Бернар Вербер
Ящик Пандоры

Алисе, гостье по эту сторону зеркала…

Мы живем в забвении своих метаморфоз.

Поль Элюар[1]

И когда они спросят нас, что мы делаем,

мы ответим: мы вспоминаем. Да, мы память

человечества, и поэтому мы в конце концов

непременно победим.

Рей Брэдбери «451 градус по Фаренгейту»

Bernard Werber

LA BOÎTE DE PANDORE

Copyright © Éditions Albin Michel et Bernard Werber, Paris, 2018

Перевод с французского Аркадия Кабалкина

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

ISBN 978-5-04-102560-1

Акт I
Гипноз

1.

– Вы – не только те, за кого себя принимаете. Я задаю вопрос: вы сумеете вспомнить, кто вы на самом деле?

Гипнотизерша по имени Опал готовится к кульминации, гвоздю представления. Она ищет добровольца, оглядывая аудиторию большими зелеными глазами, обведенными черным карандашом.

– Кто из вас хочет вскрыть воспоминания, зарытые в глубинах вашего сознания?

Никто не откликается, все опускают глаза. Она откидывает волнистую прядь длинных рыжих волос, упавшую на глаза.

– Никто? В таком случае я произвольно назначу кого-то одного. Кого бы выбрать?

Она тычет в зал указательным пальцем с безукоризненным маникюром, перебирая зрителей, изучая одного за другим, пока не выбирает жертву.

– Вы!

Мимо! Ничего не выйдет.

– Да, вы, мсье. Не могли бы вы выйти ко мне?

Мужчина со вздохом встает и со скорбной улыбкой поднимается на сцену. Видя, как мало у него энтузиазма, Опал просит зал его подбодрить.

Почему всегда я?

В зале баржи-театра «Ящик Пандоры» помещается примерно триста человек. Все энергично аплодируют, испытывая облегчение от того, что выбор пал не на них.

Двое на сцене, гипнотизерша и ее подопытный, разглядывают друг друга. У нее прекрасная фигура, в глубоком декольте черного платья блестит кулон из ляпис-лазури в форме дельфина. Он – кареглазый шатен в очках с тонкими позолоченными дужками, в тенниске, в джинсах, в ботинках на толстой каучуковой подошве.

– Спасибо вам за сговорчивость, – приветствует она его не без иронии. – Как вас зовут, сколько вам лет?

– Рене Толедано, 32 года, – отвечает он с очевидной неохотой.

– Чем занимаетесь?

– Я преподаю историю в лицее Джонни Холлидея[2].

– Почему вы здесь, мсье Толедано?

– У нас с коллегой Элоди (он указывает на белокурую особу с короткой стрижкой, скромно поднимающую руку в третьем ряду) ритуал: в воскресенье вечером мы всегда ходим на какой-нибудь спектакль, а потом в пиццерию.

– Так. Значит, завтра у вас начинается учебный год. Стресс перед новыми попытками обуздать наших обожаемых ангелочков, да?

В зале смешки.

– Именно. Мы с Элоди решили расслабиться в последний вечер каникул, прежде чем прыгнуть в воронку учебного года.

– Почему из всех спектаклей вы выбрали мой?

– Я люблю магию, Элоди – гипноз. В прошлое воскресенье она ходила со мной на фокусника, теперь моя очередь сделать ей приятное.

– Простой обмен любезностями?

– Признаться, меня заинтриговало название спектакля, «Гипноз и забытые воспоминания».

Женщина с длинными рыжими волосами, улыбаясь, усаживает его в красное бархатное кресло в центре сцены, где красуется огромная фотография зеленого глаза, совсем как у нее.

– Позвольте задать вам вопрос, мсье Толедано. Как лично вы понимаете выражение «забытое воспоминание»?

Вопрос интересный, Рене вскидывает голову.

– У меня как у преподавателя истории такое впечатление, что у всех вокруг прогрессирующая амнезия. Все повторяют ошибки прошлого, потому что забыли, какими были последствия.

Рене подбодрили понимающие голоса в зале, и он продолжает:

– В наше время все происходит быстрее, и мне кажется, что забывается все тоже быстрее.

Снова берет слово гипнотизерша:

– Это так называемая коллективная память. А как у вас дела с вашей собственной, индивидуальной памятью?

Похоже, она чего-то от меня ждет. Каких слов она от меня добивается?

– Более-менее. Я способен вспомнить мельчайшие подробности французской истории. Но с недавних пор у меня возникли провалы в памяти, и это меня тревожит. Например, я все чаще забываю, куда подевал ключи, где поставил машину. На прошлой неделе забыл пин-код своей дебетовой карточки. Если откровенно, я боюсь кончить, как мой отец, у него болезнь Альцгеймера.

– Худшее, что может произойти с преподавателем истории, – это потеря памяти, не так ли?

Рене вместо ответа смотрит в зал, на свою коллегу.

Уверен, Элоди тоже недоумевает, зачем мы теряем время на эти личные расспросы, вместо того чтобы начать номер.

Этот зал с иллюминаторами, смотрящими на реку, кажется ему тюрьмой, откуда он должен сбежать, а красавица гипнотизерша – тюремщицей, не дающей совершить побег. Она кружит вокруг его кресла, как змея, обвивающая добычу.

– Я говорю с вами не о кратковременной и не о долговременной памяти, мсье Толедано. Речь о глубинной памяти. Даже об очень глубинной. Вместе мы будем искать глубочайшие слои вашей памяти, скрытые под слоями сознания. Вы готовы вскрыть эту глубинную память, делающую вас тем, кто вы есть на самом деле?

О чем она толкует?

– Глубинная память? Извините, я не знаю, что это значит.

– Узнаете, если согласитесь попробовать. Хочу быть абсолютно честной: я впервые провожу этот эксперимент на сцене.

Что?.. Я первый? А вдруг она не справится? Я должен что-то отвечать, на меня все смотрят, я выгляжу смешным. Но давать задний ход поздно.

Помявшись, он утвердительно кивает.

– Что ж, если вы готовы, начнем.

Она подает знак осветителю. Теперь весь свет направлен на Рене, она осталась в полутьме.

– Закройте глаза. Расслабьтесь. Дышите глубже. Вас охватывает сладостное оцепенение, вы готовитесь к новому, приятному переживанию.

Призыв расслабиться всегда меня раздражает. Хорошенькое начало…

– Теперь представьте лестницу. Спускайтесь вниз. Спустились? Перед вами дверь в бессознательное. Видите ее?

Ни черта не вижу.

– Вы слышите меня, Рене? Вы по-прежнему с нами? Ответьте на вопрос: вы видите эту дверь?

Необязательно открывать глаза, и так понятно, что на меня все смотрят. Если я не пойду у нее на поводу, то Элоди обязательно меня упрекнет, что я испортил представление, потому что не люблю гипноз и признаю только классическую магию. Ладно, постараюсь. Что она просит? Ах да, лестница. Спуститься по ступенькам и увидеть… да, дверь в бессознательное.

– Вы ее видите? – снова спрашивает гипнотизерша.

Что-то различаю… Да, наверное, это она, дверь. Может, и дверь.

– Да, вижу.

Вот она.

– Не переставайте со мной говорить. Описывайте в точности, что видите, по мере того, как оно будет появляться. Мы вас слушаем. Итак, на что она похожа, эта дверь в бессознательное?

– Железная, толстая, бронированная, на здоровенных петлях, с огромным ржавым замком.

– Представьте, что я даю вам ключ от замка. Вставляйте его в замочную скважину, поворачивайте. Все, открыли. Нажмите на ручку, медленно толкайте дверь. Получается?

– Нет.

– Старайтесь.

Легко сказать, столько ржавчины! Лучше бы открыть глаза и сразу все прекратить. Но нет, чувствую, она не позволит мне так легко увильнуть. Что ж, придется продолжить игру.

– Готово, открылась.

– Браво, Рене! Перед вами коридор с пронумерованными дверями. Видите их? Можете описать?

– Толстый красный ковер, белые двери, черные цифры на позолоченных табличках.

– Какой ближайший к вам номер?

Не очень-то разглядишь. Надо сфокусироваться.

– 111.

– Это значит, что вы вышли из двери номер 112. Ваша нынешняя жизнь – 112-я. Хорошо. Теперь вам надо выбрать, какую жизнь вы хотите посетить. Четко сформулируйте, что доставит вам удовольствие.

– Что доставит?.. Скажем, та жизнь, в которой я вел себя максимально… героически.

– Прекрасно. Дверь, соответствующая этой героической жизни, осветится красным. Видите ее?

– Да, ее номер 109.

– Значит, она совсем недавняя. Ну же, открывайте.

Как-то я не очень уверен…

– Вперед, Рене. Я здесь. Здесь все мы, мы вас поддержим.

Раз так, придется идти до конца.

– Открыл.

– Опишите подробно все, что вы видите, слышите, чувствуете за этой дверью 109, Рене.

Глаза под веками движутся, Рене вздрагивает, на его лице острое изумление. Немного погодя он произносит:

– Я вижу свои…

2.

– …руки.

Он продолжает обследование, сообщая о своих открытиях по мере их совершения.

Сознание Рене различает руки, отходящие от тела, в котором он находится. Пальцы в шрамах, ногти черны и обломаны. Кисти, торчащие из голубых рукавов, принадлежат, похоже, молодому человеку. Над ним ночное небо. Он достает из кармана зажигалку, щелкает ею и освещает огоньком свои часы. Стрелки показывают 5:35.

Он видит людей вокруг. На всех одинаковая голубая форма. Как историк он без труда опознает в ней французское обмундирование времен Первой мировой войны. От дыхания людей в морозном воздухе висит мутный пар. Они сидят в траншее глубиной два метра с обложенными досками стенами. Воняет гнилью и горелой плотью. Рене чувствует во всем теле окоченение.

Что я здесь делаю?

Унтер в кепи и с нашивками объявляет перекличку. Звучат фамилии и имена.

Услышав «капрал Ипполит Пелисье», он, к своему удивлению, отвечает:

– Я!

Вывод: в той, старой, жизни его звали Ипполит Пелисье.

Унтер-офицер проверяет своих подчиненных. Подойдя к Ипполиту Пелисье, он смотрит на его личный значок и говорит:

– Послушайте, капрал, мне знаком ваш послужной список, но потрудитесь все же позаботиться о своей внешности. Она должна быть безупречной. Может, убьют, может, нет, но опрятность никто не отменял. Извольте причесаться, пока не нагрянуло начальство.

– Слушаюсь, сержант.

Ипполит удаляется в туалетный угол, где, глядя в зеркальце, быстро приводит в порядок волосы, закрепляя слюной чуб. При этом нынешний Рене Толедано видит, каким он был внешне в своей прежней жизни, в жизни Ипполита Пелисье.

Это я?

Ему не больше 20 лет. Навощенные кончики усиков торчат вверх. Глаза серые, волосы черные, губы тонкие, на подбородке ямочка. Глядясь в зеркало, он как будто успокаивается. Вихры требуют еще слюны. Громовой голос сержанта отрывает его от изучения собственной внешности.

– Что вы там застряли, капрал? Нашли время корчить из себя Нарцисса! Марш на позицию, сейчас будет инспекция!

Ипполит Пелисье торопится в строй и равняется с остальными солдатами. Сержант приказывает проверить винтовки и пистолеты. Щелкают затворы. Наконец объявляют о появлении генерала. Он весь в галунах и медалях, окружен старшими офицерами. Стоя на ящике, он обращается к личному составу:

– Сегодня, 16 апреля 1917 года, здесь, близ города Лана, мы решили перейти в наступление и смять оборонительные порядки немецкого фронта. Неприятель удерживает Дамскую дорогу. Пехота будет продвигаться на сто метров вперед каждые три минуты. Это немного быстрее, чем в Вердене, где мы при схожих условиях сумели отбить форт Дуомон. Мы применим ту же тактику, доказавшую свою успешность. Затем впервые вступят в бой танки «Шнейдер», они ударят врагу в тыл и облегчат задачу пехоты. Цель – достигнуть до наступления темноты южного предместья Лана.

Ипполит поднимает руку:

– Господин генерал!

Ретивые офицеры готовы заткнуть выскочке рот, но Нивель показывает величественным жестом, что готов его выслушать.

– Как там поживают боши? – интересуется Ипполит.

Полководец усмехается:

– Разве вы не слышали все эти дни залпы наших пушек? На них валится град наших снарядов, произведенных в Сент-Этьене. Могу даже привести точные цифры: 5310 наших орудий уже выпустили пять миллионов снарядов малого калибра и полтора миллиона крупного. По всей видимости, три четверти неприятельских порядков уничтожено. Остается только завершить начатое. Немцы несут потери, они измотаны. Они смогут оказать нам лишь слабое сопротивление. Вы подниметесь на этот холм и покончите с ними. Так мы, точнее, вы положите решающей победой конец этой изнурительной войне. После этого тевтонские захватчики уберутся восвояси, а вы героями вернетесь домой, к женам, родным, друзьям, и воцарится мир, как раньше.

Генерал Нивель делает выразительную паузу. Он смотрит на офицеров и мощным голосом провозглашает:

– Час пробил. Уверенность, отвага! Вив ля Франс!

– Вив ля Франс! – дружно звучит в ответ.

– Будьте героями! – заключает генерал.

– Все по местам! – командует сержант. – Приготовиться к наступлению!

Ипполит проверяет кинжал и фляжку. Для апреля очень холодно. Всю ночь шел снег. Солдаты выдыхают все больше пара. Справа от Ипполита Рене видит сенегальцев. Те так дрожат от холода, что слышно клацанье зубов.

Сержант орет:

– Приготовиться!

Большинство солдат хватаются за фляжки и пьют для храбрости ром. Что до Ипполита, то у него во фляжке красное сицилийское вино. Это единственная его причуда, но он крепко за нее держится. Перебродивший виноградный сок его согревает и успокаивает.

На горизонте проклевывается заря. Вокруг носятся птицы, безразличные к людским причудам. Ожиданию не видно конца, всем хочется поскорее выбраться из опостылевших крысиных нор. Наконец ровно в 6 часов раздается пронзительный сержантский свисток, справа и слева по траншее ему вторят другие свистки.

Ипполит одним из первых вылезает по лестнице из окопа. Склон холма крутой, но подниматься по нему можно. Внезапно наползает туча, становится еще сумрачнее, припускает дождь. Заснеженная земля превращается в скользкую грязь.

Слева от Ипполита танки «Шнейдер» один за другим вязнут в грязи. Первые метры пехотинцы преодолевают без сопротивления, под пальбу пушек, утюжащих остатки неприятельских оборонительных позиций. Наверху холма часто вздымаются желтые фонтанчики взрывов, сопровождаемые столбами дыма. Пехотинцы, осмелев, ускоряют бег и достигают проволочных заграждений. Саперы пускают в ход кусачки и методично режут проволоку. Пусть свободен.

Можно лезть дальше. Внезапно очереди из вражеского пулеметного гнезда начинают косить вырвавшихся вперед солдат. Ипполит и его товарищи падают на землю и пытаются целиться в темные каски, высовывающиеся из-за укрытий впереди. Раненый солдат, забежавший дальше всех, срывает чеку с гранаты. Бросок. Немецкие солдаты в пулеметном гнезде выведены из строя. Выскакивающих наружу раненых и покалеченных быстро добивают. Дождь усиливается.

– Вперед, вперед! – кричит сержант, сопровождая крики свистками.

Подъем продолжается недолго: оживает новое пулеметное гнездо, теперь надо зачистить его. Французская артиллерия утюжит вершину холма, дождь делает землю все более скользкой, осложняя задачу. Появляется группа неприятельских солдат, Ипполит с товарищами прижимается к земле. Теперь противник стреляет более метко. Ипполит подбирает вражескую гранату и швыряет ее примерно туда, откуда она прилетела. Он чувствует биение крови в висках, дыхание спирает.

– Быстрее! Вперед! – вопит сержант, предусмотрительно прячущийся за спинами подчиненных.

Голубые выдирают себя из липкой грязи и бегут. Впереди беспорядочные очереди. Солдаты падают один за другим, голос сержанта не умолкает:

– Вперед, вперед! Проклятие!

Потом голос сержанта становится угрожающим:

– Трусов, повернувших назад, ждут пулеметы, установленные внизу специально для них. Если их не достанут эти очереди, то они будут расстреляны как дезертиры!

Звук сержантского свистка не столько гонит вперед, сколько бесит. Потенциальных дезертиров валят очереди из французских окопов. Ипполит убеждается, что ни наступать, ни отступать уже не выходит. Он и его товарищи по оружию раздумывают, как быть. Снизу к ним приближаются какие-то солдаты. Ипполит не может толком их разглядеть из-за дождя. Он надеется, что это подкрепление, но его ждет горькое разочарование. Его товарищей косит огонь врага, подобравшегося с тыла. Теперь французские солдаты зажаты между двух огней. Наконец сержант, прячущийся за горой трупов, командует атаковать неприятеля, ударившего им в спину.

Солдаты подчиняются, но их маневр только увеличивает потери. Их окружает стена огня. Тем временем светает. Французы уничтожают всех немцев, подобравшихся снизу, но слишком дорогой ценой…

Из всех атаковавших в первой волне в живых остался один Ипполит. Он чувствует себя не героем, а загнанным зверем. Он должен на что-то решиться. Он задыхается, сердце бьется как сумасшедшее. Лезть дальше по склону – значит одному атаковать вражеские пулеметные гнезда. Спускаться – значит рисковать быть принятым за дезертира.

Тогда он ползет по следам немцев, заходивших с тыла, и обнаруживает тоннель, вход в который замаскирован кучей земли. Такие тоннели ему знакомы: ему приходилось обследовать подобные ходы в качестве лазутчика. И французские, и немецкие саперы превратились в кротов, роющих галереи и подкладывающих взрывчатку под неприятельские позиции.

Ипполит лезет внутрь. Ступеньки ведут в подземный коридор. Своды коридора подперты бревнами. Ясно, что немцы давно здесь обосновались и наделали прочных галерей, чтобы быть неуязвимыми для французской артиллерии и атаковать отсюда свежими силами. До вершины холма еще далеко, и обстрелы последних дней, вопреки расчетам Нивеля, не повредили эти укрепления.

Продвигаясь дальше по тоннелю, Ипполит натыкается на ящики со взрывчаткой. Слышен какой-то шум, он прячется в углу и видит немецкого солдата. Пропустив его вперед, он нападает на него сзади, зажимает ему ладонью рот и перерезает горло. Он действует просто, четко, эффективно. Из сонной артерии солдата брызжет теплая кровь. Ипполит убирает руку, и тело падает, как тряпичная кукла.

Кто-то зовет: «Heinrich! Wo bist du? Was passiert? Heinrich!»[3] Ответа нет. Прибегает другой солдат. Ипполит нападает на него тем же способом и так же быстро приканчивает его. Его форма залита вражеской кровью.

Снова слышатся голоса. Двое тащат ящик со взрывчаткой. Внезапно напав на них, Ипполит без труда закалывает одного, но второй, рослый здоровяк, обхватывает его ручищами. Юркий Ипполит бьет его локтем в живот, выворачивается и угрожает ему кинжалом. Теперь они стоят лицом к лицу.

Оба тяжело дышат, удерживая друг друга на расстоянии. Противник тяжелее, сильнее, но не так подвижен. Ипполит несколько раз достает его кинжалом, но порезы недостаточно глубоки, чтобы вывести его из строя. Немцу удается выбить у него кинжал, повалить и прижать своим весом к земле. Ипполит из последних сил отводит от лица его руку с кинжалом и своей свободной рукой сжимает ему кадык, но пальцы то и дело соскальзывают с жирного подбородка.

Поединку не видно конца. Ипполит задыхается от кислого духа изо рта противника, их лица разделяют считаные сантиметры. По лбу у него струится пот. Острие кинжала неумолимо приближается к его правому глазу. Он стискивает немцу горло, но на большее у него уже нет сил, лезвие входит ему в правый глаз и под сухой треск кости протыкает мозг.

3.

Рене Толедано резко просыпается, глаз у него дергается от тика.

– Нет! Не смейте открывать глаза, подождите! – торопливо предупреждает гипнотизерша. – Это как при нырянии: из гипнотического транса тоже надо выходить поэтапно. Закройте глаза.

Но учитель истории пренебрегает ее советами. Как видят все зрители, он очень бледен, дышит толчками, дрожит всем телом. Со злобным криком он вскакивает, покидает сцену, бежит к выходу. Элоди, его подруга, пытается его остановить, но он отталкивает ее и выбегает из двери «Ящика Пандоры». Он мчится по прямой по нижнему уровню набережной Сены, непроизвольно моргая правым глазом. Так продолжается долго. Наконец он выдыхается и наклоняется над водой. У него приступ рвоты.

Дерганье правого века постепенно проходит. Он вспоминает генерала Нивеля, предрекавшего верную победу: «Будьте героями!»

Болтун! Мы были баранами, подгоняемыми слепыми пастухами.

