таится за этими стенами, намного, намного хуже, чем считает Люстиг. Я дымлюсь от ярости, но, что хуже всего, я знаю – он не будет меня слушать. Он верит Сэму, но не мне. Он собирается допустить, чтобы тех, кого я люблю, убили, и я не знаю, винить в этом его или саму себя. Мне следовало знать, что привлекать Люстига рискованно; он не вольный агент и должен следовать протоколам.

Но я не позволю, чтобы эти протоколы привели к гибели моего сына.

Я иду прочь; Люстиг окликает меня, но я не останавливаюсь. Он не пытается окликнуть снова.

Захожу в дом и закрываю дверь. Джи Би, Кеция, Хавьер и девочки смотрят, как я приваливаюсь к закрытой двери. Я не знаю, что им сказать. Но потом нахожу слова.

– Мы сами по себе, – говорю я. – ФБР собирается действовать по-своему, но их способ не позволит вытащить Сэма и Коннора живыми. Если верить тому, что сказала Кэрол, – нет.

– Они не пойдут туда, верно? – уточняет Хавьер.

– Говоря словами Майка, это не та ситуация, в которой требуется атака «морских котиков». – Я вкладываю в эти слова всю горечь, которую испытываю сейчас.

Хавьер воспринимает это как личное оскорбление.

– Да какого черта, что он вообще знает? Он думает, что мы врываемся и расстреливаем всех подряд? Это так не работает. – Он ненадолго умолкает и качает головой. – Они собираются вести переговоры, верно?

– Они попытаются, – отвечаю я. – И из слов Кэрол я могу только сделать вывод, что патер Том уже давным-давно готовится к этому дню. Он рассматривает это как последнюю битву своей верной паствы. Их славную гибель. Рагнарёк, Армагеддон, что угодно, не знаю уж какую религию он сплел у себя в голове… Пока фэбээровцы будут сидеть снаружи и ждать, дела наверняка обернутся очень, очень плохо.

– Тогда нужен запасной план, – говорит Кеция. – Нам необходимо как-то попасть в этот лагерь. Мы найдем Сэма и Коннора и вытащим их. Но что насчет остальных? Наверняка не все там одержимы идеей умереть за патера Тома. Ты, кажется, говорила нам, что женщины там живут практически на положении рабынь. А еще дети…

Джи Би качает головой.

– На женщин рассчитывать нельзя, – возражает она. – В подобных сектах женщины часто являются самыми преданными фанатичками, как бы плохо с ними ни обращались. А может быть, как раз поэтому: если они перестанут верить, что у этого есть некое высшее значение, если осознают себя просто жертвами, то не смогут это пережить. Если обратиться к ним за помощью, то они, скорее всего, сразу же поднимут тревогу.

Это мрачная перспектива, и мне небезразлична судьба этих женщин. Мне небезразлична судьба детей. Мне небезразлична судьба мужчин, которых втянули в эту зловонную секту силой или обманом и промыли им мозги. Я хочу спасти их.

Но я знаю, что иногда приходится признать тяжкий факт того, что сначала нужно спасти себя. В самолетах всегда напоминают: нужно сначала надеть кислородную маску самому, а потом уже помогать другим. Мой «кислород» – это Коннор и Сэм. И когда они будут в безопасности, мы сможем придумать, как освободить других.

Джи Би говорит:

– Я бы предложила внедрение, однако мы никак не сможем это провернуть. Мистер Эспарца, детектив Клермонт… извините, что указываю на это, но, насколько нам известно, эти люди принимают только новообращенных белой расы. Так что вы двое исключаетесь. Гвен, кое-кто из них уже знает тебя в лицо. Я уверена, что патер Том собрал на тебя целое досье. Он опознает тебя за пару миль.

– Значит, вы? – спрашиваю я ее. – Нет, Джи Би, я не могу просить вас…

– Это все равно не сработало бы, – резко отвечает она. – Подобным сектам нет никакого прока от пожилых людей. Патеру Тому бесполезны женщины, вышедшие из детородного возраста.

– Тогда кто…

До меня вдруг доходит смысл ее слов, и у меня перехватывает горло. Я давлюсь воздухом и яростно мотаю головой.

– Нет. Нет. Абсолютно нет. Я не позволю Ланни и близко подойти к этому…

– И не нужно. Это сделаю я, – говорит Ви Крокетт.

Голос ее звучит спокойно, словно ромашковый чай. Она даже слегка улыбается. Мы все умолкаем и смотрим на нее.