Он понимает, что его подозрение оправдалось: гипнотизерша не владеет всей техникой погружения в бессознательное. Она поставила на первом попавшемся испытуемом неконтролируемый эксперимент. Она не управляла погружением ныряльщика, как потом не управляла его всплытием, а главное, не сумела исполнить его желание пережить радостное мгновение из своего прошлого.

Напрасно я на это клюнул. Она окунула меня в кошмар на глазах у зрителей, которые наверняка сочли меня жалким, вот и все.

Перед его мысленным взором прокручиваются, как кинофильм, эпизоды наступления на Дамской дороге, хотя уже без жутких физических ощущений: холода, дрожи земли от разрывов снарядов, запаха пороха и горелого мяса. Но он все это чувствовал, не мог же его мозг это изобрести!

Стоит ему вспомнить боевого товарища, чью ногу оторвало и далеко отбросило взрывом, как он снова корчится в рвотной судороге.

– Эй ты!

Рене поднимает голову. К нему приближается парень со всеми атрибутами скинхеда: военная куртка, бритая башка, военные башмаки, пирсинг в носу и в ушах.

– Живо гони бабки!

У парня сильный немецкий акцент и нацистские татуировки по всему телу: свастика, череп, символы СС.

Он достает выкидной нож. Рене пятится, но позади него нет ничего, кроме реки.

Скинхед наступает.

– Сказано тебе, давай кошелек!

Учитель истории все явственнее чувствует, как сильно от парня разит пивом. Он в оцепенении, не может ни шелохнуться, ни что-либо сказать.

– Тебе же хуже. Я заберу бабло с твоего трупа, а его сброшу в реку, рыбам на закуску.

Он скалится, показывая свои золотые зубы, потом стискивает челюсти и грозно наступает, выставив нож.

Это сон. Новый кошмар, современный. Или я все еще под влиянием гипнотизерши. Похоже на реальность, но нет, все это происходит в моем воображении. Надо подождать, и он исчезнет. 10… 9… 8…

Скинхед пытается пырнуть Рене Толедано ножом, тот почти машинально отскакивает в сторону. Лезвие царапает ему руку. Ощущение ожога, кровь. Он смотрит на свою руку, как на чужую.

Если это сон, почему мне больно?

Второй удар Рене удается отразить, выбросив вперед скрещенные руки. Потом учитель истории инстинктивно хватает скинхеда за запястье, выворачивает, заставляет выронить оружие. Пока противник не опомнился, он делает подсечку и едва не валит его на булыжник. В Рене Толедано просыпаются неведомые ему раньше боевые умения.

Ударом ноги он отправляет нож в реку. Взбешенный скинхед бранится по-немецки. Он нагибает голову, как собирающийся атаковать бык. В его кулаке появляется второй нож, с более длинным и широким лезвием, до того спрятанный в ножнах на икре. Пробегающие мимо крысы замирают, им любопытно понаблюдать за дракой двуногих самцов.

Скинхед снова бросается на учителя. Рукопашная. Они падают и катаются по булыжникам, силясь больнее ухватить друг друга, исцарапать, укусить. Оба пучат глаза, кривят рот. Их разделяет лезвие: один пытается пырнуть другого, другой раз за разом отводит удар.

Потом Рене Толедано рывком оборачивает оружие против его владельца: неловко перевернувшись, тот сам падает грудью на свой кинжал.

О нет.

Учитель истории убирает руки, раненый пытается встать; из его груди торчит рукоятка кинжала; он ухмыляется, но попытка встать не удается, он падает на колено, потом валится ничком. Лезвие входит еще глубже.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Крысы удивлены, что все так быстро кончается.

Рене осторожно приближается к поверженному противнику, боясь, что тот притворился мертвым. Он переворачивает скинхеда, у того широко распахнуты глаза, он не шевелится. Из сомкнутых губ стекает струйка крови.

Этого не было, это неправда, сейчас я очнусь от этого кошмара.

Но ожидание не оправдывается, и Рене Толедано подносит ко рту и к носу скинхеда ладонь в надежде, что он еще дышит, трогает грудь и убеждается, что она не приподнимается. Он щупает ему пульс, но пульса нет.

Похоже, это уже не гипноз и не сон… Это происходит здесь и сейчас, в этой жизни.

Сердце Рене бьется так, что грозит проломить ребра, он тяжело дышит, во рту горечь. Он пятится, ему хочется уйти от трупа подальше, он озирается в страхе, что будет замечен.

Что я натворил?!

Он смотрит на тело своей жертвы, на не прекращающую течь кровь. Крысы, почуяв кровь, подбираются ближе, он отгоняет их пинками.

Ужасно. Надо заявить в ближайшее отделение полиции. Это была законная самозащита. Дня не проходит, чтобы кому-нибудь не угрожали в темном углу. Я сделал это, защищая свою жизнь.

Он вертит головой. Здесь, в западной части течения Сены, вдали от центра Парижа, мало туристов и вообще прохожих.

Я должен сказать правду.

Он не может отойти от трупа скинхеда.

Полицейские мне не поверят. Они решат, что я намеренно зарезал клошара. Ничто не доказывает, что это была самооборона.

А пораненная рука? Нет, это просто царапина, меня поднимут на смех.

Он озирается и не видит ни души. Повинуясь интуиции, он подтаскивает убитого к самой воде. Вытащив из груди нож, он бросает его далеко в реку, потом ногой сталкивает тело с берега.

Что со мной происходит? Я убил человека, а теперь избавляюсь от тела, топя его в реке.

С виднеющейся вдали баржи «Ящик Пандоры» доносятся регулярные взрывы аплодисментов. У Рене опять начинает дергаться правый глаз.

Надо же было угодить в такую передрягу!

Он находит свой автомобиль, оставленный неподалеку, и уезжает в ночь.

Разочарованные крысы лижут лужицу крови – единственный след драки, им приходится по вкусу сохранившийся привкус пива.

4.

Вернувшись домой, Рене захлопывает входную дверь и долго стоит, прижавшись к ней спиной, как будто боится, что за ним крался недруг. Потом он запирает дверь на все замки. Его ждет привычная обстановка квартирки в XV округе, у станции метро «Шарль-Мишель».

В гостиной над ним дружно потешается его коллекция масок со всего мира, как потешалась публика в «Ящике Пандоры». Наиболее свирепы японская маска из театра кабуки, африканская из племени бауле и карнавальная венецианская.

Он никак не восстановит дыхание.

Я убил человека!

Рене идет в ванную, моет руки, брызгает себе в лицо ледяной водой. Дезинфицирует ранку на руке, не потрудившись ее перевязать. Засовывает окровавленную одежду в стиральную машину и смотрит на себя в зеркало над раковиной. Резким жестом, как Ипполит, он отбрасывает со лба прядь волос. Снова этот чертов тик на правом глазу.

– Кто я? – спрашивает он вслух у своего отражения.

Я себя не узнаю. Кто этот тип в зеркале? Неужели я? Почему у меня это тело, это лицо? Соответствует ли эта видимость тому, кто я есть на самом деле? Кто он, мнящий себя героем, а на самом деле форменное чудовище? Во всем этом повинна моя глубинная память, тайный погреб, который я ни в коем случае не должен был открывать.

К горлу подкатывает тошнота.

– Кем я был? – спрашивает он.

Он не смеет озвучить свои мысли.

Я был убийцей, это забылось, а теперь вспомнилось, и вот я снова прежний.

В его голове всплывают все немцы, которых он хладнокровно зарезал в подземном тоннеле.

Это было на войне. Тогда это дозволялось. Это и был героизм.

Предательски дергается правый глаз. Он жмурится, давит пальцами на веки.

Сколько он себя помнит, с самого раннего детства, Рене мечтал о спокойной жизни. Он хорошо учился, все ему было любопытно. Мать тоже была учительницей, преподавала точные науки. И учила сына нравственности: «Поступишь плохо – скажи. Признался – уже наполовину прощен. Нельзя врать и увиливать. Заруби себе на носу, Рене: повинную голову меч не сечет».

Его отец преподавал историю. Это он научил сына обходить придуманные обществом рамки. По мнению отца, лучшим способом понять перспективу собственного существования было разобраться в том, что он называл «прошлым своего стада».

Когда Рене был ребенком, отец, Эмиль, потчевал его рассказами из истории и прививал ему вкус и любопытство к жизни предков. Отец указал ему жизненный путь, и Рене естественным образом зашагал по нему.

Благодаря отцу он загорелся страстью к древнегреческой мифологии, к великим латинским текстам, к средневековым сказаниям. Отец рассказывал ему о великих сражениях, а потом, помолчав, брал за руку и торжественно провозглашал:

– Знай, сынок, война, настоящая война, – это ужас. Это несчастные люди, вслепую убивающие друг друга. Это продолжается в госпиталях, где угасают изувеченные, в тюрьмах, где заживо гниют в клетках невиновные. Поверь, в сражениях нет ничего возвышенного, никакой красоты. Тем не менее в истории остаются по большей части как раз они. Жаль. Я бы предпочел историю, где сохранились мгновения удовольствия и радости. Но это никого не интересовало.

Как-то раз, вернувшись из школы, Рене (ему было тогда лет 11) сказал отцу:

– Папа, нам задали запомнить «1515, Мариньяно», но почти ничего не говорят о той битве. Почему? Где это Мариньяно? Зачем оно было?

– Хороший вопрос, сынок. Мариньяно находится на севере Италии. Наш молодой король Франциск I хотел укрепить свой статус, он ведь происходил из незаконной ветви. Вот и ждал возможности о себе заявить. Воспользовавшись слухами о бесчинствах знати на севере Италии, не признававшем папу, он проявил рвение и предложил понтифику усмирить два города, слывших Содомом и Гоморрой. Он перешел через Альпы и вступил в Северную Италию. Миланцы и туринцы выставили против него армию швейцарских наемников. Хоть Мариньяно и находился в Италии, в битве сошлись французы и швейцарцы. Победителя в битве не было. Две армии безуспешно искали друг друга в тумане, среди снегов. В конце концов из-за совсем слабой видимости обе они буквально покончили с собой, ошибочно приняв свои войска за неприятельские. Поутру швейцары как чуть более смышленые настигли французов и были уже близки к победе, но тут французы получили подкрепление – венецианцев. Напав на швейцарцев, они в последний момент все же их одолели. После этого французы ушли из Италии.

– Значит, эта битва была бессмысленной, папа!

– В тот день много бедняг умерло в снегах ни за что. Все это было голой пропагандой. Ну да, Франциск I сделал себе рекламу, провозгласив себя великим победителем в сражении при Мариньяно, и прослыл великим полководцем-харизматиком. О решающем вмешательстве венецианцев все забыли, и Франциск I объявил подданным, что он не просто законный, а великий король-завоеватель. Урок, который можно из всего этого извлечь, сын мой, таков: важно не то, что достигнуто на самом деле, а то, что об этом напишут историки.

– Выходит, историки всех сильней? Ты поэтому историк, папа?

Вместо ответа отец продолжил:

– Потом Франциск I убедил себя, что действительно одержал победу в битве и что обладает способностями блестящего стратега. Поэтому он пошел войной на главного своего соперника, императора Карла Пятого. В 1525 году грянула битва при Павии, в ней король был разбит в пух и прах и пленен. За его освобождение был выплачен огромный выкуп, разоривший страну. После этого он бросил воевать и посвятил себя живописи, музыке и легкодоступным женщинам. Отсюда его репутация короля-мецената и соблазнителя. Ну а если вернуться к Мариньяно, то ученики и учителя знают об этой битве в основном потому, что цифру 1515 легко запомнить!

Для Рене этот разговор стал откровением.

– Жюль Мишле не помог делу, – сказал еще отец. – В 1849 году он написал большую историю Франции, ставшую безукоризненным справочником, содержащим все то, что следует знать и говорить о нашей истории. Это он отобрал решающие сражения, королей, которых считал важными и неважными, он истолковал факты. Только он все исказил в угоду собственным политическим взглядам, и никто потом не посмел ему перечить.

Рене усвоил, что все известное нам о прошлом – это пропагандистская карикатура, распространяемая историками ради удовольствия могущественного заказчика. После поучительной беседы о Мариньяно он завел папку под названием «Мнемозина», в которой стал собирать истинные, но малоизвестные версии исторических событий, которые жаль было бы забыть. Последующие важные разговоры с Эмилем на другие столь же удивительные темы не прошли зря: заветная папка сохранила их следы.

Однажды Рене спросил отца:

– Папа, почему ты не говоришь на уроках того, что рассказываешь мне?

Эмиль серьезно посмотрел на сына:

– Запомни хорошенько: нельзя просто так взять и обрушить людям на голову то, что произошло на самом деле. Привыкшему ко лжи правда всегда кажется подозрительной.

Тогда Рене дал себе обещание: «Вырасту – тоже стану учителем истории, только я не побоюсь говорить всем правду. Если люди не будут мне верить, то тем хуже для них».

Пенелопа, его мать, видя любознательность сына и зная о его договоре с отцом, не пожелала оставаться в стороне. Она тоже принялась снабжать его сведениями из своей научной сферы: она рассказывала ему, как работает мозг и откуда взялась жизнь. Она была женщиной нервной, много курила. Спустя годы она умерла от рака легких. После ее смерти Эмиль впал в депрессию. Тогда у него впервые возникли провалы в памяти. Входя в комнату, он не помнил, что его туда привело. Он забывал начало фраз: «Так о чем мы? Что был за вопрос?» Он забывал шифр кодового замка на двери. Однажды потерялся и не смог вспомнить собственный адрес. Ему было всего 55 лет. Он обратился к неврологу и услышал диагноз-приговор, страшное немецкое слово. Определенно, с этой страной у их семьи были связаны одни несчастья. «Альцгеймер»! Отец немедленно, не дожидаясь пенсионного возраста, ушел с работы.

Рене, 23-летнему студенту, пришлось подписывать бумаги о помещении отца в специализированую клинику Papillons[4]. Девизом этого учреждения была фраза «Память – это всё», эмблемой – треснутый череп с вылетающими оттуда бабочками, символизировавшими, без сомнения, воспоминания.

С тех пор Рене раз в неделю, а то и чаще, навещал отца. Беседуя с ним, он наблюдал, как мир отца скукоживается, подобно шагреневой коже. Эмиль судорожно подыскивал слова. Начиналось с имен: «Погоди, как зовут президента Республики?», «Как звали твою мать?», «Тебя-то как зовут?..». Следом за именами стали теряться обычные слова: «Как называется эта штука, ее крутят для открывания бутылок?», «У тебя есть стеклянный шарик, он дает свет, как же он называется, такой, с электрическим огоньком внутри?».

У Рене возник новый повод тревожиться: у него было впечатление, что, наблюдая отцовскую деградацию, он видит, как завершатся его собственные дни. Ведь эта болезнь считалась наследственной. Поэтому его волновали недавно начавшиеся провалы памяти у него самого. Собственный мозг казался ему дырявым рюкзаком, из которого вываливаются мелкие предметы и который рвется все сильнее; скоро начнут выпадать крупные предметы, а потом вообще все, все воспоминания, все лица, фамилии, имена, штопоры, лампочки, все до одного слова.

Для отца все исчезает. Все исчезнет и для меня. Это дело времени.

До этого вечера он цеплялся за свою память, как потерпевший кораблекрушение – за бревно. Он спокойный человек, хороший работник, живущий устоявшейся жизнью, друг Элоди, увлеченный своим делом преподаватель истории, на хорошем счету у руководства, будущий пенсионер – с дамокловым мечом под названием «Альцгеймер» над головой.

Все так и было еще час назад, до открытия этой его глубинной памяти. До того, как с ним произошло неожиданное, заставившее его открыть скрытую часть себя самого.

За бронированной дверью моего бессознательного притаился убийца. Память, прятавшаяся за привычной памятью, вытянута, как пинцетом, гипнотическим сеансом. Не прими я в нем участия, так и продолжил бы жить, не имея к ней доступа.

Он снова подставляет лицо под струю ледяной воды.

Я должен знать.

Он включает компьютер и пишет в строке поиска «Битва на Дамской дороге».

Выясняется, что линия фронта тянулась в те дни от Суасона до Реймса. Первая атака французов против германских порядков началась в 6 утра 16 апреля. У французов было 850 тысяч человек, у германцев 680 тысяч. Французскими силами командовал генерал Нивель. После боя выяснилось, что немцы, укрепившиеся на этом рубеже еще в 1914 году, создали разветвленную сеть укрепленных подземных галерей, обеспечивавших сообщение между тылом и передовой. Поэтому, невзирая на усиленный артобстрел гребня возвышенности, французские пехотинцы оказались в клещах у неприятеля, вылезшего у них за спинами из тоннелей. Только в первый день наступления потери достигли 150 офицеров и 5000 солдат, половина из которых были сенегальскими стрелками. Вопреки обещанию генерала Нивеля, что наступление продлится максимум два дня, оно затянулось на полгода, до 24 октября, и стоило жизни 187 тысячам французов и 163 тысячам немцев.

При этом, как убеждается Рене, никто никогда не пытался подвести итог этой колоссальной стратегической ошибки. Энтузиазм победы позволил забыть, что эта страшная битва оказалась не только смертоносной, но и бесполезной.

Во Вторую мировую войну, по прошествии 21 года, французские военачальники, удовлетворенные Первой, готовились к новой окопной войне. Они не предвидели, что немцы сделают ставку на танки, что позволит им быстро и без труда обойти французские оборонительные позиции.

Вот какую цену приходится платить за невыученные уроки прошлого.

Рене Толедано ищет в интернете официальный список погибших в Первой мировой войне. Выясняется, что капрал Ипполит Пелисье – это реальный человек, погибший в возрасте 23 лет во время наступления на Дамской дороге.

На всякий случай Рене ищет фотографии Ипполита Пелисье – и находит. Человек на снимке очень похож на того, кого Рене видел при погружении в прошлое: те же серые глаза, те же усики, те же тонкие губы, та же ямочка на подбородке. Рене возвращается на страницу капрала.

Ипполит Пелисье входил в число лазутчиков, выполнявших опасные задания за линией фронта. Он считался образцовым солдатом, уничтожившим в прошлых вылазках более десятка неприятельских военнослужащих. Он погиб в тоннеле и был посмертно награжден.

Он был героем. Быть героем – не лучшее решение. Герои гибнут первыми. Выживают трусы, прячущиеся от пуль.

Потом они производят потомство и умирают естественной смертью. Они – те, кто рассказывает свои версии происшедшего. Настоящих героев нет в живых, и они не могут опровергнуть выдумки.

Он снова вглядывается в фотографию молодого погибшего солдата.

Представить только, этот убийца сидел в моем подсознании. Вот только на войне убивать врагов кинжалом – это геройство, а то, что совершил я, называется преступлением.

Фотография Ипполита Пелисье на дает ему покоя. Ему кажется, что его воплощение глядит на него сквозь время.

Никогда не хотел прерывать чужие жизни. Никогда не получал от этого удовольствия.

Я убивал, выполняя приказы старших по званию. Убивал, защищая родину от вторжения чужестранцев. И только что опять убил, спасая свою жизнь. В порядке законной самообороны.

Он смотрит на свое отражение в экране компьютера.

Два разных тела на одну душу?

Он вздыхает.

В полицию, в полицию. Прямо завтра с утра.

Он ложится, но ему не спится, остается лежать с открытыми глазами.

Весь остаток жизни провести в тюрьме за убийство? Просто потому, что после сеанса гипноза из моей глубинной памяти вынырнуло мое старинное «я».

В окно на него с укоризной смотрит, как огромный материнский глаз, полная луна.

Повинную голову меч не сечет.

Он пытается забыть о случившемся, погружаясь в сон.

5.

«Мнемозина». Лета, богиня забвения

Согласно греческой мифологии, богиня ночи Никта произвела на свет Гипноса, бога сна (отсюда слово «гипноз») и его брата-близнеца Тонатоса, бога смерти (отсюда «танатопрактика» и «танатонавт»). Тонкое различие между двумя братьями дарит возможность пробуждения.

Гипнос, в свою очередь, породил Морфея (от него пошло слово «морфология»), божество, чье предназначение – усыпление смертных. Он прикидывается знакомыми существами, внушающими спокойствие и помогающими заснуть.

Кроме внука Морфея у Никты есть внучка Лета, воплощение забытья. Ее часто путают с одноименной рекой в аду, воды которой позволяют душам забыть, кем они были, чтобы безмятежно возродиться в будущем.

Об этом говорится у Вергилия в VI песне «Энеиды», где Эней находит в Элизии своего отца Анхиза:

«Что за река там течет – в неведенье он вопрошает, —
Что за люди над ней такой теснятся толпою?»
Молвит родитель в ответ: «Собрались здесь души, которым
Вновь суждено вселиться в тела, и с влагой Летейской
Пьют забвенье они в уносящем заботы потоке.
Эти души тебе показать и назвать поименно
Жажду давно уже я…»
«Мыслимо ль это, отец, чтоб отсюда души стремились
Снова подняться на свет и облечься тягостной плотью?»
<…>
«Даже тогда, когда жизнь их в последний час покидает,
Им не дано до конца от зла, от скверны телесной
Освободиться…
…Одни, овеваемы ветром,
Будут висеть в пустоте…
Чтобы немногим затем перейти в простор Элизийский.
Время круг свой замкнет, минуют долгие сроки, —
Вновь обретет чистоту, от земной избавленный порчи,
Душ изначальный огонь, эфирным дыханьем зажженный.
Времени бег круговой отмерит десять столетий, —
Души тогда к Летейским волнам божество призывает,
Чтобы, забыв обо всем, они вернулись под своды
Светлого неба и вновь захотели в тело вселиться»[5].

6.

Тучи постепенно расступаются перед розовым солнцем. Голуби под окном шумно предаются любовным играм. Рене Толедано так и не уснул. На часах уже 7:30. Он встает, смотрит на себя в зеркало в ванной. Он бледен, под глазами круги.

Вчера я совершил непоправимое. С минуты на минуту сюда нагрянет полиция. А может, они дождутся, пока я заявлюсь в лицей, и арестуют меня прямо на работе, на глазах у учеников. Вот будет унижение: человек, призванный учить молодую поросль уму-разуму, оказался не в силах взять в руки себя самого и, подстегиваемый животным инстинктом, совершил непоправимое.

Он, поборник скромности, уже видит газетные заголовки: «Учитель истории оказался убийцей бездомного».

Весь дрожа, он твердит про себя: «Наверное, лучше всего было бы явиться с повинной. Это может сыграть мне на руку: я буду настаивать, что воспользовался правом на самооборону».

Он быстро одевается, хватает сумку, прыгает в машину и мчится в ближайшее отделение полиции.

Перед зданием полиции он несколько минут стоит, глядя на входную дверь, на мельтешение людей в форме цвета морской волны.

Поверят ли мне?

Подъезжает фургон, из него выводят мужчину в наручниках. Он сопротивляется и осыпает полицейских бранью.

– Отпустите! Он сам ко мне прицепился, я только защищался!

Рене напуган.

Они решат, что я укокошил бомжа из чистого удовольствия, как в «Заводном апельсине». То, что выбросил в Сену оружие убийства и столкнул туда же труп, – это отягчающие обстоятельства. Огребу не меньше десятки!

Он торопится уехать. В пути, чтобы отвлечься, включает радио. Ведущий начинает с результатов футбольных матчей. Парижская команда выступила неплохо, хотя ее капитана поймали в злачном месте за употреблением наркотика. Наступает очередь войны в Сирии. Тамошний диктатор, похоже, снова прибег к отравляющим газам, чтобы превратить в беженцев собственное мирное население. Организации помощи пострадавшим, предоставившие доказательства химической атаки, сообщают о сотнях погибших. Многие страны требуют официального осуждения, но Россия и Иран, открыто поддерживающие диктатора, наложили вето. Представитель сирийского правительства утверждает, что повстанцы отравились сами, чтобы привлечь внимание мировой общественности.

Забастовка всех транспортников страны продолжится до выходных. Профсоюзы отвергают президентскую реформу. Президент заявил, что не уступит. Конфликт грозит затянуться.

День памяти геноцида армян в 1915 году. Турецкий президент предупредил, что со всеми странами, которые признают то, что он называет «исторической ложью о геноциде армян», Турция автоматически разорвет дипломатические и торговые связи. Он отрицает, что турецкая армия убила полтора миллиона человек, и призывает к уличной демонстрации протеста против «убийства турок армянами в 1915 году». Армянское правительство призвало все страны мира набраться смелости и предпочесть истину выгоде от экономических и дипломатических связей с Анкарой.

Происшествия. Еще три 20-летние женщины погибли в Париже от употребления GHB, гамма-гидроксибутирата, он же «эликсир забвения» или «снадобье насильников». Употребление GHB приводит к летальному исходу при передозировке либо отбивает у жертв насилия память о случившемся с ними и не позволяет описать внешность насильников.

Погода: впереди несколько солнечных дней. Опасность засухи на протяжении всего сентября.

Выпуск новостей завершается результатами лотереи.

Рене Толедано облегченно переводит дух. О выловленном в Сене трупе не сказано ни слова.

Возможно, они его вообще никогда не найдут. Или им плевать. Дня не проходит, чтобы в реку не упал пьяный бездомный. Эта информация живет в единственном месте – в моей памяти. Достаточно забыть – и все будет так, словно этого не происходило.

Он чуть не сталкивается с машиной справа, водитель которой выпаливает в его адрес очередь брани:

– Пропусти помеху справа, козел! Забыл правила, что ли?

Он прав, недаром на фасаде отцовской клиники написано: «Память – это всё». Я должен сохранять сосредоточенность. Жить в настоящем, забыть прошлое. От этого зависит выживание. Того, кого нет в памяти, не существует. Его больше нет.

Вчера вечером я угодил на сеанс гипноза, и на мне поставили новый эксперимент. Сама экспериментатор плохо к нему подготовилась. Я ушел домой, отдыхать, не дождавшись конца представления.

Вот и все.

Он твердит про себя эту версию, как мантру.

Больше ничего не было.

7.

Рене Толедано ставит машину на стоянку лицея Джонни Холлидея. У входа в лицей стоит статуя идола молодежи, умершего в 2017 году. В руках у него гитара, на бетоне выгравированы слова из одной из его наименее известных песен, «Я читаю», – его символ веры, побуждающий юношество интересоваться письменным словом. Когда Рене появился здесь впервые, его поразили эти исполненные наивности слова, преподносимые ученикам как плод размышлений античного мудреца. Тогда он сказал себе:

Лицей Джонни Холлидея – а почему не лицей Микки-Мауса? Тоже ведь идол молодежи.

Учитель истории входит в лицей и издали приветствует директора Пинеля, наблюдающего за толпой учеников и учителей в главном дворе. Бетонные стены учебного заведения густо покрыты граффити на тему испражнений и противоестественных половых сношений, сопровождаемые соответствующими непристойными выражениями. Есть и надписи политического свойства – призывы к разрушению общества потребления и бунту.

Не думать больше о скинхеде. Впереди работа, о ней и думай.

Он придает своей походке решительности, приветствует заговорщическим жестом коллег, как будто вместе с ними готовится к бою.

К бою с невежеством. Противник упорен, его нельзя недооценивать.

Если больше не думать «о том, о чем нельзя», то будет проще добросовестно трудиться, и тогда все станет как прежде.

Забывшую голову меч не сечет.

Снова появляется проклятый тик. Он глубоко дышит и сжимает кулаки.

Где мои профессиональные навыки?

Он кидается в туалет и запирается в кабинке. Его рвет.

Прошлого не изменить. Нельзя вернуться назад, это не видеоигра, где можно переиграть эпизод. Это часть прошлого, я ничего не могу с этим поделать.

Я проживу остаток жизни как убийца, и отныне альтернатива для меня такова: либо меня хватает полиция и я сажусь в тюрьму, либо меня не трогают и я должен научиться сосуществовать со своей виновностью.

Он закрывает глаза, старается наладить дыхание, потом спускает воду.

Он входит в аудиторию и поднимается на кафедру. Новые первокурсники, тридцать один человек, уже сидят. Они смотрят на него, они с ним незнакомы, тем не менее видят, что он не в своей тарелке. Учитель не только бледен, у него не только запали глаза, но еще и тяжелое дыхание, дергающееся лицо. Чтобы взять себя в руки, Рене достает из сумки бутылку с минеральной водой. Глотнув, он начинает:

– Мы будем работать вместе до июня, и, надеюсь, у нас не будет трений. Учебный год завершается выпускным экзаменом. Те, кто не будет готов, экзамена не сдадут.

Он производит перекличку, ученики один за другим отвечают «здесь».

– Капрал Ипполит Пелисье? – Здесь!

Он сглатывает.

– Во-первых, я всех прошу записывать за мной. Надеюсь, вы будете относиться к себе с той же требовательностью, с какой отношусь к своей работе я.

Он делает неуклюжий жест и опрокидывает бутылку с водой. Ученикам смешно, зато атмосфера, до того давящая, разряжается.

Они чувствуют, что я сам не свой. Пора прийти в себя. Бараны не должны догадываться, что у пастуха неприятность, иначе он лишится авторитета.

– Спокойствие. Учтите, при малейшем непослушании виноватый отправится к директору, мсье Пинелю.

Таков основополагающий принцип недопущения проблем: максимальная суровость в начале учебного года и постепенное отпускание вожжей, вплоть до полного расслабления в июне.

Большинство, не считая сидящих в двух передних рядах, уже слабо интересуется тем, что он скажет. Он приготовил проектор, сейчас над его столом загорается большой экран. Сначала он показывает под симфонию «Из Нового Света» Антонина Дворжака короткий фильм про Большой взрыв и про образование планет. Он комментирует:

– Перед вами прошлое. Представляете, сколько понадобилось случайностей, чтобы вы сейчас сидели передо мной в этом классе живые и здоровые? Потребовался первоначальный взрыв и его распространение в пустоте для образования видимой вселенной. Потребовалось образование нашей планеты, Земли. Ее защита атмосферным слоем. Появление океанов. Зарождение в этих океанах жизни.

На экране появляется синяя водоросль, за ней инфузория, потом серебристая рыбешка.

– Нужно было, чтобы какое-то животное вылезло из воды и пошло по суше. Тиктаалик был первой рыбой, выбравшейся при помощи плавников на берег. Так началось «приключение», приключение жизни, приключение разума, приключение сознания.

Следует быстрая череда изображений. Приматы с каменными орудиями, доисторические люди вокруг костра, пещеры с разрисованными стенами, деревни, окруженные возделанными полями, укрепленные города, сцены конных сражений, коронации правителей.

– Всем вашим предкам повезло родиться, не умереть от болезней в младенчестве, вырасти, не погибнуть на войне, не заболеть или выжить при эпидемиях, не умереть от голода.

Рене видит, что наконец-то завладел вниманием класса.

– И так до тех пор, пока не встретились и не занялись любовью ваши родители…

Ученики, конечно, прыскают, удивленные тем, что учитель упоминает секс на уроке истории, но он как ни в чем не бывало продолжает:

– Ваши родители занялись любовью, от этого родились вы, и родители, надеюсь, постарались, чтобы вы поспособствовали продолжению вида и росту мирового уровня ума и сознания.

На экране мужская и женская фигуры в современной одежде, держащиеся за руки на фоне заходящего солнца.

– А еще понадобилось, чтобы при этом акте один доброкачественный сперматозоид из числа трехсот миллионов проник в яйцеклетку, иначе не сидеть бы вам в этом классе. Поэтому так важно помнить, откуда мы взялись.

Персонажи ролика бегут по экрану в противоположную сторону: от современных родителей до Большого взрыва, разразившегося 15 миллиардов лет назад.

– Те, кто забыл прошлое от чистой лени, те, кто отрицает истинное прошлое и искажает его в интересах пропаганды, тем придется его повторять вместо того, чтобы идти вперед.

Наконец изображение останавливается, на экране фотография учебника истории 1970-х годов.

– Ибо даже официальная история, излагаемая в школьных учебниках, часто подтасована. Например, нам известны только те цивилизации прошлого, которые имели письменность. Среди них известны тоже не все, а только те, где трудились историки. Сужаем дальше: нам знакомы только версии победителей.

– Почему, мсье? – спрашивает ретивый прыщавый ученик из первого ряда.

– Потому что убитый редко может сообщить свою версию боя.

Зал дружно смеется.

– Историки описывали главным образом сражения и жития королей и императоров. По очень простой причине: те им платили, и историков интересовало только это.

Это откровение тоже кажется классу забавным. Рене, довольный произведенным впечатлением, переводит дух.

Больше не думай про скинхеда. Ползи по своей профессиональной колее. Ты учитель истории. Просто учитель истории. Кашлянув, он продолжает:

– Но не будем заблуждаться: войны были только массовыми закланиями, устраиваемыми ради экономических и религиозных интересов, а то и по прихоти правителей. Эгоисты и властолюбцы отправляли других людей на бойню, чтобы завоевывать новые земли, сырье, деньги, любовниц, рабов, работников. Они превращали мирных людей в воинов-убийц, обязанных убивать других людей, которых совершенно не знали и к которым, возможно, испытали бы симпатию при встрече при иных обстоятельствах – например, если бы нагрянули к ним как туристы. Представьте солдат двух воюющих армий, вдруг решивших отправиться вместе в отпуск. Они пинали бы там мяч, плавали бы наперегонки… Знаете, если не забивать людям головы националистической пропагандой или религией, то обычно они желают ближним добра.

Это соображение вызывает у учеников удивление, и Рене берется его развить.

– Но вот войны… Из-за них величайшим убийцам ставили памятники, их награждали медалями. Затем историки победившей стороны придумывали достоверный сценарий, делающий приемлемой для современников и для потомков мысль о легитимности и необходимости этих преступлений.

Он выдерживает паузу, чтобы смысл сказанного улегся во всех головах.

– Но хуже всего даже не это. Часто те же самые историки, выполняя повеления своих могущественных заказчиков, переворачивали все с ног на голову и изображали палачами жертв, и наоборот. Вопросы?

Поднимает руку другой ученик из переднего ряда, в очках со стеклами толщиной с бутылочное донышко.

– Все это теория. Не могли бы вы привести конкретный пример?

– Конечно. Возьмем Крит. Все знают миф о Тезее и минотавре? Минотавр – чудовище с головой быка, которому регулярно приносили в жертву, на растерзание и пожирание, семерых юношей и семерых девушек из Афин. Минотавр жил в лабиринте. Герой Тезей при помощи Ариадны, дочери царя Миноса, сумел убить чудовище. Однако последние археологические находки рисуют совсем другую картину. Утонченная и мирная критская цивилизация предшествовала греческой. Начав завоевывать окрестные острова, греки быстро вступили в соперничество с критянами, у которых процветала торговля со всем Средиземноморьем. Корабли критян превосходили прочностью греческие, их города дальше зашли в развитии, более изощренной была их культура, а главное, куда значительнее было их богатство. Это не могло не вызывать зависть у континентальных греков, потомков жестоких индоевропейских народностей. Царь Минос не смог оказать завоевателям достойного сопротивления. Он оказался не готов к их свирепости и понадеялся на переговоры. Но какие могут быть переговоры с теми, кто решил попросту вас истребить? В считаные месяцы утонченный мир пал под ударами кровожадных орд. После того как все миносские города были преданы огню, женщины обесчещены, богатства разграблены, мужчины обращены в рабство, тексты сожжены, греки придумали миф о герое Тезее – греческом вожде, победителе чудовища с бычьей головой, пожирателя юношей и дев. Мы располагаем только версией греческих историков, превративших эту трагедию… в красивый рассказ.

На лицах учеников читается удивление. Рене Толедано любит этот эффект, который называет размыканием, отверзанием вежд, прозрением. Ему в такие моменты всегда вспоминается соколиная охота: чтобы обмануть птицу, ей склеивали веки, чтобы вернуть зрение перед самой охотой. Он продолжает:

– Могу привести еще более древний пример, уже не связанный с войной, но тоже показывающий, как нами манипулируют историки: пирамида Хеопса в Египте. Всегда считалось, что ее возвел в 2500 году до нашей эры фараон Хеопс. Такие записи остались от его писцов, получить же больше информации не было никакой возможности. Но писцы эти были, конечно, чиновниками на жалованье и записывали то, что им велели. Только в начале этого года благодаря новой системе датировки было доказано, что эту пирамиду построили по меньшей мере за 5000 лет до нашей эры. Соответствующую запись нашли во время правления Хеопса, и тот, побывав в пирамиде, решил превратить ее в свое захоронение. Он не имел никакого отношения к ее строительству, да и не смог бы ее возвести, потому что примитивные технологии его эпохи ни за что бы этого не позволили. Пирамида пустовала уже не одну тысячу лет, вот ее и приспособили для несвойственной ей задачи – служению мегаломании этого фараона. Это как если бы через две с половиной тысячи лет какой-нибудь монарх, наткнувшись на Эйфелеву башню, решил сделать из нее свое надгробие, понятия не имея о ее прежнем назначении.

На лицах некоторых учеников читается сомнение.

– Так и надо будет написать в экзаменационной работе?

– От этого вам будет польза на всю жизнь, – отвечает он загадочно. – Запомните, есть разница между пережитой и рассказанной историей, между историей подданных и историей правителей. Память – главнейшая политическая добыча, потому большинство политиков и стремится завладеть ею, сформировать ее к своей выгоде.

– Но, мсье, – подает голос кто-то из учеников, – если, послушав вас, мы станем говорить то, чего нет в программе, мы провалим экзамен.

– Значит, отметка на экзамене вам важнее истины?

Ученик стесняется ответить утвердительно, но, кажется, уже обзавелся твердым мнением на сей счет.

Сегодня первый день, он проверяет меня, потому что чувствует, что я сам не свой. Хорошенькое начало.

– Такие, как вы, выбирающие повиновение и всеобщую похожесть вместо размышлений и самостоятельности, готовят фашистское общество.

Ученик явно потрясен несоразмерностью обвинения.

Что-то я переборщил, но брать свои слова назад поздно. Не найду способа успокоиться, еще чего доброго покроюсь сыпью!

Звучит звонок на перемену. Рене ждет, пока все выйдут из класса, чтобы самому тоже пойти подышать воздухом. Его взгляд ловит Пинель, по-прежнему торчащий у двери своего кабинета, открывающейся во двор. Директор машет ему рукой, как будто спрашивает: «Ну, как все прошло?» В ответ Рене показывает большой палец – мол, отлично, как всегда.

Странно он на меня смотрит. Неужели что-то заподозрил? Неужели на моем лице печать преступления?

И тут же, конечно, у него дергается правый глаз. Он идет в туалет и опять подставляет лицо под холодную струю.

Главное, что я продержался. Сохранил лицо благодаря профессионализму. Теперь надо продолжать уроки, как будто ничего не случилось.

Возможностей по-прежнему всего две. Либо труп найден и я сяду в тюрьму, либо не найден и нечего мучить себя, вспоминая эту травмирующую сцену.

Забыть – и дело с концом.

Забыть. Как это делается? А вот так – больше об этом не думать.

Что, собственно, забыть?..

8.

Полуденный звонок. Время обеда.

Лицейская столовая выкрашена в ярко-оранжевый цвет. Неоновые светильники на потолке заливают белые пластмассовые столы слепящим светом. В нос бьет запах дезинфекции.

Рене Толедано находит Элоди Теске на ее привычном месте – в самом тихом углу справа.

– Что-то ты бледный. Не выспался? – спрашивает она его.

Глядя на нее, он успокаивается от одного ее присутствия. Но молодая блондинка с короткой стрижкой не скрывает тревоги.

– Ты в порядке, Рене?

Что, если во всем признаться? Это же она потащила меня на представление. Кому меня понять, если не ей?

– Ты взял и удрал с баржи! Я пыталась тебя окликнуть, но ты не отозвался. Вот твоя куртка, ты ее забыл.

Она достает из пакета его бежевую куртку.

Да, все ей выложить. Облегчить душу. Она ведь мне друг, настоящий друг.

Это воспоминание очень тяжело носить в себе. Мне полегчает, если я поделюсь с ней своими угрызениями совести. Может, она меня подбодрит, посоветует пойти в полицию и во всем сознаться. Может, даже пойдет туда со мной. Она всегда была рядом в трудные моменты. Знаю, она не подведет.

– Я…

Договорить невозможно.

…убил человека.

– Я выставил себя чудовищем при сотне зрителей, я должен был показаться им смешным. Это был очень болезненный момент.

– Не преувеличивай. Может, ситуация и была неловкой, но это всего-навсего гипноз. Зрелище. Помнишь, перед тобой мужчина стоял на четвереньках и изображал собаку, женщина сказала, что в зале сидят похитившие ее инопланетяне, еще одна, не сгибая спины, удержала равновесие между двумя стульями. Гипноз есть гипноз. Никто тебя не осуждал. Все понимали, что присутствуют при новом эксперименте с участием человека, храбро согласившегося на роль в представлении. Вот и все.

Он следит за дверью, из которой могут появиться полицейские, но видит только других учителей, отдыхающих после первой в учебном году встречи с учениками.

– Я должен кое-чем с тобой поделиться, Элоди. Теперь я знаю, почему люди не помнят свои прежние жизни. Потому что прежняя жизнь может испортить нынешнюю. Побывав в шкуре солдата Первой мировой войны, я… В общем, я здорово понервничал.

– Я видела.

– У меня была бессонная ночь.

Она вопросительно приподнимает бровь:

– Только не говори, будто веришь, что действительно пережил одну из твоих прежних жизней, Рене!

– Буддисты в это верят. И древние греки верили.

– Мистические писания возрастом более двух тысяч лет!

– А Талмуд? Сейчас найду. Вот! Перед выходом новорожденного из материнского чрева ангел касается его верхней губы и говорит: «Забудь», чтобы дитя не тревожили воспоминания о его прежней жизни. От этого прикосновения ангела остается след – выемка между верхней губой и основанием носа, которая так и называется – след ангела. Потому мы и не помним свои прежние жизни: чтобы они не травмировали нас в нынешнем существовании.

– Как мило! Но это всего лишь легенда.