Неуравновешенная, странная Ви, наделенная хрупкой силой, со слегка безумными глазами…

– Вера, ты не можешь этого сделать, – говорю я. – Знаю, что я не твоя мама, но…

– Вы не моя мама, – соглашается она. – Я сама могу о себе позаботиться. Я заботилась о своей матери чаще, чем она – обо мне. Я же нужного возраста, так? Им по нраву юные девушки.

– Нет, – твердо говорю я. – Даже не обсуждается. Эти люди – убийцы.

Ви смотрит на меня, даже не дрогнув.

– Вы думаете, я этого не знаю? Эти типы из Собрания убили мою маму в Вулфхантере. Я знаю их лучше, чем вы все. И могу сыграть эту роль. Я могу!

– Это хорошее предложение, – говорит Джи Би, – но ничего не получится. Если б это было в любое другое время, я сказала бы, что Вера – идеальный кандидат на внедрение. Но это нужно осуществлять постепенно, не сразу. Не в ту же самую ночь, когда ФБР явится к их порогу. Они убьют тебя, Ви.

– Я могу обмануть их, – настаивает та. – Могу! И вы должны позволить мне!

Я ни за что на свете не намерена позволить этой девушке совершить что-то подобное. Может, она и не моя дочь, но я за нее отвечаю.

– Нет! – На этот раз я уже кричу, и это изумляет Ланни настолько, что она вздрагивает и хватает Ви за руку. Та даже не моргает. – Ты этого не сделаешь, Вера! Я тебе не позволю! – Делаю паузу, чтобы унять сердцебиение и взять под контроль свой голос, потом поворачиваюсь к остальным. – Нужны еще какие-нибудь варианты. Кто что может предложить?

Ви поворачивается и идет прочь. Она выходит в коридор, и я слышу, как хлопает дверь. Отлично. Я все равно хочу исключить ее из этого всего. И ее, и Ланни. Моя дочь выглядит так, словно не знает, что ей делать. Она бросает на меня умоляющий взгляд, и я киваю в сторону коридора. Ланни идет следом за Ви.

Мы остаемся вчетвером и в течение нескольких тяжелых секунд сидим в молчании. Потом Хавьер говорит:

– Перескажи мне еще раз, что говорила та девушка, – о том, как они делают святыми.

Я повторяю рассказ Кэрол, стараясь передать ее слова как можно точнее. О том, как патер Том топит своих узников и оставляет их тела в пруду. Это подтверждается теми уликами, которые ФБР нашло в карьере в заброшенном комплексе, так что в Биттер-Фоллз наверняка происходит то же самое.

Хавьер слушает с бесстрастным выражением лица, потом кивает.

– Я открою тир, и мы вооружимся тем, что там есть. Если ФБР не намерено атаковать, это придется сделать нам. Это рискованно. В деле участвуем мы с тобой, Гвен.

– И я, – добавляет Кец. Хавьер смотрит на нее без всякого выражения, но она отвечает ему таким же непроницаемым взглядом. Отступать не намерен никто. – Ты не можешь решать за меня, Хави.

– Справедливо, – отвечает он и заставляет себя криво улыбнуться. – Я знаю, что все равно не могу остановить тебя, если уж ты решила. – Поворачивается к Джи Би. – Мэм, я не знаю вас и сомневаюсь, что вы с этим справитесь. Извините.

– Всё в порядке, – говорит она. – Дни, когда я была в состоянии лазать по заборам, позади. Но у меня есть два оперативника, которые все еще на это способны, и они ждут моего звонка. Надежные люди, вы можете на них рассчитывать.

– В перестрелке? – уточняю я. – Потому что именно это нам предстоит, Джи Би.

Она пожимает одним плечом.

– Цисли Уэст и Джо Фруд. Ты их знаешь и сама можешь судить. Кстати, они вызвались добровольно, когда услышали про Коннора и Сэма.

Джо Фруд – высокий, худощавый мужчина забавного вида. Я несколько раз встречала его и один раз работала вместе с ним. Но в опасной ситуации – никогда. Цисли… что ж, я уже видела ее в действии. Если Джи Би считает, что Джо не уступает Цисли в боевых навыках, значит, всё в порядке.

– Пожалуйста, скажите им, что это невероятно опасно, – прошу я. – И я пойму, если они посмотрят на это и решат не участвовать. Никто их не осудит.

– Позвольте мне сделать звонок, – говорит Джи Би. Она уходит в кухню и поворачивается к нам спиной.