– Из-за этого регрессивного гипноза я пересек запретную границу. Оттуда вылезло… чудовище. Теперь оно сидит во мне, и я над ним не властен.

Коллега, учитель-естественник, пристально на него смотрит, не понимая, шутит он или говорит серьезно. Она хочет что-то сказать, но передумывает.

– Сходим за едой, – предлагает она.

Они встают в хвост очереди. Элоди пытается сменить тему:

– Как ты поладил с новыми учениками?

– Не знаю, как сформулировать первое впечатление… Давай попробую: они слышат, но не слушают, видят, но не смотрят, знают, но не понимают.

– Здорово же ты разочарован! Я тебя не узнаю. Ты говоришь как старый реакционер.

– Признаться, сегодня утром я испытывал больше напряжения, чем в это же время год назад. У меня впечатление, что я занят никому не нужным делом. Что ученикам ничего не интересно. Мне становится трудно их выносить, потому что у меня не получается их учить. Мы растим себе на смену поколение неучей и профанов. Они отбарабанивают программу, все то, что слышат в новостях и от родителей, в рекламе, в интернете, но совершенно лишены собственных мыслей, не имеют ни малейшего желания развивать собственное понимание. Им подавай готовые мысли, они охотно их присвоят. Это, знаешь, как фастфуд: быстрая уже прожеванная мысль, безвкусная, зато усваивается на раз-два.

– А вот и нет. Среди учеников есть замечательные, они внимательны и умны. Ты сам мне говорил в прошлом году, что некоторые, которых ты сначала считал тупицами, потом прыгнули выше головы, – напоминает Элоди.

– Хорошие ученики попадаются, согласен, а вот выйдут ли из них хорошие люди, еще неясно. Представь, им даже непонятна польза самостоятельной мысли! Они довольствуются повторением того, что им говорят, чтобы сдать экзамены. Только об экзаменах и думают, а на то, что происходило с их предками, плевать хотели. Они не соображают, что я учу их истории их же пращуров.

– Надо будить в них природное любопытство, это и есть наше ремесло. Наша задача – найти способ их заинтересовать.

Девушка на раздаче предлагает Рене квашеную капусту, он кривится и ищет что-нибудь другое.

– Расхотел? – удивляется Элоди.

– Представь, да! После того как я побывал в шкуре Ипполита, у меня отвращение ко всему, что имеет хоть какое-то отношение к германскому миру.

Она берет пиво, он – бутылку красного вина.

– Во мне появилась агрессивность, какой раньше не было, какой-то прилив тестостерона. Прямо как у солдата в разгар сражения! Это во мне засело, такое чувство, что я и впрямь воевал на той войне. Наверное, это и мешает мне уснуть.

Они возвращаются за свой столик и молча едят. Потом Элоди предлагает выпить кофе снаружи, чтобы она могла покурить.

– Ты какой-то не такой, Рене. Меня поразили эти твои речи о молодежи. Не подозревала в тебе такого цинизма!

– Мне нехорошо, Элоди. Такое ощущение, что вся моя жизнь разом рухнула.

– Из-за того, что случилось вчера вечером?

– Хотелось бы мне, чтобы этого вечера вообще не было!

– Я не верю в предшествовавшие жизни, зато верю в силу убеждения.

Молодая блондинка кладет ладонь на руку Рене и подмигивает.

– Мы с тобой давно друзья, но ты никогда по-настоящему не интересовался мной, Рене. Расскажу-ка я тебе о своем детстве. Вдруг это поможет тебе справиться с твоей теперешней проблемой?

Она отпивает кофе, закуривает сигарету и черпает в затяжке отвагу, чтобы поведать ему о своем прошлом.

9.

Подростком Элоди Теске хотела быть первой красавицей класса. Родители одевали ее как куклу, но этого ей было мало: хотелось самого красивого тела, чтобы все ей восхищались. Хотелось быть похожей на моделей с обложек женских журналов – худющих, с длиннющими ногами. Для достижения этой цели она вызывала у себя рвоту и глотала слабительное.

Она все сильнее худела, все больше превращалась в скелет. Лицо стало обтянутым кожей черепом, в бассейне все видели ее торчащие ребра.

Учителя поговорили с ее родителями, но нотации ни к чему не привели: заставить ее есть было невозможно, она научилась без усилия вызывать у себя рвоту. Родители были в ужасе, они уже не знали, что предпринять, чтобы спасти дочь.

Они обратились к авторитетному специалисту по анорексии, врачу, часто выступавшему по телевидению и имевшему на счету несколько чудесных исцелений. Его звали Максимилиан Шоб. Это был видный и чрезвычайно красноречивый мужчина.

– Я лечил и вылечил всех молодых женщин, обращавшихся ко мне из-за проблем с питанием – и с анорексией, и с булимией, – заверил он Элоди при первой встрече, сплетая и расплетая длинные пальцы. – Представьте, у 90 процентов обращающихся ко мне женщин болезнь вызвана детским травматическим опытом. Поэтому я задам вам вопрос: вы подвергались в детстве домогательствам? Члены семьи, друзья родителей позволяли себе в отношении вас что-либо неподобающее?

– Нет! – решительно ответила юная Элоди.

– Может быть, так бывало, но вы это забыли?

– Ничего подобного я не помню.

– Возможно, забыли. Расслабьтесь, закройте глаза. Представьте вашу комнату. Вспомните все детали. Кровать. Стены. Кукол. Игрушки. Получается?

– Да, более-менее.

– А теперь представьте: ночь. Весь свет погашен, кроме ночника. Вы слышите звуки, дверь открывается, на пороге кто-то стоит. Вы видите силуэт. Видите?

– Нет.

– Вы его видите, но так хотите забыть, что ваше сознание отказывается согласиться. Расслабьтесь. Подпустите забытую правду ближе. Вглядитесь в этого человека. Ну же! Небольшое усилие памяти – и вы его узнаете. Это всего лишь силуэт в дверном проеме, но я уверен, что вы его видите.

– Никого я не вижу.

– А вы постарайтесь, мадемуазель. Хотите выздороветь – действуйте. Кто это? Ваш отец? Брат? Кузен?

– Никого там нет.

– Это кто-то хорошо вам знакомый. Кто-то из близких. Или из друзей семьи. Кто-то, кого вы хотели забыть, но из-за него ваше сознание не знает покоя. Это произошло, перестаньте себя обманывать.

– Нет, ничего не произошло.

– Кто он? Наберитесь храбрости увидеть и назвать его. Уверен, вы сможете, Элоди! От этого зависит ваше выздоровление. Знаю, теперь вы в силах взглянуть в лицо задвинутой в дальний угол правде, как бы болезненна она ни была. Ну-ка! Это для вашей же пользы. Обещаю, после этого все пойдет гораздо лучше.

И тогда Элоди произнесла имя:

– Кристиан.

– Кто это?

– Мой дядя Кристиан.

Психиатр удовлетворенно кивнул:

– Хорошо, вы ведь его видите? Вы готовы снова пережить ту сцену? Опишите мне происходящее во всех подробностях.

И девушка-подросток выдала историю, полностью соответствовавшую намекам психотерапевта.

После сеанса доктор Шоб похвалил ее за отвагу и пообещал, что теперь все наладится, потому что у нее нашлись силы выкопать то, что грызло ее с детства, скрытую правду, как он это назвал.

И что же, к ней в считаные дни вернулся аппетит, она стала нормально питаться. Лечение Шоба принесло ей выздоровление, зато дяде Кристиану сильно не поздоровилось.

Вечером, сразу после «разоблачения», отец Элоди измордовал его и чуть не убил, но вмешалась полиция, приехавшая арестовать Кристиана за домогательство к несовершеннолетней. По показаниям подростка было заведено уголовное дело. Другие заключенные устроили Кристиану веселую жизнь, так как педофилия, хотя и происходит обычно внутри семей, считается в тюрьмах худшим преступлением. В итоге он покончил с собой в камере. В предсмертном письме, адресованном Элоди, он написал: «Клянусь, я к тебе никогда не прикасался».

Тогда ее обуяли сомнения, она стала искать в интернете других «спасенных» доктором Шобом и наткнулась на девочку, пережившую в точности то же самое, с точно такими же последствиями. Связавшись с ней, она узнала о теории ложных воспоминаний доктора Элизабет Лофтус[6].

Та посвятила себя борьбе с психиатрами и психоаналитиками, внедрявшими ложные воспоминания об инцестах и домогательствах в детстве пациентов для эмоционального шока, клавшего конец прежней зацикленности. Чаще всего врачи действовали добросовестно, но не соизмеряли свою силу убеждения. В статье доктор Лофтус утверждала, что стереть ложное воспоминание может только тот, кто его внедрил.

Поэтому Элоди вернулась к доктору Шобу и потребовала, чтобы он «взял назад» содеянное.

Сначала он отказывался признавать, что все это было манипуляцией, напоминал, что Элоди пришла к нему больная, а потом поправилась. Он даже сказал: «У любого выздоровления есть цена, для любого чуда требуется жертва». И добавил: «Я потушил пожар направленным взрывом. Цель оправдывает средства».

Но Элоди не могла забыть, что он принес в жертву жизнь невиновного человека. Она пригрозила, что разоблачит его в социальных сетях, а то и в прессе, сказала, что его могут обвинить в непредумышленном убийстве. Ей было всего 16 лет, но она твердо решила восстановить попранную справедливость. Она нашла убедительные слова, и в конце концов Шоб согласился лишить ее ложных воспоминаний о дядиных домогательствах.

10.

Преподавательница естественных наук нервно крутит в руках зажигалку.

– Теперь ты знаешь мою историю. Правда о ложных воспоминаниях не оживила бедного дядю Кристиана, но, по крайней мере, сняла с меня часть вины, а главное, вернула доверие к собственной памяти. Все это было для меня и кошмаром и прозрением. Оказалось, что рассудок легко поддается манипулированию: мозг пластичен, как тесто, в него запросто проникает ложь, и ты искренне в нее веришь. Шоб предложил мне представить эту сцену, и я не только представила, но и полностью поверила, что все так и было. Все перевернулось с ног на голову: я-то выжила, зато бедный дядя погиб.

– Какой ужас ты мне рассказала, Элоди! Я очень тебе сочувствую. Теперь многое становится понятнее. Поэтому ты неравнодушна к гипнозу?

– Конечно.

Она быстро делает одну затяжку за другой.

– Я ведь к чему веду? Возьмем твою вчерашнюю «мини-травму». На твоем месте я бы вернулась к этой гипнотизерше, пусть она избавит тебя от ложного воспоминания, которое в тебя заронила и которое теперь тебя мучает. У каждого есть в прошлом кое-что, что следовало бы поправить, начиная с детства. Не хватало добавить к этому наши прежние жизни, тогда этому не будет конца…

– Я не ожидал, что у всего этого будут такие последствия.

– Обязательно к ней сходи, пусть приведет в порядок то, что разбередила. Пусть удалит из твоих мозгов эту историю о бедном солдатике, тогда к тебе вернется здоровый сон.

Днем Рене Толедано проводит такие же уроки еще с двумя классами и им советует искать истину о событиях, искажаемых официальной историей.

Потом он садится в учительской за компьютер, чтобы накопать в интернете побольше сведений о ложных воспоминаниях.

Найдя статью об американском психологе Элизабет Лофтус, он решает кратко отразить ее в своей «Мнемозине».

11.

«Мнемозина». Ложные воспоминания

Элизабет Лофтус взялась доказать, что человек может убедить себя в реальности того, чего на самом деле не было. Для доказательства возможности обмануть собственную память она попросила ассистента подобрать испытуемых.

При личной встрече с каждым из них она говорила: «Член вашей семьи рассказал нам занятную историю из вашей молодости». Историй у нее было три: две правдивые и одна полностью вымышленная, якобы рассказанная родителями испытуемого, то есть полученная из надежнейшего источника.

Она изобретала невинные вещи, типа: «В раннем детстве вы потерялись в торговом центре, и вас искали при помощи объявления в залах»; «Вы опрокинули бокал красного вина на платье новобрачной»; «Вы хотели погладить собаку, а она вас укусила».

Через несколько месяцев у участников эксперимента спрашивали, помнят ли они эти случаи, и 34 % из них готовы были поклясться, что все это происходило с ними на самом деле, и могли живописать подробности.

В другой раз Элизабет Лофтус привезла группу испытуемых в Диснейленд. Потом она стала спрашивать их об экскурсии, и в частности о встрече с героем мультфильмов Багсом Банни. Штука в том, что Багс Банни – не диснеевский герой, а персонаж конкурирующей студии «Уорнер Бразерс», поэтому его невозможно повстречать в Диснейленде. Тем не менее 60 % опрошенных вспомнили, как жали Багсу Банни руку в Диснейленде, 50 % – как обнимались с ним, а один даже утверждал, что отнял у него, а потом вернул знаменитую морковку.

Элизабет Лофтус прибегала к ложным воспоминаниям и в других своих проектах. Она рассказывала студентам, что те любили в детстве брюссельскую капусту и спаржу (обычно дети терпеть не могут того и другого и часто сохраняют это отвращение, повзрослев). Впоследствии она наблюдала, как они, изменив себе, начинают любить оба эти овоща.

12.

Над сценой красуется зеленый глаз, гипнотизерша стоит в луче прожектора.

– Вы не только те, за кого себя принимаете. Я задаю вопрос: вы сумеете вспомнить, кто вы на самом деле?

Опал обводит взглядом зал «Ящика Пандоры», узнает Рене Толедано, вздрагивает, но не прерывает заготовленную речь:

– Мне понадобится доброволец. Кто хочет подвергнуться невероятному эксперименту, который навсегда оставит на нем след: опыту по полному познанию самого себя?

Рене торопливо вскидывает руку:

– Я!

Она еще его не пригласила, а он уже встает.

– Нет, не вы, вы уже были вчера.

– Как раз поэтому я бы хотел, чтобы вы повторили эксперимент и поправили то, что нарушили.

Люди в зале не понимают, что происходит. Учитель истории знает, что это недоумение ему на руку. Не дожидаясь ее разрешения, он поднимается на сцену.

– По-моему, это неудачная идея. Пожалуй, я приглашу кого-нибудь другого.

– Я настаиваю. Хочу быть вашим очередным подопытным.

– Это очень мило, но нет, это невозможно.

Он жестом призывает в свидетели зал.

– Почему же? Ах да, кажется, я начинаю понимать. Потому что вы имплантировали мне ложное воспоминание?

– Нет, потому что вы уже участвовали в этом эксперименте вчера. Прошу вас, мсье…

– Толедано, Рене Толедано, вы уже забыли? Вот ведь ирония, а вы еще работаете с нашей памятью.

– Нет, я не забыла, но я прошу вас вернуться на место, чтобы я могла продолжить программу.

– А если я не соглашусь?

Опал немного сбита с толку, но уступать не хочет.

– Прошу вас, мсье Толедано, не надо создавать трудностей.

Зал начинает реагировать. Кто-то свистит, несколько человек улюлюкают. Рене чувствует, что если будет и дальше мешать гипнотизерше, то публика может вытолкать его взашей, потому что настроена поддержать привлекательную исполнительницу, а не типа, вздумавшего испортить всем удовольствие.

Опал и Рене долгие секунды сверлят друг друга воинственными взглядами. Внезапно у Рене возобновляется тик в правом глазу.

Мое тело меня предает. Что делать?

Поколебавшись, он пожимает плечами и возвращается на место под укоризненными взглядами своих соседей.

– Повторяю, мне нужен доброволец. Кто еще хочет поучаствовать в уникальном, необычайном эксперименте?

Руку поднимает дама чрезвычайно элегантного вида. Ее поощряют теплыми аплодисментами. Она, похоже, в восторге от всего происходящего.

– Прежде чем начать, я хотела бы немного узнать о вас, мадам. Как вас зовут?

– Каролин. Мне 42 года, я работаю в салоне ухода за ногтями, специализируюсь на педикюре.

Рене Толедано ждет, что будет дальше. Наступает поворотный момент.

– Я вижу дверь в бессознательное, но, когда я нажимаю на ручку, дверь не поддается, как будто с той стороны задвинут засов.

– Попробуйте еще, мадам.

– Пробую, никак.

– Надавите, дверь поддастся.

– Она бронированная, толстенная, с огромным замком!

– Никак не получается?

– Я стараюсь, тяну, толкаю, но она слишком тяжела и накрепко заперта. Никак не выходит.

– Что ж, возвращайтесь наверх. Мы пытались, но попытки не всегда приводят к успеху, Каролин. Мадам, мсье, наградим ее за смелость дружными аплодисментами!

Опал не скрывает разочарования, но, не желая завершать выступление неудачей, исполняет номер-импровизацию, потом – номер классического гипноза, предлагая новому добровольцу представить, что он находится в пустыне. Мужчине становится все жарче, он раздевается и остается перед веселящейся публикой с голым торсом.

Рыжую длинноволосую артистку с зелеными глазами удостаивают теплыми аплодисментами, потом публика вскакивает и устраивает ей овацию. Она делает скромный реверанс, красный занавес закрывается, в зале загорается свет, и зрители гуськом покидают театр-баржу.

У себя в гримерке Опал медленно удаляет грим, переодевается в более удобную одежду, надевает спортивную обувь. Она покидает «Ящик Пандоры», заперев дверь и потушив неоновую вывеску на крыше: «ОПАЛ, ГИПНОТИЗЕР, С КОТОРЫМ ВЫ ОТКРОЕТЕ СВОЕ ЗАБЫТОЕ ПРОШЛОЕ».

На набережной Сены ее ждет машина. Пройдя метров сто по направлению к стоянке, она чувствует преследование, слышит за спиной шаги. Она идет быстрее, преследователь тоже. Расстояние сокращается. Она достает смартфон и на всякий случай выводит на экран номер вызова полиции. Преследователь все ближе. Она достает из сумочки баллончик со слезоточивым газом, резко оборачивается и от души прыскает мужчине в лицо.

Он от неожиданности закрывает ладонями глаза и падает на колени, весь в слезах, сотрясаемый кашлем.

– Я вызову полицию! – угрожает она.

Только не это!

Она узнает его.

– Вы тот, кто мне мешал! Чего еще вам от меня нужно?

Он не сразу может ответить. Щиплет глаза, горит горло. Он отхаркивается, трет глаза.

– Вы имплантировали мне ложное воспоминание, теперь удалите!

– Ничего я вам, как вы выражаетесь, не имплантировала, я просто открыла вам доступ к глубинной памяти.

– Вы погрузили меня в кошмар.

– Вы сами решили открыть дверь в свое самое героическое поведение, не так ли? Обычно герои плохо кончают. Это называется невезением.

Он выпрямляется и переспрашивает уже нормальным голосом:

– Невезение?

– Оно самое, во всей красе. Разве не невезение, что ваше командование из рук вон плохо подготовило наступление на Дамской дороге, что почва превратилась в топь, что сначала шел снег, потом дождь, что генерал Нивель оказался никудышным стратегом, что неприятельский солдат, на которого вы напоролись, оказался сильнее вас? Я тут ни при чем. А вы… что ж, вы побывали в той жизни, которую хотели узнать, – в жизни героя. Я всего лишь выполнила свое обещание.

Он хватает и яростно стискивает ее руку.

– ИЗБАВЬТЕ МЕНЯ ОТ ЭТОГО ЛОЖНОГО ВОСПОМИНАНИЯ!

Она пытается вырваться, но ничего не выходит.

– Отпустите!

Он ослабляет хватку.

– Простите, я вынужден настаивать. Знаете, на что это похоже? Вы пришли ко мне, помогли открыть погреб, достали оттуда заплесневевшую, смердящую головку старого сыра и оставили меня в обществе этой зловонной гадости посреди гостиной. Заберите – это все, чего я требую.

Взгляды обоих полны негодования. Происходит упорный поединок пары карих глаз с парой зеленых.

– Из-за вас я… (убил человека) не спал ночь. Освободите меня, избавьте от причиненного вами зла. В конце концов, это ваше ремесло – копаться в чужих мозгах и наводить там порядок.

– Я вам ничего не должна. Я не могла знать, что у вас там прячется.

Он ищет способ стать хозяином положения и вспоминает, как воздействовала на своего психиатра Элоди.

– Не забывайте, я пришел на ваше представление, купил билет – и ушел травмированным. Вы хотите, чтобы я раструбил об этом прискорбном событии в социальных сетях? Если я расскажу о пережитом, то это насторожит многих потенциальных зрителей, и они дважды подумают, прежде чем платить тридцать евро за последующие бессонные ночи.

– Это угроза?

– Да, я вам угрожаю.

Настает ее очередь опустить глаза. Она откидывает с лица рыжую прядь.

– Нельзя стереть воспоминание, выплывшее из глубинной памяти. Что всплыло, то всплыло, ничего не поделаешь.

– Знаю, это в ваших силах.

– Ничего вы не знаете. Прошлое незыблемо. Из него нельзя ничего изъять. Но кое-что все же можно предпринять…

– Я слушаю.

– Добавить… Можно добавить позитивное воспоминание с соответствующими переживаниями, это помогает забыть негатив или по крайней мере свести к минимуму его воздействие.