Я смотрю на Кец и Хавьера и говорю:

– То же самое касается вас обоих. Я не могу просить вас об этом. Не хочу, чтобы вы рисковали жизнью ради меня…

– Эй, – обрывает меня Кец. – Мы делаем это не ради тебя, Гвен. Мы делаем это ради Коннора. Мы оба любим этого мальчика. И если в этой ситуации кто и невинная жертва, то это он.

Хавьер только кивает в знак согласия, и мне приходится переждать несколько секунд. Это решение одновременно радует меня и давит мне на плечи… на совесть. Я нуждаюсь в помощи этих людей. Но я хочу, чтобы они были живы и здоровы. А еще я хочу спасти своего сына. Правильного ответа нет, и я барахтаюсь в непроглядной тьме.

Джи Би завершает звонок и возвращается.

– Они намерены встретиться с нами там, – сообщает она. – Вопрос в том, как нам выбраться отсюда, если путь нам преграждает весь этот кортеж ФБР?

– Мы и не будем выбираться, – говорю я. Встаю, дохожу до комнаты Ланни и стучусь в дверь. Ответа нет, поэтому я распахиваю ее настежь.

Моя дочь стоит у открытого окна и смотрит наружу. Под моим взглядом опускает раму и запирает ее, потом поворачивается ко мне, скрестив руки на груди.

– Ви права, – говорит она. – Ты не должна решать за нее, мама.

– Она ушла?

Ланни только кивает. «Черт!» Я не могу волноваться еще и о том, что задумала Ви. Она никак не сможет попасть туда раньше нас. Но мне нужно сообщить ФБР, что она может попытаться добраться до лагеря сектантов. Я не хочу, чтобы кто-либо счел ее участницей боевых действий.

Мне хочется накричать на Ланни, но от этого не будет никакого толку. Мне следовало понять, что Ви Крокетт будет действовать так, как считает нужным, нравится мне это или нет. И что Ланни согласится с ней. Вместо этого я просто обнимаю дочь и держу ее в объятиях, чувствуя, как уходит ее враждебная напряженность.

– Всё в порядке, – говорю я. – Всё будет в порядке.

Но, говоря это, я лгу ей. Я чувствую, что у нас всё на исходе: надежда, время, контроль над ситуацией. Впервые в жизни мне приходится полагаться не только на себя, но и на добрую волю друзей, которыми я обзавелась за это время. Людей, которых я люблю и уважаю. И уступить контроль – это самое трудное, что мне приходилось делать за эти годы.

Я веду Ланни обратно в гостиную. Джи Би, Хавьер и Кец смотрят на нас.

– Давайте начнем, – говорю я им. Потом перевожу взгляд на дочь. – Ланни, ты останешься с Джи Би. Что бы ни случилось, я не хочу, чтобы ты была одна.

Она кивает. Она так боялась, что я никуда ее не пущу, и это одновременно причиняет боль и успокаивает. Я знаю, что брать ее куда-либо опасно, но Ланни, как никто другой, понимает, насколько это необходимо.

Хавьер говорит:

– Гвен, когда мы приступим к этому делу, ты должна слушаться моих приказов. Только так, и никак иначе.

Я киваю, хотя вся моя натура противится этому.

Иногда нужно позволить дорогим людям быть главными в важном для тебя деле.

24. Коннор

Все начинается с Арии – той девочки, которая пыталась позвать меня пойти с ней.

Уже темнеет, и целая армия молчаливых женщин накрывает для нас стол к ужину. Ария тоже среди них. Она почти все время держит глаза опущенными, но часто посматривает на меня. Я… не против. Она то и дело подходит, чтобы заново наполнить наши стаканы. Мужчины, сидящие за столом, полностью игнорируют девочку, словно ее не существует. Но я вижу ее. А она видит меня.

«Ей нужно уйти с нами, – думаю я. – Она не должна быть здесь». Здесь есть девочки и младше, чем Ария. Например, худая белокурая девчонка с очень синими глазами – она выглядит испуганной до смерти и сжимается, когда кто-нибудь подходит к ней близко. И еще одна, с темными волосами, лет девяти, не больше – вид у нее грустный и потерянный. Но они не такие, как Ария. Ария, похоже, знает, что делает.

В последний раз, наклонившись над моим плечом, чтобы подлить мне в стакан воды, она шепчет:

– Встретимся в полночь у водопада.