Рене в сомнении. Опал продолжает:

– Это как в детстве. Когда у детки бо-бо, мама сует ему что-нибудь вкусненькое. Царапина на коленке никуда не девается, но с печеньем уже не так переживаешь.

– Не говорите со мной, как с несмышленышем.

– Это метафора, чтобы вы поняли, как это работает.

– Делайте как вам удобно, главное, исправьте зло, которое мне причинили.

– Что ж, пойдемте.

Они возвращаются в театр на барже. Опал отпирает дверь «Ящика Пандоры», включает прожектор, усаживает Рене в красное бархатное кресло напротив огромного глаза-декорации. Не успевает Рене сесть, как звонит его телефон. Наверняка это Элоди с вопросом, где он.

– Переключите на режим полета, – велит Опал. – Это спектакль, пусть заказной, но все-таки.

– Виноват.

– Какая жизнь интересует вас теперь?

– После героической, где я погиб молодым, насильственной смертью, не создав семьи, хорошо бы прямо противоположную, где я дожил до преклонных лет и умер естественной смертью, в окружении родных, в мирной стране.

– Как пожелаете.

Она предлагает ему закрыть глаза, расслабиться, представить себе лестницу, дверь в бессознательное, пройти в коридор со 111 пронумерованными дверями.

Загорается красная лампочка над дверью 95. Он входит в нее.

13.

У него худые, все в венах, морщинах, коричневых пятнах руки. Он лежит в постели, вокруг люди. Справа седой старик, три молодые пары и шестеро детей. Слева священник и мужчина в старинном одеянии.

Рене Толедано осознает, в каком теле находится: в этой жизни он – старуха.

– О, моя дорогая!

Рене соображает, что седовласый старик, произнесший эти слова и взявший ее руку для поцелуя, – ее муж.

– Видишь, здесь кюре и нотариус.

Человек, представившийся нотариусом, протягивает листок с надписью крупными буквами: «ЗАВЕЩАНИЕ».

Рене становится понятнее, кто он, вернее, она. Он видит красиво выведенные строки:

Графиня Леонтина де Виламбрез

Замок Виламбрез, 1785

Дальше идет длинный список построек, земельных угодий, лошадей, ослов, кур, а также всяческих карет, плугов, предметов обстановки и столового серебра.

Глаза снова пробегают список, дрожащая рука неуклюже выводит подпись, нотариус бормочет слова благодарности и исчезает.

Потом подходит кюре с предложением «облегчить душу исповедью». Она припадает к его уху.

– Исповедуюсь в том, что много времени потратила на попытки уклониться от положенных мне по рангу светских обязанностей: всех этих балов, светских глупостей… Меня часто не хватало на мужа и детей!

– Отпускаю ваши грехи.

– Это не все. Исповедуюсь, что имела плотскую связь с садовником, ибо муж мой давно утратил мужскую силу, а я всегда сохраняла тягу к плотским утехам.

– М-м-м… И этот грех отпускаю вам.

– Знайте, как это ни тяжко, что я вступала в связь не только с садовником, но и с конюхом и со многими лакеями, чего не стыжусь: почему только у мужчин должно быть право не стесняться своих побед, хотя у нас, женщин, тоже есть стремление к противоположному полу? Богу угодно, чтобы настал день, когда женщины станут равными мужчинам и тоже смогут по своему усмотрению покупать любовь, отбирая тем самым у мужчин одну из их многочисленных привилегий.

Удивленный кюре покашливает, надеясь, что остальные ничего не слышали.

– Еще я должна сказать вам, святой отец, что презираю всех святош, верящих в суеверия, коими Церковь кормит наивных и доверчивых ради своего собственного обогащения…

– Полагаю, все уже сказано, – прерывает ее священник.

Он молится на латыни, перекрывая голос старухи. Потом крестит ей лоб.

– Отпускаю вам ваши грехи, графиня. Да пребудет ваша душа в раю.

После ухода нотариуса и кюре к ней подходит граф.

– Что ж, любимая, теперь самое время сказать мне… где?

Он гладит ее по лбу.

– Что «где»?

– Где вы зарыли ларец со слитками?

– Знаете, Гонзага, я терпеть не могу эти упоминания вашей любви ко мне: «любимая», «дорогая»… Мы не на конюшне!

– Прекрасно, Леонтина. Скажите нам, где ларец. Если не скажете, то вся семья лишится родового достояния. По словам врача, вам остались считаные часы.

– Отчасти это наследство, оставленное мне родителями, а они, если вы не забыли, Гонзага, в конце жизни относились к вам неодобрительно. Передать эти деньги вам значило бы проявить неуважение к ним.

– Речь не об одном мне, любимая, есть еще дети! Дети мои, скажите вашей матери и бабушке, как она вам дорога.

Подходит старший сын.

– Ну же, матушка, говорите! – произносит он с угрозой. – Известно, что ларец где-то в парке, за замком, но где? У озера? В лесу?

– Где золото, мадам? – пристают внуки. – Где слитки? Мы хотели бы на них взглянуть…

– Итак, вы собрались здесь, вокруг меня, только из-за наследства. Как стервятники, дожидающиеся, пока зверь издохнет, чтобы разорвать его на части.

– Для нас позор, что вы можете так думать!

– Дражайшая супруга!

– Матушка!

– Мадам!

Все пытаются схватить ее за руку, но она всех отталкивает.

– Такими вы мне отвратительны. Ваша любовь ко мне – лицемерие!

Леонтина разглядывает свое семейство. Все притворяются, будто ничего не слышали, и продолжают подлизываться.

– Ну же, скажи, любимая! Где сокровище?

– Где сокровище, матушка?

– Где сокровище, мадам?

– Марсу, – бормочет графиня.

– «Марсу»? Это название коммуны, где спрятан ларец?

– «Марсу»? Это какое-то диалектное словечко.

– А по-моему, это латынь, надо вернуть священника, вдруг он поймет?

Старуха с трудом приподнимает голову:

– Позовите горничную, мне надо облегчиться.

Прибежавшая горничная помогает ей добраться до чулана, где стоит кресло с дыркой и таз. Графиня закрывает дверь и самостоятельно справляет нужду.

К удивлению Рене, когда она молчит, ему доступны ее мысли.

Дурак на дураке. Делают вид, что меня любят. Но я-то их не люблю, а презираю. Ненавижу.

Лучше лишить их моих денег, чем отдать на таких условиях.

Лучше уж так, я заранее смеюсь, представляя, как они раскапывают все имение. А я зарыла ларец под большим дубом в глубине парка, в левой его части.

Потом из туалета доносится ее вопль:

– Марсу!

Она шлепается на пол. В коридоре слышны шаги. Родные находят ее безжизненное тело.

Душа старухи покидает бренную телесную оболочку и образует эктоплазму, полностью повторяющую видом бывшее тело.

Дух Леонтины видит дух Рене и удивленно щурится.

– Вы кто, черт возьми?

Учитель истории застигнут врасплох.

– Я тот… То есть я… В общем, однажды в будущем вы станете мной…

– Что вы здесь делаете именно сейчас? Надеюсь, вы-то хоть не охотитесь за моими слитками?

– Я – нет… я… то есть вы…

Но душу Леонтины влечет далекий свет, и она отправляется туда, откуда он льется. Все ее семейство тем временем кричит, вопит, рыдает, тряся ее опустевшую телесную скорлупу.

За спиной у учителя истории появляется дверь. Он выходит в нее, попадает в коридор, доходит до двери под номером 112. Открыв ее, он поднимается по лестнице, на женский голос, звучащий все громче:

– …четыре, три, два, один, ноль. Открывайте глаза, мсье Толедано.

Сухой щелчок пальцами.

14.

Рене хлопает глазами.

– Ну, что? – спрашивает его Опал с любопытством вперемешку с тревогой.

Он тяжело дышит, еще не отойдя от сцены, в которой только что участвовал. Просит воды. Опал идет за кулисы за водой. Он дышит уже спокойнее. Включив смартфон, отрывает папку «Мнемозина» и быстро записывает все подробности кончины графини Леонтины де Виламбрез.

– Я был старухой. Я имел доступ к ее мыслям! За солдатом Первой мировой я следил снаружи, как в кино, а мысли этой старухи я слышал, как будто сидел у нее в голове.

Опал впечатлена. Он, дрожа от пережитого, продолжает:

– Это невероятно, я одновременно видел ее снаружи и слышал ее мысли изнутри.

Он встает и набирает в легкие побольше воздуху, как ныряльщик после изнурительного погружения.

– Значит, вам лучше? Вы излечились? Я избавила вас от травмы первого спуска?

Не слушая ее, он частит свое:

– Кажется, теперь я знаю, почему меня всегда отталкивал институт семьи. Вот и объяснение, почему в свои 32 года я остаюсь холостяком. И почему спасаюсь бегством, стоит в моей жизни появиться женщине. Что меня беспокоит, так это последние слова графини. Она сказала «Марсу».

– «Марсу»?

– Да, по интонации это походило на анафему.

Теперь Опал заинтригована:

– «Марсу»? Вы уверены?

– Еще я уверен в том, что это не ругательство и не место, где спрятано сокровище.

– Я обожаю загадки. Эту я, кажется, могу отгадать.

– Я вас слушаю.

– Месяцы. Если считать их на пальцах, то третий месяц – март. Он соответствует третьему, среднему пальцу левой руки. Август – восьмой месяц, соответствующий третьему, среднему пальцу правой руки[7]. Ваша Леонтина показала своей семейке два средних пальца – получите, мол, вот вам, а не наследство!

Рене хвалит гипнотизершу за догадливость.

– Вы хотите сказать, что перед смертью она послала их куда подальше?

Госпожа графиня Леонтина де Виламбрез была шаловливой старушкой и далеко не дурой. Насколько я успел заметить, она знала толк в шутках.

Опал тоже переводит дух. Она надевает жакет и готова выключить направленный на сцену прожектор.

– Ваш гипноз – это что-то потрясающее! Оказалось, в моем мозгу спрятана машина времени. Здесь не нужны никакие технологии, топливо для этой машины – человеческое воображение.

– Я считаю, что одним вашим воображением дело не обходится. Вы получаете доступ к слишком большому количеству подробностей. И потом, вы не можете отправиться во времени куда захотите, вам доступны только те места и эпохи, которые видели ваши прежние кармы. Я права?

– Называйте это как хотите, но мне это представляется все более увлекательным. Я хочу еще!

– Уже поздно.

– Будем считать это послепродажным обслуживанием вашего спектакля.

– Вы уже получили от меня послепродажное обслуживание, хватит с вас. Вставайте.

– Всего разок!

Она удивленно смотрит на него, потом на часы.

– Меня ждут к ужину, так что…

– А вы позвоните и скажите, что возникло непредвиденное препятствие. У вас передо мной должок.

– До чего приставучий! Я не несу ответственности за события в ваших прошлых жизнях.

– Я не просто первый встречный. Я ваш первый испытуемый, ваш клиент. Не хотите же вы оставить клиента с ощущением, что он стал жертвой злоупотребления. Я обращаюсь к вам с законной просьбой, потому что хочу восстановить душевное равновесие и здоровый ночной сон. Знакомство с жизнью Леонтины немного продвинуло меня в желаемом направлении, но не настолько, чтобы снять весь стресс, вызванный жизнью Ипполита. Его смерть не была счастливой, ее тоже. Обе эти жизни плохо кончились.

– Опять будете грозить мне рассказом о своих злоключениях в социальных сетях? Злоупотребляю не я, а вы – моим терпением. Я ничего вам не должна.

– Должны – мой поруганный душевный покой. Покой, который вы нарушили, чтобы позабавить ваших зрителей.

Он разваливается в красном бархатном кресле и изображает решимость, как спортсмен, изготовившийся побить рекорд.

– Давайте я точно сформулирую свою просьбу. В этот раз я намерен открыть в коридоре дверь, соответствующую…

Он закрывает глаза и подыскивает оптимальную формулировку.

Чего попросить, чтобы точно не нарваться на неприятные переживания? Удовольствий, радости!

– Хочу исследовать жизнь, дарившую мне наивысшее удовольствие.

Опал, смирившись, просит его дышать глубже и начинает отсчет ведущих вниз ступенек. Одна, вторая, третья…

15.

У него мозолистые лапищи, все в грязи, с обкусанными почти до основания ногтями, ручищи поросли черным курчавым волосом. С подбородка свисает колючая борода.

Спина чешется, рядом с ним теснятся другие мужчины, тоже по пояс голые, сидящие на одной с ним скамье и тоже прикованные цепями к толстому, как бревно, веслу.

Все вместе совершают одно и то же синхронное движение вперед-назад. В ноздри бьет йодистый запах, перекрывающий тошнотворную вонь – гнили, пота, мочи и экскрементов. Над ними высится чернокожий человек, медленно и мерно бьющий в барабан, задавая ритм их монотонному качанию.

Появляется жирный человечек в чем-то зеленом, с котелком в руках.

– Похлебка! – объявляет он.

Он дает каждому хлебнуть коричневатой жижи из длинного половника. Двигаясь по проходу, он доходит до него.

– А ты обойдешься, Зенон. Знаю, ты замышлял мятеж. Ты как будто верховодишь над остальными, и если я тебя накажу, то они поймут, что их ждет, если они проявят непокорность.

Рене понимает, что в этой инкарнации он – галерник по имени Зенон.

– Я голоден, – произносит человек, в теле которого он находится.

– Ну так получай!

Зеленый ставит на палубу котелок, кладет половник, хватает кнут и принимается со свистом наносить ему удары. Сознание Рене, вселившееся в тело Зенона, чувствует при каждом ударе сильный ожог.

– Доволен, больше не голоден? Или хочешь еще? – веселится палач, обнажая в смехе десны.

Подхватив котелок с половником, он продолжает обход.

Зенон полумертв от голода, но гордость заставляет его молча стиснуть зубы.

На палубе появляется римский офицер. Спустившись на несколько ступенек, он оказывается в отсеке у гребцов. Пошептавшись с зеленым человечком, он возвращается на верхнюю палубу.

– Всем внимание! Впереди корабли карфагенян. Приготовиться к бою. В случае победы каждый получит двойную пайку и кусок мяса, – объявляет надсмотрщик.

Галерники воодушевленно галдят.

– Еще три дня отдыха в ближайшем городе Дрепане. Если нас схватят, то карфагеняне принесут вас в жертву своему богу Ваалу. Они жестокие варвары. Не забывайте, что они подвергают пленников страшным мучениям и что они каннибалы. Вас не только растерзают, но и лишат достойного погребения. Если не хотите пойти на дерьмо карфагенян, советую постараться, чтобы наш корабль оказался самым быстрым и сильным.

Человек в зеленом велит барабанщику ускорить ритм.

Сознание Рене, припомнив, что имело доступ к мыслям Леонтины, пытается проникнуть в мысли Зенона. Он роется в его памяти. Там воспоминания о детстве на Сицилии, об играх с братьями и сестрами среди олив. О временах, когда он работал вместе с отцом в порту Сиракуз. О плавании под парусом. И о высадке римлян, которые, ничего не объясняя, хватают всех мужчин и заковывают их в цепи. Они объявляют, что некоторые отправятся добывать руду, а другие – на галеры.

Дальнейшие воспоминания Зенона не отличаются от воспоминаний других галерников: все они прикованы к веслу, едят суп, спят на своей скамье, не могут покинуть корабельный трюм, видят, как соседи мрут один за другим от изнеможения и от болезней, слышат бой ненавистного барабана, подставляют спины под кнут. Рене убеждается, что и вправду пытался сбежать и подбивал других к бунту, но был выдан за краюху хлеба, лишен еды и бит. Он знал, на что шел.

Рене отвлекается от воспоминаний Зенона и возвращается к неприглядной реальности. В прорези для весла он видит море. Вдали можно разглядеть корабли неприятеля. Похоже, они мельче, зато у них шире паруса, а значит, они быстрее и маневреннее. На свободе Зенон с ума сходил по мореплаванию и интересовался всеми судами, которые бороздили воды Средиземного моря. Он знает, что карфагеняне – отменные корабелы. Римляне восполняют тяжесть и медлительность своих кораблей количеством гребцов и огромными железными таранами на носу. При сильном ветре преимущество оказывается на стороне карфагенян, при слабом – на стороне римлян.

Карфагенские корабли приближаются, завязывается бой.

Барабанщик колотит в барабан все быстрее, подчиняться ритму становится все труднее. Гребцы дружно ахают, чтобы быстрее грести.

Неожиданный удар, треск дерева. Галера замирает. Зенон догадывается, что произошло. Их корабль таранил вражеский и проломил ему борт. Над их головами раздаются победные крики римских солдат.

Галерники тоже рады: они на победившем корабле, их ждет хлеб, мясо, отдых. Но тут начинает тянуть маслом и горелым. Этому у Зенона тоже есть объяснение, и совсем не радостное: не иначе карфагеняне метнули в них при помощи катапульт подожженные тюки шерсти. Слышны крики. Все римские солдаты прыгают в воду, чтобы вплавь добраться до другого корабля, и бросили прикованных к веслу галерников на горящем судне.

Зенон действует не раздумывая. Все цепи замкнуты одним огромным замком в конце прохода. К счастью, Зенон может дотянуться до замка со своего места. Используя как рычаг копье, он выдирает из скамьи два гвоздя и пытается сломать замок. Остальные галерники, оцепенев, наблюдают за ним.

Зенону удается открыть замок. Его благодарят криками. Он поднимается на палубу и учит остальных, как потушить огонь.

Огромными усилиями пожар обуздан. Галерник-сицилиец ищет еду, но от нее осталась одна зола. Он бежит на корму и хватает рулевое весло, почти не пострадавшее в бою и еще способное послужить.

Перед ним картина боя. Справа римляне, их легко узнать по красным парусам с черным орлом, сжимающим в когтях буквы, обозначающие Римскую республику, – SPQR, слева карфагеняне под белыми парусами с синим дельфином на фоне желтого солнца.

Он должен выбирать.

Справа его наградят за спасение судна, но оставят галерником. Слева он уже не будет галерником, зато есть риск быть принесенным в жертву Ваалу или быть съеденным на местном пиру. Он не любит римлян, но, по крайней мере, знает, чего от них ждать, с карфагенянами же совершенно не знаком.

Что лучше, знакомый или незнакомый враг? Ему, открывшему замок и справившемуся с пожаром, доверяют собратья-галерники, они ждут его решения.

Рене понимает, что наступил момент для его вмешательства.

– Греби к карфагенянам! – бормочет он.

Так он надеется выяснить, является ли связь двусторонней. Они говорят на разных языках, тем не менее он понимает Зенона, не значит ли это, что и тот его поймет?

– К карфагенянам! – повторяет он громче.

Зенон трясет головой, сжимает себе виски, как при мигрени.

– Кто это говорит у меня в голове? – шепчет он.

– Я – будущий ты. Это сложновато объяснить, просто согласись с возможностью того, что я – дух человека, которым ты будешь через…

Скажу, что через две тысячи лет, – ни за что не поверит.

– …через несколько лет.

– Как ты умудряешься говорить внутри моей головы? Ты – бог?

– Современный способ, опять-таки так сразу не объяснишь. Просто запомни, что я – будущее развитие твоего духа, обитатель другого тела, способный возвращаться назад и с тобой разговаривать.

– У меня болит голова. Уйди. Я очень занят.

– Понимаю, это трудно принять, если раньше ни с чем таким не сталкивался, но, умоляю, прислушайся к моему совету! Я знаю, чем кончится этот бой, и знаю карфагенян. Могу тебя заверить, что они не варвары и не каннибалы. Римляне наплели вам все это, чтобы оправдать свои войны. Просто карфагеняне – их соперники на морских торговых путях. Они культурные и миролюбивые. Плывите к ним и ничего не бойтесь.

– А кто поджог этот корабль и чуть не изжарил всю команду? Все мы могли превратиться в уголья!

– Они метили в римлян, а не в галерников. Вспомни, как тебе досталось, Зенон. Ваши настоящие враги – те, кто заковал вас в цепи, морил голодом и охаживал кнутом.

Вняв внутреннему голосу, Зенон направляет римский корабль в сторону карфагенян. Галерников тепло встречают на корабле с пуническими символами дельфина и солнца.

Карфагенянка с длинными волнистыми волосами, в сиреневом платье, подходит к Зенону и пристально на него смотрит. Он показывает жестом, что голоден. Она приносит ему хлеба.

Он подносит хлеб к ноздрям, нюхает, как цветок, и, дрожа, кусает. Мякоть на языке, вкус муки, хруст корочки на зубах – все это необыкновенные, волшебные ощущения. Женщина дает ему чашу с оливковым маслом, и он обмакивает туда хлеб. Вкус делается еще волшебнее. Его охватывает небывалое блаженство. А тут женщина дает ему еще кое-что – сосуд с багровой влагой. Он догадывается, что это, и с дрожью произносит в мыслях полузабытое слово. Вино! Третий продукт, оказавшийся у него во рту, усиливает небывалое ощущение от двух первых.

Никогда еще он не чувствовал на языке и в горле ничего подобного этому. Каждый кусочек хлеба, каждая капелька оливкового масла, каждый глоточек вина приводят его в бурный восторг. Заряды наслаждения, рождаясь во рту, пронзают все тело.

Карфагенянка улыбается ему, гладит по голове.

– Не торопись. Теперь ты свободен.

И она ласково целует его в лоб. После всего пережитого, после всех страданий, после всех страхов это вино, этот хлеб, это оливковое масло, эти слова, прозвучавшие именно сейчас, этот нежный поцелуй пленительной карфагенянки – все вместе посылает сладостные волны в его мозг, откуда они разбегаются по всему телу.

Первая, вторая судорога удовольствия, ноги и руки становятся как чужие. Он больше не может сдержаться и смеется, это смех сквозь слезы.

Рене осторожно устраняется. Он еще дрожит, его еще бьет током радости и экстаза, испытанных им прежним. Он наблюдает за происходящим извне.

В этот момент совсем рядом раздается женский голос.

Пять, четыре…

16.

Щелканье пальцев. Звонок в дверь.

Рене еще полон только что пережитого.

Опал идет посмотреть в глазок и, вернувшись, сообщает:

– По-моему, там ваша коллега.

– Как она за меня переживает! Сидим тихо, она постоит и уйдет.

И действительно, несколько звонков – и тишина.

Опал поворачивается к нему:

– Она вам кто? Просто коллега?

– Друг.

– Похоже, вы ей очень дороги.

– Мы сильно связаны. Сегодня утром она видела меня полностью выбитым из колеи. Это она посоветовала мне к вам вернуться.

Опал снова смотрит в глазок.

– Все, уже ушла.

Она садится напротив него.

– Ну, как было в этот раз? Потрясающе?

– Ипполита я видел, Леонтину видел и слышал, а Зенона – его звали Зенон – не только видел и слышал, мы разговаривали! От раза к разу обмен с моими предыдущими воплощениями совершенствовался.

– В общем, вы довольны.

– Очень поучительно.

– Должна признать, Рене, что вы делаете впечатляющие успехи. Можно даже сказать, что у вас дар к таким духовным экспериментам.

Она приносит ему стакан холодной воды. Поднося его к губам, он вспоминает, что чувствовал, когда его поила карфагенянка.

– Это то, чего вы хотели? Жизнь, в которой познали наибольшее удовольствие?

– Я только что понял, что удовольствие – относительное понятие. Порой это прекращение боли. Чем сильнее боль, тем сильнее восторг от исцеления. Когда за длительными лишениями следует простое удовольствие, это может порождать величайший экстаз.

– По принципу контраста?

– Вот именно.

Он пьет воду мелкими глотками, как будто это нектар.

– Мне становятся понятнее некоторые мои решения, когда приходилось делать выбор. Я обожаю сицилийское вино, постоянно езжу в отпуск на Сицилию, предпочитаю южное побережье, моя страсть – Пунические войны, я ненавижу все, хотя бы отдаленно связанное с барабаном и с ударными установками.

Он хватает свой мобильный телефон и пишет в строке поиска: «морской бой Рим Карфаген Сицилия».

– Так я и думал: это было сражение при Дрепане у сицилийских берегов в 249 году до нашей эры. Величайшая победа карфагенского флота, когда флотоводец Адгербал разгромил консула Публия Клавдия Пульхра. С обеих сторон сошлось 120 кораблей. Господи, не могу поверить, я при этом присутствовал, я был участником!

– Вижу, этот последний опыт вы оценили по достоинству. Что ж, ваша вчерашняя травма зажила?

Она уже встает и надевает жакет, готовая покинуть театр.

– Вы шутите? Я был галерником! Да, в конце я получил удовольствие, но просто по контрасту, а жизнь-то моя была кошмарной! Между прочим, вы отправляете меня только в те места и времена, где я влачил кошмарное существование. Подытожим вкратце: сначала грязные траншеи Первой мировой войны, где мне протыкают башку кинжалом, потом я агонизирую в окружении своей семейки, которой от меня нужны только деньги, в третий раз меня стегают кнутом на скамье гребцов! У меня было другое представление о туризме.

Опал не скрывает нетерпения.

– Что поделать, если нашим предкам жилось несладко. Вряд ли многие в прошлом испытывали сплошные удовольствия. Большинство знало только долг, труд, болезни, голод, и кончалось все мучительной смертью.

– Хочу побывать в еще одном моем прошлом существовании.

Она сердито откидывает рыжие пряди со лба.

– Знаете что, вы – капризный ребенок: вцепились в новую игрушку и топаете ногами, когда ее отнимают.

– Я получил ранение по вашей вине. Теперь я хочу, чтобы рана зарубцевалась и чтобы ко мне вернулся сон.

– Все, хватит. Я ухожу.

Он хватает ее за руки и останавливает.

– Что у вас на уме? Хотите меня убить, как убили… немца?

Она знает?!

Он сильно встревожен, но берет себя в руки.

Нет, наверное, это намек на одного из немцев Ипполита.

– Хочу, чтобы вы отправили меня в прошлую жизнь, приятную от начала до конца.

Она нехотя садится.

– «Приятная жизнь» – это очень субъективно. Сами во всем виноваты, надо четче формулировать заказ.

– Ладно, допускаю, что до сих пор получал то, чего просил. Я был неточен, отсюда удручающие результаты.

– Чего, собственно, вы хотите теперь, Рене?

– Хочу вернуться в свою прошлую жизнь, где было…

О чем попросить? Чего именно мне не хватало в трех других жизнях, где я побывал? Чего не хватает сейчас, какого сильного ощущения?

– Хочу туда, где у меня случилась самая большая любовь.

Она чувствует, что это не все.

– Хочу оказаться там перед знакомством, чтобы все как следует прочувствовать, – уточняет он.

Она все еще молчит, и он договаривает:

– Хочу пережить это чувство в наилучшем возрасте, в расцвете сил, в здравом уме, в мирной стране, желательно с хорошим климатом.

Опал косится на часы. Какая навязчивость.

– Так или иначе, на ужин вы уже опоздали. Времени теперь вагон.

Она пожимает плечами:

– Только давайте условимся: это в последний раз. Если вы снова попадете в неподходящую ситуацию, я ни при чем.

– Кажется, я понятно изложил свое пожелание.

– Ну тогда расслабьтесь и закройте глаза.

Ритуал повторяется, бронированная дверь бессознательного остается позади. Сначала Рене не видит освещенных дверей, потом оказывается, что мигает красная лампочка над дверью номер 1. Из-под нее сочится солнечный свет.

Он говорит себе, что номер 1 – это, по логике вещей, эпоха задолго до Зенона, жившего в III веке до нашей эры. Как бы не вселиться в доисторического человека, а то и вовсе в примата. Он опять корит себя за неумение четко изложить свои пожелания.

С одной стороны, полное здравие, расцвет сил, душевное здоровье, мир. С другой стороны – чуть ли не обезьяна… Что это будет за роман? С пещерной женщиной, с приматом?

Пока я не войду в эту дверь, ответа не будет.

Он в страхе поворачивает дверную ручку и оказывается…

17.

…перед пляжем с мелким белым песочком, окаймленным кокосовыми пальмами. Бирюзовый океан безмятежен и прозрачен. Вдали резвится стайка дельфинов, с пронзительным свистом выпрыгивающих из воды.

Встает солнце, заливающее все розовым светом. Тепло, упоительно пахнет экзотическими цветами.

Рене смотрит на свои руки и убеждается, что у него пальцы 30-летнего мужчины. Тревожно то, что на запястье часы, тоже принадлежащие Рене Толедано.

Он осматривает свою одежду. Она в точности такая, какую носит он. Он подносит руку к лицу и нащупывает очки: мужские, XXI века.

Как это возможно?

Он говорит себе, что в этот раз эксперимент не удался. Он попал туда, где обитает в таком же теле, как сегодняшнее.

Он шагает в своих городских ботинках по пляжу. Вдали виднеется человеческая фигура. На плоском камне сидит в позе лотоса, лицом к морю, мужчина в бежевой юбке. Его глаза закрыты, но он сразу поднимает веки.

Они смотрят друг на друга.

– Здравствуй, – говорит незнакомец.

Рене озирается и убеждается, что человек обращается к нему.

– Да, я говорю с тобой.

– Вы… вы меня действительно видите?

– Вижу, слышу, говорю с тобой. Мы друг друга понимаем, потому что пользуемся универсальным духовным языком. Это диалог душ сквозь время и пространство.

– В каком я теле?

– У тебя тот облик, который лучше всего тебе подходит. Этого пожелал я: видеть тебя извне, таким, каков ты в своей эпохе, а не изнутри. То же самое и со мной.

– Разве это возможно?

– Конечно, достаточно захотеть.

– Я думал, что окажусь…

– Внутри моего сознания?

– Обычно происходит так.

– Я так захотел, чтобы мы могли вести естественный диалог, были двумя разными людьми.

Человек протягивает ему руку:

– Меня зовут Геб, а тебя?

– Я… Я Рене.

Геб – сама улыбчивость и непринужденность, он пышет здоровьем, излучает спокойствие. У него мускулистый загорелый торс, ясные голубые глаза в тон голубой окантовке на бежевой юбке. Он манит Рене дружеским жестом. Рене подходит ближе.

– Очень рад знакомству, Рене. Знаешь, кто я?

– Кажется, да.

– Я – воплощение твоего прошлого. Ты – воплощение моего будущего. Я – тот, кем ты был, а ты – тот, кем буду я.

– Значит, вы тоже в курсе?

– Да, благодаря «перспективной медитации», позволяющей путешествовать в мои будущие жизни. Я решил не вселяться в тебя, не видеть твою эпоху, а вызвать тебя в мою, чтобы бы могли побеседовать здесь. А к какой технике прибегаешь ты, чтобы увидеть меня?

– К регрессивному гипнозу. С его помощью посещают прошлые жизни. Мне представляется коридор с дверями, на них номера. Каждая дверь соответствует одной из жизней.

– За какой дверью ты?

– За 112-й.

– А я?

– За 1-й.

– Значит, между нами сто одиннадцать реинкарнаций?

– Я – последняя, вы – первая, во всяком случае в моем коридоре. У нас много шансов встретиться.

– Знай, мощь твоего сознания гораздо больше, чем тебе кажется. Главное – ясно сформулировать запрос.

Это не так просто, когда не знаешь последствий своего выбора.

Человек в бежевой юбке как будто доволен этим разговором.

– Многие ничего не предпринимают, потому что не имеют представления о своих возможностях. Это проблема. У нас говорят: «Хочешь – значит, можешь». Считается, что происходит все, чего по-настоящему желаешь. Единственная проблема – это что порой, когда наше желание сбывается, оказывается, что это не то, чего хотелось, или же удивление от обретения желаемого так велико, что человек не перестает желать еще и еще.

– Хотелось бы мне, чтобы все было так просто.

– Что делать, если все просто? Единственные пределы – те, которые мы сами себе устанавливаем, – говорит удивительный человек уверенным тоном, предлагая Рене сесть напротив.

Они осматривают одежду и облик друг друга. Геба, кажется, удивляет его обувь, очки, часы, но он ничего об этом не спрашивает.

Должно быть, я для него – человек будущего, олицетворение научной фантастики. Наверное, если бы я сам увидел какое-нибудь свое будущее воплощение, то тоже немного растерялся бы.

– Рене, ты должен был высказать пожелание, чтобы здесь оказаться. Чего ты попросил?

– Попасть в жизнь, в которой у меня была величайшая любовь.

Гебу смешно.

– Выходит, жизнь, в которой случился величайший любовный роман всех «наших» существований, – моя?

– Выходит, так, – соглашается Рене. – А почему вы пожелали встретиться со мной?

– Я захотел познать жизнь, в которой я сильнее всего повлиял на историю человечества.

Оба молчат.

– И эта жизнь… моя? – выдавливает Рене.

– Я больше никого здесь не вижу.

Рене машинально оглядывается, но никаких других людей вокруг нет.

– Должен вам признаться, мсье Геб…

– Просто Геб.

– Так вот, Геб, моя профессиональная деятельность позволяет мне влиять не более чем на четыре класса по тридцать человек в каждом ежегодно. Я преподаю историю, учу детей познанию прошлого. То есть в весьма ограниченном масштабе влияю на моих современников. А чем занимаетесь вы?

– Я астроном. Забавно, что мы с тобой друг друга дополняем. Ты знаешь, что происходит во времени, я знаю, что происходит в пространстве. Мне это нравится. Я хочу сказать, что мне нравится стать однажды… тобой.

– Мне тоже нравится, что однажды я был… вами, – отвечает Рене любезностью на любезность.

– Почему?

– У вас такой непринужденный вид! Никогда не видел настолько расслабленного человека. Место, где вы живете, тоже симпатичное, погода лучше не придумаешь, ваша деятельность не очень утомительна, вы, похоже, ею увлечены. Но где и когда вы, собственно, живете?

Внезапно земля начинает дрожать. Все движется. Валятся деревья. Второй толчок, слабее первого. Потом все стихает. Откуда-то доносится звук трубы.

– Мне бы хотелось поговорить с тобой еще, Рене. Безусловно, мы можем многое друг другу сказать. Но у нас тут, как ты обратил внимание, дрогнула земля.

– Землетрясение!

– Время от времени так бывает. Без этого было бы скучно. Не беда, ничего страшного, если разобраться. Раз выжил, значит, все хорошо.

Это произнесено так безмятежно, как будто дело ограничилось заурядным ливнем.

– Но даже если нет трагедии, труба зовет нас идти восстанавливать рухнувшие жилища. Давай встретимся завтра, в этом же месте и в этот же час. С поправкой на расхождение во времени здесь и у тебя, конечно.

Голубоглазый человек в бежевой юбке отворачивается и уходит по тропинке с пляжа.

Рене остается один. На песке стоит дверь. Он проходит через нее. Снова он в коридоре с дверями, на каждой медная табличка с цифрой. Он находит дверь 112, переступает порог своего бессознательного, видит лестницу.

Он поднимается по ступенькам.

Снаружи звучит женский голос, ведущий обратный счет:

– 10, 9, 8…

18.

– …2, 1, 0.

Он не открывает глаз.

– Ноль, – повторяет она.

Он соглашается медленно разжать веки и первым делом смотрит на часы. На них 23:23.

– Ну? Как все было в этот раз?

Коридор обладает большой силой. Коридор очищает. Коридор все проясняет. Коридор оказывает невероятное действие.

Он задает гораздо более широкую перспективу. Даже фраза «я убийца» утрачивает важность. Да, я убийца, но далеко не только.

Я также молодой солдат Первой мировой войны. Еще я разочарованная старая графиня. И полный надежд галерник с Сицилии.

И еще я – 111 других жизней.

Я начинаю понимать. Теперь мое сознание расширяется от нового понимания: я – не только сам я. Я гораздо больше этого.

Гипнотизерша волнуется:

– Все хорошо, Рене?

Рене встряхивается. Он старается вспомнить все подробности своего последнего погружения.

– Прогресс продолжается. С Ипполитом я мог видеть то, что видел он. С Леонтиной я мог видеть ее глазами и слышать ее мысли. Став Зеноном, я мог видеть, как он, слышать его мысли, беседовать с ним извне. Геба я не только видел, не только с ним говорил. Он тоже меня видел, и мы беседовали, как два разных человека.

Она приглаживает свои длинные рыжие пряди.

– Вы слышали наш диалог? – спрашивает он.

– Вы каждый раз описываете то, что видели, пересказываете, что говорили и что вам отвечали. В этот раз все это было удивительно, ведь все происходило, как вы утверждаете, гораздо раньше III века до нашей эры.

– Кое-что от вас, наверное, ускользнуло: насколько Геб непринужденный. Никогда еще не видел такой непосредственности и расслабленности. От него исходит поразительная беззаботность и такая же сила. Я могу измерить это спокойствие, сравнив его со стрессом солдата Ипполита, с отвращением графини де Виламбрез, с болью Зенона. Геб был совершенно безмятежен. Ничто его не страшит, ничто не заботит. Не знал, что можно быть настолько расслабленным. Я просил спокойной жизни, но это превосходит мое воображение. Как описать вам эту степень довольства? Можно подумать, что Геб с самого рождения не знал ни малейших трудностей…

– Ваши достижения поражают.

– По сравнению с другими испытуемыми?

– Я уже вам говорила, вы первый, до вас никого не было. Вы видели, как провалилась Каролин, сегодняшняя доброволица. Ее бесстрашие не увенчалось успехом: то ли скепсиса было многовато, то ли одаренности маловато, не то, что у вас.

Помявшись, она продолжает:

– Я должна кое в чем вам признаться. До вас я знала весь этот протокол только в теории, изучать изучала, но никогда не пробовала применить. Поэтому вы – самый настоящий первопроходец. Я думала, что броситься в воду – верный способ поплыть, но теперь убеждаюсь, что с такими опытами можно и утонуть. Бывает – как сегодня, с женщиной, – что ничего не получается, сами видели.

– Вы отправляете людей к их зарытым воспоминаниям, не имея представления, что они там раскопают. Воспользуюсь вашим сравнением: вы – как инструктор подводного плавания, впервые отправляющий новичков под воду.

– Потому я и согласилась вас «отремонтировать». Я не отдавала себе отчета, что при исследовании самых глубоких слоев можно наткнуться на чудовище из преисподней. Пожалуй, я поменяю название своего представления. Хватит слова «гипноз», обойдусь без «погружения в прежние жизни». В этом погружении всё во власти случая и, судя по вашему опыту, чревато травмами. Я не смогу обеспечить послепродажное обслуживание всем тем, кто случайно угодит в свое ужасное прошлое.

– Каким же будет новое название?

– «Гипноз и иллюзионизм». Ну и магический суперфокус, я научилась ему от отца, называется «Помимо меня». Он успешно заменит регрессию. Этим волшебством я, по крайней мере, отлично управляю.

Рене все это одобряет, и она продолжает:

– Я очень вам признательна, Рене. Благодаря вам я поняла, что исследование своих прошлых жизней – деликатное и порой опасное занятие. Причина проста: в жизни наших предков чаще было мало приятного. А вот вам повезло: вы попали к предку, достигшему истинного спокойствия.

Он согласно кивает.

– Ну как, теперь довольны?

– Теперь – да.

– Уверена, сегодня вечером вы уснете как дитя. Теперь вы понимаете, как происходит погружение в вашу память, и можете спуститься туда самостоятельно и продолжить общение с Гебом.

Гипнотизерша надевает куртку и гасит прожектор. Рене уже ее не задерживает. Она дает ему свою визитную карточку.

Он читает:

Опал Этчегоен

Психолог-гипнотизер

06 хх хх хх хх

7, улица Орфевр

75001 Париж

Она смотрит на него:

– Буду рада, если вы мне позвоните, мсье Толедано.

– Чтобы отчитаться, сумел ли я уснуть?

– Чтобы рассказать, где и когда жил этот Геб. Простое любопытство. Хотя нет, не только: мне будет приятно знать это в точности. Не возражаете?

19.

Он идет по набережной Сены.

Вот здесь я его убил.

Он тяжело вздыхает.

Этот скинхед, с которым меня свела судьба, – кем он был раньше? И кем он будет потом?

Он смотрит на воду, на всплывшую дохлую крысу: течение несет ее наискось.

Хватит жалеть о своей судьбе. Теперь я знаю, что память не лежит в одном месте. Мест много. Открыв другие залежи своей памяти, я превратился в человека, способного на убийство.

Он возвращается домой и ложится, надеясь, что в этот раз уснет.

Он вспоминает Геба – такого спокойного, флегматичного, отрешенного. Даже то, что он просто его видел, говорил с ним, обменивался взглядами на мир, раскрыло перед ним новые перспективы. Благодаря этой простой встрече он почувствовал, что… в жизни ничего не страшно.

Пока ты жив, любые сложности – всего лишь рябь на потоке жизни. Без них было бы скучно.

Эта встреча, такая короткая, преобразила Рене. Она оказала на него влияние, диаметрально противоположное влиянию двери номер 109, впустившей его в Ипполита Пелисье. Выходит, знание прошлых жизней порой приносит вред, а порой оказывается благословением.

Так мало времени вместе, а какой букет чувств! С Ипполитом у меня было чувство тяжести, с Гебом – легкости.

Рене Толедано натягивает простыню на подбородок и засыпает, вспоминая мельчайший белый песок пляжа в тени кокосовых пальм, веселых дельфинов в океане и воздух, пропитанный ароматом экзотических цветов.

20.

«Мнемозина». Неизбежность линьки

Все постоянно изменяется. Наша плоть, наше сознание.

В Древней Греции символом реки забвения Леты был змей, сбрасывающий кожу у всех на виду. Чтобы появилась новая кожа, надо сбросить старую.

Во время линьки змея слепа. После линьки ей надо избавиться от старой, мешающей ей двигаться кожи.