И уходит прежде, чем я успеваю понять, верно ли расслышал – и слышал ли я что-нибудь вообще. Она идет прочь со своим тяжелым кувшином и не оглядывается назад, а потом трапеза заканчивается, и мне почти целый час приходится слушать, как патер Том читает молитвы, и только потом нас отпускают. Когда все склоняют головы, я склоняю тоже, но не закрываю глаза, в отличие от остальных. Я уверен, что все остальные делают так, как он им велит, поэтому медленно перемещаю руку и накрываю ладонью вилку, лежащую рядом с моей пустой тарелкой. Я хотел бы украсть нож, но ножа мне не дали. Осторожно засовываю вилку в рукав, так, чтобы зубцы уперлись в ткань прямо над обшлагом длинного рукава. Это единственное, что мне нравится в той одежде, которую патер Том заставил меня надеть: я могу спрятать что-нибудь под рубашкой и под простой черной курткой.

Когда молитва заканчивается, все встают. Я тоже начинаю вставать, но мужчины по обе стороны от меня кладут руки мне на плечи и удерживают меня на стуле. Мое сердце начинает колотиться быстрее. Я смотрю на одного из них и спрашиваю:

– Что такое?

Он не отвечает, только улыбается. Потом к нам подходит патер Том и говорит:

– Положи обратно, Коннор.

Его голос звучит спокойно и терпеливо, но твердо. Я думаю о том, чтобы попробовать какой-нибудь блеф, но подобный голос мне знаком. Так же говорит моя мама, когда точно знает, что я задумал.

Они знали, что я попытаюсь сделать это. Они были готовы.

Я молча залезаю в рукав, достаю вилку и кладу туда, где она лежала. Мужчины отпускают меня.

– Мне нравится твоя отвага, Коннор, – говорит патер Том. – Но ты должен понять: когда ты совершаешь подобные поступки, за них приходится платить. Не тебе. Тому человеку, который называет себя твоим отцом.

Я вскакиваю на ноги. Я даже не думаю, прежде чем сделать это. Мои кулаки сжимаются сами собой.

– Не трогайте его! – выпаливаю я.

Мужчины, стоящие по обе стороны от меня, смеются, словно считают меня забавным. Глупым, слабым. Я отталкиваю стул с такой силой, что он падает. Смех прекращается.

– Подними и поставь обратно, – говорит патер Том. – Ты не маленький ребенок, чтобы бросаться вещами.

Самое поганое – что-то в том, как он говорит это, вызывает у меня желание послушаться. Желание сделать ему приятно.

Вместо этого я пинаю стул, так, что он кувырком катится по деревянному полу. Еще один мужчина, стоящий немного дальше, останавливает его ногой, обутой в ботинок, и смотрит на патера Тома. Потом поднимает стул и ставит на ножки.

– Это неуважительное поведение, – говорит патер Том. – Принеси стул, Коннор, и поставь туда, где он должен стоять. Немедленно. Иначе ты заставишь меня сделать нечто очень неприятное.

Он использует Сэма, и я это ненавижу, ненавижу! Он не сказал, что именно сделает, но это неважно, все равно это будет плохо. А я не хочу, чтобы Сэму сделали плохо из-за того, что я зол и испуган.

Я иду к стулу и отношу его обратно к столу. Ставлю на место, сдвигаю, чтобы стоял ровнее, потом смотрю на патера Тома. Тот улыбается и треплет меня по плечу.

– Хороший мальчик, – говорит он мне, словно домашнему песику. – Ты отлично выглядишь в этой одежде. Куда лучше, чем в тех современных обносках.

Он имеет в виду мои старые синие джинсы с рваными прорехами – сейчас так модно. Те штаны, которые меня заставили надеть, совсем новые, дешевые и жесткие, и я ненавижу их. Черная куртка колется. Рубашка кажется тонкой и сшитой вручную. Единственное, что мне оставили, – это мои кроссовки «Найк».

Я хочу сказать ему, что их шмотки – полный отстой. Но молчу.

Патер Том следует за нами, когда мужчины ведут меня в Жилище – длинный, похожий на казарму корпус, где спит мужское население лагеря. Длинные ряды одинаковых коек, в изножье каждой кровати стоит старая тумбочка с армейских складов – для одежды и тех личных предметов, которые здесь позволено иметь. Мне выделили койку и эту дурацкую одежку. После того как меня заставили переодеться, мои собственные вещи куда-то унесли – сказали, что в стирку.

Мне кажется, это неправда.

– Распорядок у нас одинаков, – говорит патер Том, провожая меня к моей койке. – У тебя есть тридцать минут на личные молитвы и размышления. Если хочешь, можешь почитать Библию. Затем – сон.

– Я хочу видеть Сэма, – говорю я ему.

– С Сэмом всё в порядке, – отвечает он. – Из-за твоего неповиновения завтра он не получит никакой еды. Ослушаешься еще раз, и он будет лишен воды. За третий раз наказание будет намного хуже. Понятно? Мне нравится, что ты силен духом, Коннор. Но тебе нужно научиться правильно использовать эту силу.

С этими словами он уходит прочь. Проходя по спальне, приветствует других мужчин, пожимает им руки, хлопает их по плечам – так же, как все они приветствовали меня в церкви. Как будто это какой-то ритуал.

Когда он выходит за дверь, все перестают говорить и расходятся по своим койкам – все, кроме группы, стоящей у дверей. Они одеты иначе, чем я и все остальные; на них обычная одежда – клетчатые рубашки, футболки и джинсы, которые не выглядят такими жесткими и неудобными, как местные штаны. Их одежда смотрится почти обычно по сравнению с тем, что напялили на меня.

Это те люди из «дома на колесах», и с ними еще несколько человек. Но, по крайней мере, на свой странный манер они мне знакомы. Поэтому я подхожу к ним, и они замолкают и смотрят на меня то ли с раздражением, то ли с удивлением. Я обращаюсь к Калебу:

– Когда мне вернут мою одежду?

Калеб кладет руку мне на плечо.

– Теперь это – твоя одежда, брат. Носи ее с гордостью.

Нет, черт побери, я не буду гордиться этими тряпками. Я хочу вернуть себе свою обычную одежду. Помню, как мы ездили с мамой в торговый центр в Ноксвилле, чтобы купить эти джинсы и футболку с «Мстителями» – я ее очень люблю. Мне нужно получить их обратно. Они – не прошлое. Они – мое будущее. В реальном мире.

«Вот почему они забрали эти вещи у тебя».

Смотрю на то, как я одет. Теперь я похож на всех остальных «братьев». Именно этого они и хотят. Они пытаются изменить меня, кусочек за кусочком. Сделать меня кем-то другим. Так же, как патер Том заставил меня сделать то, что он велел.

Мне нужно выбраться отсюда.

– Иди молись, – говорит Калеб и подталкивает меня прочь. – Тридцать минут до тушения огней.

Я не молюсь. Просто сижу, притворяясь, будто молюсь, а сам наблюдаю за другими. Они, кажется, молятся по-настоящему. До меня доходит: эти типы из «автодома» удостоверяются в том, что все это делают. Они расхаживают туда-сюда по центральному проходу и проверяют. Когда Калеб обращает взгляд на меня, я перестаю притворяться и начинаю молиться по-настоящему: «Боже милостивый, пожалуйста, помоги Сэму. Пожалуйста, сделай так, чтобы с ним все было хорошо. Пожалуйста, помоги нам выбраться отсюда, и чтобы мама и Ланни были в безопасности. Пожалуйста, избавь нас от этих людей».

Время проходит очень быстро. В последние пять минут мужчины начинают раздеваться, снимая все, кроме трусов. Они у них тоже одинаковые – белые «боксеры». Я снимаю куртку, аккуратно складываю на тумбочке и притворяюсь, будто расшнуровываю кроссовки. Вожусь достаточно долго, чтобы к моменту выключения света остаться в штанах и рубашке. Залезаю в постель и укрываюсь до самой шеи. Теперь нужно лежать и ждать, пока я не решу, что все остальные уснули. Люди в спальне начинают сопеть и храпеть – значит, пора идти.

Но я не иду.

Я продолжаю лежать, боясь, что меня поймают. Все слишком просто; патер Том велел кому-то наблюдать за мной во время ужина. И, скорее всего, здесь за мной тоже кто-то присматривает. Я боюсь, что, если попытаюсь выскользнуть наружу, Сэма накажут еще сильнее. Но я должен сделать хоть что-нибудь. Если я так и буду здесь лежать, это ничему не поможет.

Ария хотела встретиться со мной у водопада. Сестра Гармония сказала мне не ходить туда. Я не знаю, кому из них верить. Одна из них наверняка лжет. Я хочу верить Арии: она красивая, она моя ровесница, и я ей, кажется, нравлюсь. А сестра Гармония просто выглядит сердитой.

Наконец я принимаю решение. Выскальзываю из постели и тихонько направляюсь к двери. Ее никто не охраняет, все лежат по койкам, даже Калеб; я слышу, как он сопит, когда прохожу мимо него на цыпочках. Его кровать ближе всех к выходу. Я боюсь, что петли заскрипят, но они не скрипят. Дверь открывается бесшумно, и я выхожу из корпуса.