Точно так же, пока мы спим, происходит сортировка. Наши воспоминания о минувшем делятся на две части: на те, которые надо забыть, и те, которые надо запомнить. Парадоксальным образом забвение – избавление от старой кожи – необходимо для нормальной работы мозга: если бы нужно было помнить все случившееся за день, то мозг быстро захламился бы и переполнился. Он уставал бы переваривать такую массу информации, и мы не могли бы ни размышлять, ни накапливать новые воспоминания.

Что до снов, то их назначение – собирать ошибочно отброшенные крупицы воспоминаний, которые считает нужным сохранить подсознание.

21.

Веко медленно приподнимается, как занавес над сценой. Настенные часы показывают 7:30. Сон вернулся. Он спал. Можно потянуться.

Он чувствует себя гораздо лучше. Он идет в ванную и пьет, сложив ладони ковшиком. Глядясь в зеркало, он вспоминает мать.

Мама прививала мне чувство вины.

«Напрасно ты…» «Ты ошибся». «Уверена, у тебя ничего не выйдет».

И ее знаменитое: «Повинную голову меч не сечет».

Он помнит, как она незаметно учила его чувствовать себя всегда и во всем виноватым. Доходило до того, что он часто задумывался, не он ли – причина любого неустройства на свете.

Мать говорила ему: «Довольно одной капли уксуса в молоке, чтобы оно свернулось. Это эффект бабочки: мелкая глупость влечет лавину непоправимых бед. И ты, как назло, совершаешь эту мелкую глупость».

Моя мать совершенно меня не уважала, но сам я должен себя уважать. Мне надо быть снисходительнее к себе.

Хватит с меня упреков и нравоучений, пора утешить обиженного ребенка у себя внутри.

Сначала исцеление, потом самоедство – если понадобится.

Геб показал мне, как жить по-другому, пора прекратить самобичевание, хватит себя упрекать, причинять себе боль, кормить укоризненного призрака матери у себя на плече.

Ну, убил скинхеда, что сделано, то сделано, что толку думать только об этом, сделанного не вернуть.

Он одевается, включает интернет и пишет в поисковике: «В Сене выловили труп». Ничего. А если «утонувший скинхед»? Никаких упоминаний убийства.

Он облегченно переводит дух.

Может, утонул, может, съеден рыбами, разрублен винтами баржи… Может, я выкручусь, может, обойдется без расследования?

За завтраком он вспоминает свою привычную последовательность утренних дел, бывших до его встречи с Опал машинальными. Спохватившись, что не побрился, он возвращается в ванную.

Следи за выражением лица.

Он видит в зеркале череду физиономий: Ипполита Пелисье, Леонтины де Виламбрез, Зенона, Геба.

Это все я. Я – плод выбора 111 человек, сказавших себе, видимо, что в следующей жизни они не хотят сталкиваться с теми же трудностями.

Он едет в лицей. Стоя в пробке, он размышляет.

Душа становится водителем, меняющим машины. Дух меняет тела и жизни.

После тяжкой жизни галерника душа, наверное, возжелала удобств. После жизни Леонтины, не имевшей искренней любви в семейном кругу, она, по всей видимости, захотела отдохнуть от семьи. После жизни простого солдата Первой мировой, не принадлежавшего себе, у нее возникло желание стать главой семьи.

Он машинально включает радио. Ведущий сообщает: «Водитель врезался на грузовике в толпу у супермаркета, раненых по меньшей мере двадцать. Несмотря на то что водитель выкрикивал религиозные лозунги, версия теракта уже исключена. Полиция склоняется к версии действий одиночки, страдавшего психическим расстройством».

«Конституционный Совет заблокировал законопроект, позволявший детям, от которых отказались родители, узнавать, кто произвел их на свет. По некоторым данным, больше 30 % законных отцов не являются биологическими, и члены Конституционного Совета опасаются, как бы эта информация не создала неразрешимые проблемы».

«Скончался последний выживший узник концлагерей, проживавший в Лондоне. Сообщение об этом поступило одновременно с появлением слухов, что в Англии принято решение не упоминать больше о концлагерях в школьных программах по истории во избежание конфликтов между некоторыми родителями. Напомним, что ревизионистские теории вошли в моду в ряде стран Магриба и Ближнего Востока, где отрицание геноцида официально преподается в школах. Французский министр образования, со своей стороны, отметил, что выступает за продолжение преподавания Холокоста, невзирая на усиливающееся давление ряда родителей учеников».

«Новости по делу Фионы. Напомним, Сесиль Буржон, ее мать, потребовала в мае подвергнуть ее сеансу гипноза, чтобы она вспомнила, где зарыла труп своей дочери (убитой ею при сообщничестве сожителя, Беркана Маклуфа). Следом за Бельгией Франция признала законную силу полученных под гипнозом показаний в рамках уголовного расследования».

«Погода: сохранится ясная, теплая погода, кое-где возможна сильная жара».

Оставив машину на стоянке, Рене Толедано идет в лицейский двор, где приветствует статую идола молодежи.

Из двери своего кабинета ему одобряюще машет директор лицея.

Прежде чем предстать перед учениками, он посещает туалет. Для очистки совести он проверяет на смартфоне, не появилось ли сообщений об утопленнике в Сене.

В его жилах застывает кровь.

«Из Сены достали мертвое тело. Утонувший опознан как Гельмут Кранц, бездомный, живший главным образом на правом берегу Сены. Свидетелей, а также любого, обладающего информацией, просят обратиться в полицию».

Это должно было произойти. Его нашли, скоро найдут и меня.

Он опять борется с побуждением сдаться полиции. И опять одумывается, причем быстрее, чем в прошлый раз.

Встреча с Гебом начинает приносить плоды. Я меньше тревожусь. Спасибо его мантре: «Ничего, не беда. Покуда жив, все хорошо».

Это оказывает на Рене отрезвляющее действие.

Найдет его полиция или не найдет, тревожиться нет смысла, это ничего не изменит.

Он спускает воду. Он готов начать день, как бы ни пошли дела.

Он выходит на арену, смотрит на всех учеников по очереди.

А они кем были до рождения? Может, тоже воевали и хладнокровно убивали. Может, тоже бывали в прежних жизнях чудовищами во плоти.

Он делает глубокий вдох и начинает урок, следуя своему замыслу. На экране написано: «Ложь официальной истории и скрытая правда».

– Раз вы требуете конкретных примеров, то вот – Карфаген.

На экране появляется картина боя античных галер.

– Пунические войны были войнами народа-освободителя с народом-поработителем. В 218 году до нашей эры карфагенский полководец Ганнибал Барка отправил армию в Испанию, а оттуда в Галлию. Эта армия несла народам свободу, побуждала их учреждать системы демократического управления. Во Вторую Пуническую войну он перевалил со своими слонами через Альпы и, будучи тонким стратегом, разгромил римскую армию на севере Италии, в частности в знаменитой битве при Каннах. Потом он освободил от римского ига народы Северной Италии, которые встретил на пути. Осадив Рим, он щадил врагов, вместо того чтобы убивать, веря в то, что насилие не выход, и надеясь, что римляне поймут, что другие народы надо уважать, а не угнетать.

Один ученик поднимает руку:

– Почему, мсье, другие учителя говорят по-другому?

– Виноват Жюль Мишле, историк XIX века, возведший небылицы в ранг непогрешимых истин. Он пел хвалу римлянам, народу-захватчику, чьи историки выжили, в отличие от убитых карфагенских.

– А наши предки галлы? – робко интересуется другой ученик.

– Подлинная история наших предков галлов неизвестна, потому что у них не было своих историков, только друиды и барды. У кельтов преобладали устные предания. Чтобы составить суждение о вторжении римлян в Галлию, мы вынуждены довольствоваться одной «Галльской войной», книгой Цезаря – его пропагандистским оружием в борьбе против соперника Помпея и за власть над Римом. Повествование Цезаря о своем вторжении стало любимым, популярнейшим сериалом для сотен тысяч римлян. Цезарь понял, что людям скучно и что ничего не пленяет их так, как истории, где римлянин завоевывает земли народов, объявленных варварскими. Реалистичность отходила на задний план, уступая захватывающему содержанию. Возможно, никакого Верцингеторикса не было, его изобрел Цезарь, придумавший противника себе под стать.

– Примерно как греки с минотавром? – спрашивает ученик из переднего ряда.

– В точности так же. Изобретение несуществующих врагов позволяет оправдать худшие злодеяния.

Один из учеников в затруднении. Рене предлагает ему высказать сомнения.

– Почему Мишле стал единственным официальным авторитетом по событиям прошлого, мсье?

– Потому что он фантазировал страстно, воодушевленно, увлеченно и сумел вызвать эмоциональный отклик. Он умел изображать и драмы, и счастливые развязки, в отличие от других историков, только и делавших, что перечислявших факты, имена и даты. Жаль, что он поставил свой талант на службу не истине, а чрезвычайно субъективному ее толкованию.

Рене старается высечь в граните запоминающуюся формулу.

– Из народов, имеющих и письменность и историков, в коллективной памяти останется тот, чей историк сумеет поведать об истории трогательнее всего.

Он переходит к следующим слайдам.

– Итак, нашу память о Древнем Риме сконструировали Тит Ливий, Светоний, Тацит, Цицерон, о Древней Греции – Фукидид и Геродот.

– Тогда все, что мы знаем о римлянах, – неправда?

– Нет, не все, но нельзя забывать, что все это – фрагментарные и предвзятые представления. Они мешают нам понять сложную реальность, мешают снисхождению к покоренным цивилизациям. Так же как и Крит, Карфаген был развитой и утонченной торговой цивилизацией талантливых мореходов. С высоты времени мне кажется, что варварами были скорее римляне: они наслаждались гладиаторскими боями, превращая в зрелище ужасные страдания ради ублажения толпы, а их владыки только и делали, что резали друг друга. Представляете, из ста шестидесяти четырех римских императоров только сорок восемь почили естественной смертью. То есть сто шестнадцать были убиты. Кровожадный, разнузданный народ. Потому они и перебили мирных карфагенян и галлов, а потом стерли все следы своих злодеяний. Мало было убить, надо было еще и измарать коллективную память.

Посередине класса поднимается рука:

– В таком случае наша история превращается в историю безнаказанных преступлений?

Неужели хотя бы один что-то понял?

– Я в этом убежден. Но есть важное условие. Когда виновных уже не осудить, приходится их миловать. Милость не значит забвение. Здесь и говорит свое слово история: она не судит, а напоминает об объективной реальности, о фактах.

– Так и надо отвечать на экзамене, мсье?

Рене находит взглядом задавшего этот вопрос ученика на задней парте и видит, что тот глядит с вызовом. Кем он мог быть в прошлом воплощении?

Занудой.

Зануда смотрит на него с нескрываемой насмешкой.

Возможно, он донимал меня и в прошлых жизнях.

Рене не намерен ему отвечать. Ему уже мнится в классе враждебность к его оригинальным речам, не соответствующим привычным официальным версиям. Важно ли это ему? Нет. Он сохраняет невозмутимое спокойствие. Таким он себе нравится.

Готово, я перестаю чувствовать вину, я принимаю риск: ну и пусть меня схватят, пусть я проведу остаток жизни за решеткой. Ничего, не беда, главное, что я жив. Спасибо за твою заразную непринужденность, Геб.

Я просто буду и дальше будить умы, пока смогу.

Он на мгновение отвлекается на плывущие за окном облака.

Я жив, и я действую. Остальное вторично.

22.

Элоди Теске курит во дворе, у подножия статуи Джонни Холлидея. Увидев Рене, она тушит сигарету и идет вместе с ним в столовую.

– Сегодня ты выглядишь гораздо лучше, чем вчера.

– Я выспался.

И примирился со своим внутренним преступником.

– Приятно видеть тебя таким, – говорит Элоди, предлагая ему сесть за их обычный столик.

– Я послушался твоего совета и снова побывал у гипнотизерши. Попросил исправить то, что она наделала, как ты рекомендовала, и она согласилась.

– Вчера я волновалась, никак не могла тебя отыскать. Даже туда ходила – вдруг, подумала, ты там.

– Мы были там, но не захотели отвлекаться в разгар моего погружения в глубинную память.

Он рассказывает ей о прошедших перед ним прежних «я».

– После всего этого у меня появилось чувство, что знание правды о своем прошлом, о том, кем я был, прежде чем стать собой, позволяет не только понять собственное поведение (то, например, что я не завожу семью, боюсь грести, люблю одиночество, парусный спорт и вино), но и открыть в себе таланты, о которых раньше не подозревал.

– Ты шутишь? Не будешь же ты утверждать, что поверил во все эти глупости?

– Я понял, что регрессивный гипноз – путь в бессознательное. Это более быстрый и яркий способ самопознания, чем психоанализ. Если бы можно было поставить применение этого способа на поток, то появилась бы возможность изучить мозг невротиков и распутать завязавшиеся там узлы. Появился бы метод объяснения их неврозов. Возможно, человек, боящийся воды, в прошлой жизни тонул, а женщина, страдающая булимией, в прошлой жизни голодала.

Элоди с досадой машет рукой:

– Я же тебе объясняла, это ментальная манипуляция, не более того. Внедрение ложных воспоминаний без твоего ведома. Работает по принципу «предложение-приятие»: тебе предлагают представить, кем ты был раньше, и ты соглашаешься. Ты придумываешь милые истории, потому что твоему мозгу нравится эта игра. Вот и все. Ты, любитель магии, способен это понять. Это всего-навсего иллюзия собственного изготовления.

Она ищет доводы, подкрепляющие ее мысль.

– Сейчас я тебе покажу, как можно повлиять на независимую вроде бы мысль. Закрой глаза.

Он подчиняется.

– Представь висящий в небе лимон. Теперь представь руку, берущую нож, режущую лимон надвое, выжимающую из половинки сок, мякоть. Открой глаза.

Он приподнимает веки.

– Во рту полно слюны?

– Да! – признается он с удивлением.

– Как видишь, все очень просто. Я подвергла тебя внешней стимуляции. Сказала «лимон», заставила тебя представить лимон, послала твоему мозгу сигнал «лимон», значащий «кислятина», и твои слюнные железы выделили жидкость для разбавления ожидаемой кислоты. Сам видишь, никакого волшебства здесь нет, всего лишь способ подействовать на твое сознание ключевыми словами. Ты реагируешь на неосознанные стимулы, точка.

– Твой эксперимент с лимоном хорош, но откуда было взяться стольким подробностям о мировой войне и о римских галерах? Не она же их мне внушила! Эта Опал не настолько владеет своим искусством.

– Твой разум подвергся манипуляции, был сориентирован в определенном направлении. Раз я еще не до конца тебя переубедила, загоню гвоздь глубже. Предлагаю следующий эксперимент. Вот увидишь, после него ты скажешь: «Черт, Элоди, как я мог быть так наивен?»

Она что-то пишет на бумажке, складывает, сует ему и велит зажать в кулаке.

– Придумай какой-нибудь инструмент и какой-нибудь цвет.

– Придумал.

– Назови.

– Молоток. Красный.

Теперь он должен прочесть написанное ею на бумажке. «Молоток, красный».

– Как это?..

– А вот так. 80 % отвечают «молоток» и «красный». Очень мало кто выпендривается и придумывает «синюю отвертку», «белый коленвал» или «оранжевый гаечный ключ». Я намеренно упомянула гвозди и черта: это были сигналы твоему подсознанию. Вряд ли ты мог придумать что-то еще, кроме инструмента для забивания гвоздей и красного адского пламени. Видишь, я такой же телепат, как гипнотизерша из «Ящика Пандоры» – волшебница. Ты поддаешься влиянию, сам того не замечая, а потом искренне веришь, что действуешь самостоятельно.

Рене заинтригован, но еще не переубежден. Молодая женщина не унимается:

– Ты должен оставить эти игры. Это опасно для мозга.

Если бы только это, Элоди, если бы. Знала бы ты…

– Кто мне посоветовал туда вернуться, как не ты? Я только последовал твоему совету.

– Теперь я об этом сожалею. Я думала, что это пойдет тебе на пользу, а стало только хуже. Вот тебе мой новый совет: обруби всякий контакт с этой гипнотизершей. И не увлекайся играми со своим мозгом. Полюбуйся на своего отца. Ты сам говорил, что такие игры ввергли его в депрессию, а потом пошли провалы в памяти.

Учитель истории встает и идет в очередь на раздачу.

– Я тебя обидела? – спрашивает она.

– Моего отца подкосила смерть моей матери.

– Ты говорил, что он с утра до вечера курил марихуану.

– Он хотел забыть похороны, а может, и саму мою маму. Хотел победить боль. Он запустил машину уничтожения воспоминаний, и она уже не переставала работать. Как попавший в компьютер вирус.

– Это называется ПТС, посттравматический синдром. Американские психологи изучали его у бывших узников концлагерей, те тоже, желая все забыть, запускали машину уничтожения воспоминаний, не имевшую обратного хода. Так вышло и с твоим отцом. Берегись, твой спуск в ад на Дамской дороге может вызвать такой же эффект.

– Это разные вещи.

– Разные, но сопоставимые. Иногда простая мысль оказывается настолько фантастической, что действует на мозг, как соляная кислота.

Взяв полные тарелки, они возвращаются за свой столик и приступают к еде. Через некоторое время она спрашивает:

– Слушай, ты действительно в это поверил?

– Ты не пережила того, что я, Элоди. Тебе меня не понять.

Она подыскивает разящий аргумент.

– Это ты не хочешь понять, Рене! От науки не отвертишься: мысль можно заронить человеку незаметно для него.

– Прости, ты не убедила меня своим лимонным соком и красным молотком. Хотя мне любопытно, где ты научилась этим фокусам.

– У друга, его зовут Готье. Мы вместе учились в университете, были в одной компании. Он долго за мной ухаживал. Тоже был любителем магии и психологических опытов. Его привлекало искусство обмана и манипуляции. Мне это понравилось, мы начали встречаться, вступили в отношения. Он был у меня первым, и я считала, что мне больше никто не нужен. Я фантазировала, что выйду за него замуж, рожу детей, буду с ним счастлива.

Она продолжает с затуманенным взглядом:

– Все подруги мне твердили, что он безнадежный волокита, но я твердила себе, что знакомство со мной его изменило. А он изменил меня саму. Возможно, я считала себя способной манипулировать манипулятором.

Она принимается за закуску и от волнения очищает тарелку в один присест.

– Подруги оказались правы. Я узнала, что беременна, и собиралась ему об этом сообщить. Подруга повела меня в ночной клуб, где Готье целовался взасос с двумя девицами, сидевшими у него на коленях.

Она тяжело вздыхает.

– Я сделала аборт. После этого он меня нашел, произошло объяснение. Он клялся, что это была случайность, что он слишком много выпил, что знать не знал тех девиц. Он обещал, что это больше не повторится, стоял передо мной на коленях, умолял его простить, но нет, об этом не могло быть речи. Всякий раз, когда я доверялась мужчине, я кого-то теряла. Шоб манипулировал мной, и я потеряла дядю. Готье манипулировал мной, и я потеряла ребенка.

– Прости, – говорит Рене, как будто просит прощения за всех мужчин.

– Прошло время, и я его простила. Мы снова стали друзьями. Близкими друзьями. Я готовилась к преподаванию естественных наук, он стал телевизионным журналистом. Теперь он научный обозреватель на центральном телевидении, звезда, женат на актрисе, у них двое детей. Мы не теряем друг друга из виду, но, думаю, он заронил мне в душу зерна неискоренимого недоверия.

– Обжегшись на молоке, дуешь на воду?

– Наверное, после Шоба и Готье я уже не хотела рисковать и предпочитала мужчин-друзей, а не любовников. По этой самой причине мы с тобой – только друзья.

Рене не смеет это обсуждать.

– Знаешь, в чем разница между друзьями и любовниками?

– Я слушаю.

– Любовники приходят и уходят, а друзья остаются. А знаешь почему? Потому что друзьям можно все рассказать, им можно довериться. А когда у двух людей секс, то один всегда выигрывает, а другой проигрывает.

Она берет его за руку.

– Ты мне дорог, поэтому я не хочу, чтобы тебя водила за нос эта зеленоглазая колдунья, явно манипулирующая тобой, как ребенком.

Элоди говорит себе, что надо изъясняться на его языке, чтобы его убедить. Он любит греческую мифологию, историю, прошлое.

– Одно то, что ее баржа называется «Ящиком Пандоры», заставило тебя навострить уши. Вспомни этот миф, по-моему, он символизирует то, что с тобой происходит.

И он вспоминает.

23.

«Мнемозина». Ящик Пандоры

В греческой мифологии Прометей похитил огонь у бога-кузнеца Гефеста, чтобы принести его смертным. Главный бог Зевс рассвирепел (такая была у него привычка). Он считал людей слишком глупыми и не заслуживающими дара, с которым они приобретут излишнее могущество. Отнять у людей огонь он уже не мог, тогда он решил наказать Прометея за дерзость. У него родился план. Он повелел Гефесту создать женщину, которая должна была увлечь героя в ловушку.

Гефест слепил из глины и воды тело, Афина вдохнула в него жизнь, дала одежду, научила ткать, Афродита наделила ее красотой и привлекательностью, Аполлон – музыкальной одаренностью, Гермес – умением лгать и манипулировать людьми. Потому она и была наречена Пандорой, «одаренной (“дорон”) во всем (“пан”)».