Наружу. Я чувствую, как сильно колотится мое сердце; закрыв дверь, останавливаюсь и прислоняюсь к стене, чтобы перевести дыхание. Держусь в тени и осматриваюсь по сторонам. Воздух наполнен лягушачьим кваканьем, и даже отсюда я слышу храп, доносящийся из Жилища. Луны почти не видно, на небо набежали тучи, густые и темные, лишь с тонкой серебряной каемкой по краям. Откуда-то доносится вонь – несильная, но противная, словно от гниющих отбросов; возможно, от баков с септиком.

Услышав шаги, я замираю и теснее прижимаюсь к стене Жилища. По ночам лагерь патрулируют мужчины из Собрания, и один из них как раз идет мимо меня. Я задерживаю дыхание и стараюсь стать как можно более незаметным, как будто я – тоже тень. «Он меня увидит». Но мужчина даже не смотрит в сторону здания. Вид у него усталый. Он зевает, почесывает голову, разминает шею и направляется дальше, к тому зданию, где спят женщины. Оно называется Сад.

По ту сторону открытого пространства в середине лагеря я вижу бетонное здание, куда увели Сэма. Я уже проходил мимо несколько раз, пытаясь понять, где он, и наконец увидел у торца здания металлическую будку, больше похожую на коробку. Она закрыта на висячий замок, который открывается шифром, а не ключом. Я не умею вскрывать замки, и еще днем возле той двери сидел охранник. Может быть, на ночь его отозвали? Не знаю. Но я совершенно уверен – патер Том ожидает, что я пойду туда.

Сестра Гармония, вероятно, сказала мне правду. А Ария, видимо, лжет. Я не должен был так легко выбраться из Жилища. Охранник должен был увидеть меня.

Они хотят, чтобы я пошел к Арии. Так следует ли мне туда идти? Может быть, если пойду, я смогу убедить ее помогать мне, а не патеру Тому? Может быть, я что-нибудь смогу выведать у нее, пока она пытается заставить меня сделать так, как она хочет? Может быть, я даже смогу заставить ее сделать то, что хочу я…

Мне не нравится мое отношение к этому, но я должен спасти Сэма и выбраться из этого места. Все остальное сейчас неважно.

По другую сторону бетонного здания проходит тропа, которая тянется вдоль высокой стальной стены с колючей проволокой поверху. На той стороне темно. Я слышу вдали шум водопада. Это единственный звук, не считая храпа и кваканья. Странно, как здесь тихо.

Я не знаю, который сейчас час, и у меня нет способа это узнать. Может быть, эти люди умеют определять время по положению луны в небе, но я не умею. Однако патрульный уже прошел мимо, так что у меня есть шанс выбраться из укрытия и двигаться дальше. Может быть, это ничего не значит. Скорее всего – нет. Если мои догадки правильны, я могу пройти прямо через весь лагерь не скрываясь, и никто меня не остановит. На секунду я думаю о том, чтобы попробовать сделать это.

Но если я ошибаюсь, если я действительно буду бродить здесь без разрешения и меня поймают… Сэму будет плохо. Поэтому я продолжаю пробираться тайком.

Это занимает довольно много времени, но в конечном итоге я прячусь среди деревьев, растущих возле большого коттеджа – должно быть, там живет патер Том. Коттедж намного красивее, чем остальные здания, и в окнах все еще горит свет. Ограничения, видимо, здесь для всех остальных, а не для него.

Моя мама вошла бы туда и заставила бы патера отпустить и ее, и Сэма. На секунду я воображаю, каково было бы увидеть патера Тома испуганным. Заставить его делать то, что я приказываю. Фантазировать об этом приятно, но когда я прекращаю об этом думать, то чувствую себя отвратительно. Я знаю, что не могу заставить его сделать что-нибудь. У него есть власть и куча народа с оружием.

Я крадусь позади коттеджа в тени деревьев. Потом сворачиваю на тропинку. Это не так легко, как мне казалось, – гравий здесь острый и осыпается под ногами, а иногда тропа довольно круто идет под уклон. Я не падаю, но понимаю, что запросто мог бы упасть. Деревья словно смыкаются вокруг, в их ветвях шумит ветер. Становится холодно, и я начинаю жалеть о том, что не надел дурацкую куртку.

Шум водопада похож на шипение статики в радиоприемнике. Сначала он доносится тихо, потом нарастает и переходит в громкий рев, когда я выхожу из рощи и впервые вижу это место. Оно красивое. Водопад невысокий, примерно в двадцать футов высотой, но я никогда не видел водопадов вживую, и мне это зрелище нравится.

А вот озеро мне не нравится. Оно слишком темное и слишком спокойное. И от него пахнет гнилью. Ария ждет меня. Она стоит на берегу, сложив руки перед собой, но не опускает взгляд, как было днем. Голова ее высоко поднята, и Ария улыбается, а когда я подхожу, ее улыбка становится еще шире.

– Ты пришел, – говорит Ария. – Спасибо, брат Коннор.

– Просто Коннор, – поправляю я. Здесь луна светит ярче, и я этому рад. Я хочу иметь возможность видеть, что она делает. – Зачем ты хотела видеть меня?

Она делает шаг и кладет ладонь мне на грудь. Я как будто коснулся языком контактов батарейки – меня пронзает импульс энергии, оставляя в ушах странный звон. Ария ниже меня ростом. Невысокая, красивая и в каком-то смысле хрупкая. Не то чтобы я не сознавал этого раньше, но вдруг это становится реальным.

Она приподнимается на цыпочки, грациозно, как балерина, и целует меня.

Я настолько изумлен, что даже не знаю, как реагировать. Просто… застываю на месте, в голове у меня все рушится и пылает, потому что это невероятное ощущение. Целоваться очень приятно, и я даже не знал этого. Наверное, мне следовало знать, все говорят об этом как о чем-то потрясающем, но в реальности это превосходит все, что я знал до того. Я не знаю, как поцеловать ее в ответ, но я пытаюсь – прижимаюсь губами к ее губам и двигаю ими…

…а потом задумываюсь о том, почему она целует меня. Это круто. Но это кажется неправильным.

Я делаю шаг назад, а когда поворачиваю голову, то вижу, что патер Том тоже стоит на берегу и смотрит на нас. На меня обрушиваются злость и отвращение. Я чувствую себя… голым. А он улыбается, глядя на нас.

– Я выбрал ее для тебя, – говорит он мне. – Цветок из моего сада. Я вижу, она тебе нравится.

Я смотрю на Арию, ожидая увидеть на ее лице такую же злость. Или потрясение. Или что-нибудь. Но она продолжает улыбаться, словно довольна происходящим. Я беру ее за плечо и встряхиваю.

– Ты не цветок, – говорю я ей. – И он не может приказывать тебе делать такое!

Ария моргает, глядя на меня, и я чувствую себя виноватым за то, что тряс ее, потому что вид у нее… непонимающий.

– Патер Том всегда прав, – отвечает она. – Почему я не должна делать то, что он говорит? И ты действительно нравишься мне, Коннор. Ты славный.

– Ты меня даже не знаешь! – кричу я ей, и она отшатывается, складывает руки и опускает взгляд, и я чувствую себя полным дерьмом. – Прекрати это! Он не может просто взять и отдать тебя кому-то! Ты не принадлежишь ему!

– Нет, – говорит Ария и поднимает на меня глаза. – Теперь я принадлежу тебе.

– Что за ерунда! Мне всего тринадцать лет.

– А мне двенадцать, – отвечает она. – Но я уже созрела как женщина, так что всё в порядке.

– Не в порядке! – Я не знаю, что сказать, чтобы заставить ее понять. Снова поворачиваюсь к патеру Тому. Он-то точно знает, что это неправильно. Вот почему он вообще запирает людей здесь. – Я не стану этого делать!

– Конечно, нет, – говорит он голосом скользким, как масло. – Сейчас, конечно, рано. Но она будет хранить свою чистоту для тебя, Коннор. И станет твоей, когда ты будешь к этому готов.

– Нет, – отвечаю я безапелляционно и искренне. Я поставлю стул на место. Я буду носить дурацкую одежду, если от этого будет какой-то прок. Но этого я не сделаю.

Мой прежний отец сказал бы, что это нужно сделать. И именно поэтому я этого не сделаю.

Патер Том только качает головой. С печалью, как будто знал, что так и произойдет.

– Хорошо, – говорит он. – Да будет это на твоей совести.

Поднимает руку над головой – и из рощи по тропе выходят люди. Среди них Калеб со зловещего вида пистолетом-пулеметом, висящим у него на груди. И те остальные двое из «автодома». Они не спали. Конечно же, не спали.

Мой желудок сжимается в узел, когда я вижу, кого они ведут. «Папа!»

Его запястья и лодыжки скованы, а еще одна цепь охватывает горло, словно толстый металлический ошейник. У меня возникает чувство, будто я тону в зыбучих песках. Это жутко, кошмарно; Калеб ведет его за эту цепь, и я должен что-нибудь сделать. Сэм выглядит ужасно: он едва стоит на ногах, весь в грязи и крови. И без рубашки. Единственное, что на нем есть чистого, – это свежая белая повязка вокруг талии.

По тропе позади них идут другие мужчины из Собрания. Никто не спал. Все ждали этого.

– Возвращайся в Сад, сестра Ария, – говорит ей патер Том. – Твоя работа здесь окончена.

Она кивает, продолжая улыбаться, проходит мимо меня и направляется к тропе. Проходит мимо Сэма, и тогда я вижу, что он смотрит на меня. Я делаю шаг к нему, но Сэм выразительно мотает головой.

– Спокойно, Коннор, – говорит он, и от его ровного голоса мне становится не по себе, потому что я отчаянно хочу, чтобы с ним не случилось ничего плохого. – Со мной всё хорошо. Всё в порядке.

Калеб дергает за цепь, Сэм шатается, хватая ртом воздух, и меня пронзает ярость.

Я теряю рассудок, как было в классе во время антитеррористических учений. Но на этот раз я точно знаю, кого буду бить. Я бросаюсь прямо к Калебу. Он отпускает цепь, отступает назад и вскидывает свое оружие, но мне плевать, я слишком зол и слишком испуган и хочу, чтобы это прекратилось.

Сэм становится между нами, и я резко останавливаюсь, потому что мне плевать, что меня могут застрелить; мне плевать на себя, но не на него.

– Спокойно, – повторяет он. – Выдыхай, Коннор. Выдыхай…

Калеб приставляет дуло своего пистолета к виску Сэма.

– Назад, брат Коннор. Немедленно. Или ты будешь в этом виноват.

– Не будешь, – говорит Сэм. – Запомни это.

Один из мужчин бьет Сэма в бок; тот вскрикивает и едва не падает. Каким-то чудом все-таки не падает, и только поэтому я сдерживаюсь и не бросаюсь на них снова. Знаю, что это глупо, но я должен сделать хоть что-нибудь.

– Он прав, Коннор. На самом деле, это не твоя вина, – говорит патер Том так, словно ничего не случилось. – Всю твою жизнь тебя одурманивали женщины. Особенно твоя мать.

У Сэма такой вид, словно он хочет что-то возразить на это. Но я говорю вместо него:

– Моя мать – самый сильный человек в мире.

– Не твоя вина, что ты так считаешь. Тебе задурили голову. Женская сила поверхностна. Они несовершенны, потому что сделаны из мужского ребра. Они были созданы Господом для того, чтобы служить.

Сэм наконец выравнивает дыхание и говорит:

– Можешь не тратить слова. Это не сработает. Коннор знает лучше. В такую чушь верят только слабые мужчины. Слабаки, вроде этих ублюдков. – Он кивает в сторону Калеба и остальных, и я понимаю, что Калеб снова готов ударить его и я должен как-то это остановить.

– Брат Калеб, – говорит патер Том, и тот останавливается сам. – В этом нет нужды. Мы здесь не для того, чтобы мучить этого человека.

По лицу Калеба я вижу, что он все равно хотел бы это сделать. Но теперь я боюсь того, что будет дальше. У Сэма слишком усталый вид, ему трудно даже держаться на ногах. Он делает это ради меня. Шум водопада вонзается мне в череп, словно сверло, пробуривающее кость и мозг насквозь.

– Я хочу верить в твою способность меняться, брат Коннор, – продолжает патер Том. – Но ты слишком много раз за столь короткое время демонстрировал склонность к дурным суждениям. Я полагаю, пришло время окрестить тебя водой. Думаю, ты будешь полезнее нам, если присоединишься к нашей армии святых.

Я не знаю, что значат его последние слова, но не думаю, что это что-то хорошее. Такое ощущение, что надвигается что-то ужасное.

Мужчины, стоящие вокруг нас, произносят:

– Аминь.

– Идем со мной, мальчик, – говорит патер Том и кладет руку мне на плечо, как делали все эти мужчины в церкви, когда приветствовали меня. – Позволь мне смыть с тебя грехи святой водой.

– Нет! – кричит Сэм и бросается вперед, но Калеб снова хватает цепь и дергает его назад.

Сэм сопротивляется, и я боюсь, что его задушат. Я не могу это выдержать, не могу смотреть, как они причиняют ему боль.

– Хорошо! – кричу я. – Хорошо! Я пойду! Папа, всё в порядке!

Он продолжает рваться ко мне. Его заставляют встать на колени. Я не могу на это смотреть. Мне нужно сделать так, как говорит патер, пот