Согласно критериям Зевса, Пандора была образцовой смертной женщиной, божественно прекрасной. Она была девственна, прелестна, умна, полна соблазна.

Гермес познакомил Пандору с Прометеем. Но тот (его имя значит «думающий заранее»), почуяв опасность, ее отверг. Он предостерег своего брата Эпиметея от даров Зевса.

Вопреки его предостережению Эпиметей (это имя значит «думающий потом»), повстречав Пандору, не устоял и пожелал немедленно на ней жениться. Сыграли свадьбу. У новобрачной был таинственный ящик, подарок Зевса, который запретил его открывать. В этом волшебном ящике находились все беды человечества. Поселившись в доме Эпиметея, Пандора принялась вертеться вокруг ящика (на самом деле это был глиняный кувшин), исполненная любопытства, которым ее наделил Гермес.

Однажды она, не выдержав, открыла ящик, чтобы узнать, что такого страшного хранится в таком простом вместилище.

Что она наделала! На свободу тут же вырвались все человеческие язвы: старость, болезнь, война, голод, нищета, безумие, похоть, ложь.

Поняв свою оплошность, она попробовала закрыть волшебный сосуд, но поздно, бедствия уже успели разлететься по свету. Взаперти осталась одна надежда. С того дня, как учит миф о ящике Пандоры, люди живут в страданиях и находят утешение только в надежде.

24.

Опять у Рене тик на правом глазу.

Большинство учеников в лицейском дворе играют в мяч или сидят в смартфонах. Учитель истории замечает, что некоторые смотрят на него. Директор наблюдает сразу за всеми, забрасывая себе в рот шоколадки. Рене трудно не сравнить его с фермером, оценивающим на глазок свое стадо.

Сначала с них будут состригать шерсть. Когда это станет нерентабельно, их отправят на бойню, чтобы они появились на прилавках в виде окороков и грудинки.

А пока что стадо надо содержать в покое, так нежнее будет мясо. Стаду ни к чему подозрения о том, что превосходит его воображение.

Все бунтари – панки, рокеры, готы, анархисты, коммунисты, скинхеды – образумлены и смирно торгуют музыкой и одеждой.

Перед началом урока Рене заглядывает в энциклопедию, чтобы уточнить, какая цивилизация, знакомая с астрономией, существовала ранее 300 года до нашей эры.

Сперва он думает о шумерах, но декорации не те. Жара, мелкий белый песок, кокосовые пальмы, бирюзовая вода, дельфины – это все скорее Карибы, Индийский океан, острова Тихого океана.

Какие еще были достаточно развитые древние цивилизации? Египтян и евреев не предлагать: у них не было таких пляжей. Геб очень загорелый, но голубоглазый, а значит, не африканец, не китаец, не полинезиец, не австралийский абориген, а вполне узнаваемый человек европейской расы.

К тому же он обмолвился о своем «острове». Египет, Шумер, Иудея, Индия были материковыми цивилизациями.

Он вспоминает разговор с Элоди.

Смотри, кончишь, как твой отец.

После работы он решает навестить отца. Учреждение, где он живет, специализируется на проблемах памяти, деменции, старческого слабоумия. Девиз клиники Papillons – «Память – это всё» – вместе с эмблемой, треснутым черепом, из которого вылетают бабочки, только теперь приобретает для Рене смысл. Он опасливо ежится.

Строители, возведшие это здание, явно не обладали избытком архитектурного воображения: бетонные стены, застекленные балконы, линолеум. В холле пусто (дефицит персонала), в дверях никакой охраны. По пути к отцовской комнате Рене не встречает ни души.

На белых дверях в коридоре нет номеров, вместо них имена и фамилии. Он находит табличку «Эмиль Толедано».

Он стучится, не слышит ответа, открывает дверь.

Отец смотрит телевизор, идет документальный фильм о крупных мировых заговорах. Это один из каналов, беспрерывно показывающих сюжеты о всяческой конспирации, тайнах иллюминатов, масонов, капиталистов, Ордена розы и креста, инопланетян. Эмиль не отрывается от экрана, и Рене приходит к выводу, что отец, всегда сомневавшийся в честности официальной пропаганды, теперь зашел в своей паранойе слишком далеко.

– Папа?

Тот даже не поворачивается на зов.

– Вы кто? Почему вы называете меня папой?

– Это я, папа, твой сын Рене.

Ему снова приходит мысль, что не знать, не помнить, не узнавать может быть отчасти сознательным выбором.

В комнату заглядывает молодой врач, с виду студент.

– Вы его сын, я правильно понимаю? Приятно познакомиться. Им занимаюсь я, – сообщает он Рене с сердечным видом.

Они жмут друг другу руки. Заранее зная ответ, Рене все же не удерживается от вопроса:

– Его болезнь излечима?

– Для нынешней медицины – нет.

– Его состояние может улучшиться?

– Знаете, как работает память? Запоминается то, что связано с эмоциями. Ваш отец больше не испытывает эмоций, ему ни до чего нет дела. Все для него серо, пресно, размыто. Мир его сознания однообразен, в нем все одинаковое. Отсюда безразличие.

– Кажется, эти передачи про заговоры – исключение.

– Действительно, это, похоже, его увлекает.

– Мой отец преподавал историю.

– Я этого не знал.

– В молодости он вроде бы был хиппи, бунтовал против общества. Его бунт состоял в основном в употреблении марихуаны и в слушании рок-музыки, без всяких уличных боев со спецназом.

– Это любопытно: марихуана ослабляет память.

– Однажды, в день смерти моей матери, он переборщил и «заторчал» гораздо серьезнее обычного. Он бредил, твердил, что угодил в другое измерение. Очутился в зазеркалье. После этого он уже не стал прежним. Видимо, у него в мозгу что-то стряслось, словно скала рухнула. Он перестал узнавать людей. Вышло так, что он как раз собирался на пенсию. Дотянул кое-как до конца учебного года под прикрытием коллег и руководства, после чего попал сюда.

– Понятно. Иногда наркотики вызывают такое вот резкое крушение памяти.

На ночном столике, рядом со стаканом, лежат цветные таблетки. Рене указывает на них врачу:

– Это что?

– Снотворное.

– Какое?

– Бензодиазипин, способствует также расслаблению, без него он был бы гораздо более нервным и агрессивным. Знаете, иногда от таких передач у него бывают вспышки гнева: он принимается обличать банки, выборных деятелей, вообще общество потребления. В такие моменты он даже может причинить вред себе и остальным.

Рене жалеет, что плохо знает химию и не понимает, каким образом бензодиазипин превращает людей, когда-то ходивших в атаку на общество, в баранов, галлюцинирующих от документальных подделок. Он огорченно качает головой:

– Значит, ему можно как-то помочь?

– Надо вызывать у него эмоции, только мы не знаем, как это делать.

Рене поневоле начинает придумывать варианты.

Приключения, опасности, секс, рок-н-ролл – вот что ему нужно. В этой клинике не выписывают таких рецептов?

– Чаще его навещайте. Здесь у Эмиля совсем мало друзей. Он сразу забывает оказанную ему услугу. Люди принимают это за неблагодарность и перестают ему помогать.

Еще бы, он даже своего единственного ребенка не узнает.

– Мне неприятно вам это говорить, но доходит до того, что ваш отец нервирует других больных. Такие, как он, постепенно оказываются в изоляции, а если их не навещают родные, то все становится еще хуже. Ваш отец еще не настолько плох, но, боюсь, без внешнего стимулирования он будет дни напролет смотреть эту белиберду про заговоры. Пока что он делает перерывы хотя бы на еду, но есть опасение, что дальше будет хуже.

Отец застыл перед экраном с широко распахнутыми глазами, со слегка отвисшей челюстью.

Рене отворачивается, пряча ползущую по щеке слезу.

25.

На настенных часах 22:51.

Ему страшно. Как пройдет вечер? Сможет ли он сам, без помощи гипнотизерши, спуститься на нижние этажи своего подсознания, туда, где тянется коридор с дверями, главная из которых – дверь 001, за которой произошла эта невероятная встреча?

Геб? Странное имя.

Рене Толедано наскоро готовит себе ужин из полезных для памяти продуктов: стаканчик масла из печени трески, который он выпивает залпом; тарелка скумбрии с брюссельской капустой; абрикосы, изюм, орехи.

За едой он ищет на компьютере новости о выловленном из Сены бездомном.

Из головы не выходят лицейские уроки и растущая враждебность учеников. Вспоминается фраза отца: тому, кто привык ко лжи, правда всегда подозрительна.

Рене вспоминает антиутопию Джорджа Оруэлла «1984», где пропагандисты каждое утро переписывают историю, приспосабливая ее к политическим требованиям момента и не опасаясь впасть в противоречие, потому что всех научили забывать.

Стадо послушно жует, не задавая вопросов об историях, которыми его пичкают… О критике нет речи. Доказательства никого не волнуют. Люди стремятся к консенсусу, чтобы всем вместе блеять одну ноту.

Рене глубоко дышит.

История все больше становится политическим вопросом. В своей «Истории Франции» Жюль Мишле установил официальный канон для всех французов последующих поколений. Это он отобрал «звезд», имевших право на увековечивание: Верцингеторикс, Людовик XI, Жанна д’Арк, Генрих IV, Франциск I, Людовик XIV, Наполеон…

То же самое происходило в других странах, где утверждалась официальная правда об официальном прошлом, систематически легитимизировавшая действующую власть, как будто она была плодом непреложного дарвиновского закона эволюции.

Слабых стирают с карты. Остаются только сильные. Но в природе все не так. Она не устраняет, а добавляет. Интерпретацией занимается потом человек, преследующий собственные интересы.

Сам Дарвин хотел легитимизировать жестокие политические системы по принципу «если победили, значит, были правы».

От таких мыслей Рене впадает в глухую ярость и сжимает кулаки.

То, что это все мне настолько небезразлично, неслучайно. В глубине души я знаю, что мне предстоит моя личная война. Это долг памяти. Памяти о побежденных. Памяти о жертвах, униженных палачами и лишенных возможности свидетельствовать. Их версии фактов не уцелели.

Он делает себе крепкий кофе, чтобы продержаться как можно дольше, а потом обустраивает на ковре гостиной специальное место для «самогипноза».

Он делает кольцо из подушек, одну подушку кладет посередине. Расставляет свечи. 23:06.

На стенах гостиной ухмыляются маски. Если бы не «инцидент» со скинхедом, он бы не знал забот, а теперь эта смерть не дает ему покоя, несмотря на умиротворяющее влияние встречи с Гебом.

На мне убийство. Не плата ли это за открытый ящик Пандоры с моими прошлыми жизнями?

Он чувствует нервозность. Зажигает все свечи, гасит свет, чтобы не мешало электрическое освещение. Смотрит на свои часы: 23:22.

До сеанса считаные секунды. Наконец-то я узнаю.

Он садится в позу лотоса, с прямой спиной и расправленными плечами, как у Геба.

Раз у него такая поза, значит, она самая лучшая. Во всяком случае, это правильнее, чем разваливаться в кресле, как я делал раньше.

Он набирает в легкие воздух и долго выдувает его через нос.

23:23.

Он опускает занавес век, замедляет дыхание, старается замедлить сердцебиение, представляет себе лестницу.

Он медленно спускается по десяти ступенькам: первая, вторая, третья… После десятой он оказывается перед бронированной дверью бессознательного. Достает ключ, вставляет его в замочную скважину, поворачивает, открывает толстую дверь, попадает в коридор с красным ковром и пронумерованными дверями.

Он уверенно шагает к дальней двери под номером 1.

Поборов страх, он хватает ручку и распахивает дверь.

26.

Ясный день, дует сильный – сильнее, чем в прошлый раз, – влажный ветер, гнутся кокосовые пальмы, на берег обрушиваются волны. Дельфинов не видно. Вдалеке сидит в точности в той же позе Геб. Подойдя, Рене видит разницу: в этот раз глаза у него открыты. Учитель истории садится с ним рядом.

– Здравствуй, Геб. Как завершилось вчерашнее землетрясение?

– Здравствуй, Рене. Спасибо, что спрашиваешь. Ничего, не беда. Так, небольшие толчки. Как я и думал, в некоторых домах треснули стены, ну да ничего.

Они внимательно смотрят друг на друга.

– Который у тебя сейчас час, Рене?

– Сейчас ночь.

– Тогда правильнее сказать тебе «добрый вечер».

– А у вас?

– Здесь рассвет.

Ветер крепчает, вдали волны с шумом обрушиваются на скалы.

– Кстати, мне бы хотелось узнать, в какой эпохе ты живешь, Геб.

– Я живу в 2020 году, а ты?

– Сказать по правде, я тоже, но, думаю, у нас разные календари.

– Я живу в 2020 году после Атума, первого человека.

– А я в 2020 году после рождения Иисуса Христа, считавшегося мессией.

– Значит, ты правильно сказал, у нас разные календари. Есть один способ разобраться, что у нас за эпохи: покажи мне свое небо. Я астроном, я могу определить, в каком ты году по расположению планет и звезд.

– Как же показать тебе «мое» небо?

– А ты открой глаза.

– Если я так сделаю, то разъединюсь с тобой.

– Знай, возможно все, если верить. Ты можешь открыть глаза и показать мне свой мир, не прекращая нашей духовной беседы.

– Наша связь прервется.

– Доверься мне. Попробуй, сам увидишь.

Рене медленно открывает глаза.

– Ты еще здесь?

– Конечно, я вижу то же самое, что и ты. Вот ты и убедился, что мы можем продолжать нормальную беседу. А теперь изволь подойти к своему окну и посмотреть на небо.

Рене, все еще удивленный тем, что не потерял контакта с Гебом, медленно встает, твердя, как заведенный:

– Ты по-прежнему здесь?

Он открывает окно гостиной. На счастье, стоит теплая, безоблачная, звездная ночь.

Геб просит его поворачивать голову: на запад, на восток, поднять как можно выше, опустить как можно ниже.

– Годится, можешь вернуться в исходное положение. Я займусь расчетами.

Рене возвращается в позу лотоса, закрывает глаза, переносится в мир Геба и там, на пляже, ждет.

– Нас разделяют 12 000 лет, – сообщает через некоторое время Геб.

– Не две тысячи?

– Нет, двенадцать тысяч.

Рене отлично известно, что цивилизация возникла за 5 тысяч лет до нашей эры, с появлением первого шумерского города Эриду.

Раз Геб утверждает, что между нами 12 000 лет, значит, он живет задолго до первой официально признанной цивилизации. За целых 10 000 лет до рождества Христова!

– Быть того не может, – говорит учитель истории. – В твои вычисления наверняка вкралась ошибка, посчитай еще раз.

– Зачем?

– Для нас 12 000 лет назад не могло быть… (никого, кроме доисторических людей) астрономов, способных выдать информацию вроде той, которую сообщаешь ты.

Этот довод оставляет человека в юбке равнодушным.

– Полагаю, ваши познания об истории прошлого неполны. Гарантирую тебе, что в мои времена есть астрономы и что я не единственный, кто этим занимается. Есть у нас и историки, пытающиеся заглянуть в самое далекое прошлое, и, похоже, они поодареннее ваших!

Рене предпочитает сменить тему:

– Где вы живете, господин астроном?

– Мой город зовется Мем-сет. Это столица острова Ха-мем-птах.

– Для меня эти названия – пустой звук.

– Я никогда не покидал нашего острова, он расположен посреди моря, раскинувшегося в центре мира.

Не пойму, о чем он: что за остров посреди моря в центре мира? Мне даже не понять, в каком месте планеты все это находится.

Впрочем, Геб назвал город, значит, он принадлежит к дошумерской цивилизации.

– Если я открою глаза, наша связь не прервется?

– Не прервется, открывай.

Рене открывает глаза, встает и идет за глобусом.

– Знаешь, что это?

– Наша планета в виде шара, полагаю. Не забывай, это именно то, чем я занимаюсь.

– Значит, тебе известно расположение континентов?

– Как я сказал, я никогда не покидал острова, как и все наши. Но астральные вояжи позволяют моей душе парить всюду, где я пожелаю.

– Астральные вояжи? А телескоп, бинокль, что угодно, чтобы разглядывать звезды? Ничего такого?

– Астральный вояж – способ, позволяющий моей душе исследовать все края, все планеты, все звезды, какие я пожелаю. Зачем мне лишние приборы?

Ответ настолько категоричен, что Рене больше не смеет задавать вопросов.

– Где ты живешь, Рене? Покажи.

Рене тычет пальцем в глобус:

– Вот здесь. Мой город зовется Парижем, страна Францией, континент Европой.

– Вот как? Я летал над этими краями во время астральных вояжей. У нас они называются «дикими территориями северо-запада». Признаться, я думал, что люди там не водятся.

– Теперь покажи мне, где живешь ты, Геб. Где находится твой остров?

Учитель истории начинает вести пальцем от Парижа на юг.

– Ниже, левее, еще левее, ниже, еще немного левее. Вот здесь.

Рене проверяет, где остановился его палец.

– Это же посреди Атлантического океана!

– Твоя карта, как и твои знания о прошлом, неполна.

Рене не в силах отвести взгляд от места, где, выходит, живет Геб.

– Мне очень странно, что твой остров Ха-мем-птах не обозначен на моем глобусе. Наши спутники видят всю сушу. Если только…

Нет, этого не может быть.

– Что?

Учитель истории подыскивает слова.

– В древнейших текстах есть упоминания острова, существовавшего здесь в незапамятные времена. Он назывался…

Он не смеет закончить, но слово вырывается само собой:

– …Атлантида.

– Что это такое?

– Мифический остров.

– Что значит «мифический»?

– Это значит, что для нас, нынешних людей, само существование твоего острова – это… миф.

Рене выдерживает паузу, прежде чем продолжить:

– Честно говоря, большинство моих современников считает, что его вообще не существовало. Что Атлантида – это что-то вроде детской сказки.

Ответа нет.

– Ты по-прежнему здесь, Геб?

Рене проверяет, в правильной ли позе сидит. Геб как будто озабочен услышанным.

– Не понимаю, как вышло, что наш остров для вас – всего лишь «миф».

– Мне очень жаль, Геб.

– Лучшее доказательство нашего существования – то, что я сейчас с тобой говорю, не так ли?

Сильный порыв ветра заглушает его слова. На берег с ревом обрушиваются волны.

– Некоторые из нас верят в ваше существование, некоторые нет. Пойми, это очень давняя история, не осталось ни малейших следов, никаких развалин, ни единого предмета, который можно было бы уверенно отнести к вашей цивилизации. Вот ты говоришь, что между тобой и мной 12 000 лет. Это очень долгий срок. К моему прискорбию, наша цивилизация забыла о существовании вашей.

– Так ты говоришь, люди твоей эпохи считают, что нас не было на свете?

– Я очень удручен. Понимаю твое отчаяние. Но не хочу тебя обманывать: вас не просто забыли, большинство из нас вообще сомневается, что вы когда-либо существовали.

– Чем дальше, тем лучше.

Человек в юбке не сводит с него глаз. Ветер неистовствует, кокосовые пальмы гнутся, как тростинки, орехи тяжело падают на песок.

– Что думаешь обо всем этом ты, человек из будущего?

– Что тут думать… – смущенно лепечет Рене. – Как ни реален этот мир с виду, все это существует сейчас только в…

– Договаривай.

– …только в моем мозгу, и…

– И?

– И я не исключаю, что все это – плод моего воображения. Возможно, я сплю и вижу сон, где выстроил утопический мир из всех моих мечтаний о древности, которая лучше того мира, где я живу. Подсознание создало сон, в котором ты со мной говоришь.

Окинув его суровым взглядом, Геб резко встает и уходит. Рене остается один на пляже, на бушующем ветру. Прибрежные скалы содрогаются от обрушивающихся на них с оглушительным грохотом штормовых валов.

Рене выходит в дверь с чувством, что допустил оплошность. Он идет по коридору, оставляет позади толстую дверь бессознательного, поднимается по ступенькам. В этот раз некому вести обратный отсчет, некому его встречать. Он открывает глаза.

Я его оскорбил. Мама всегда говорила, что, когда дела идут хорошо, мне обязательно надо все испортить.

Он тяжело вздыхает.

Что, если это и впрямь АТЛАНТИДА? Проклятие, если это правда, то… Какое открытие!

Он встает, подходит к окну, смотрит на звездное небо, которое показывал Гебу. Потом переводит взгляд на глобус, на пустое место примерно на широте Мексики, на которое указал Геб.

Чувство вины сменяется чувством гордости.

Быть может, я говорил с атлантом.

Он вносит в компьютер все подробности сеанса. Потом отправляет сообщение:

«Добрый вечер, Опал.

Вот обещанный результат моего опыта регрессивного самогипноза. Теперь я больше знаю о себе древнейшем, находящемся за дверью номер 1. Вопрос: когда он жил? Ответ: 12 000 лет назад.

Где он жил? Он утверждает, что живет в городе Мем-сет на острове Ха-мем-птах посреди Атлантического океана (возможно, это мифическая Атлантида). Не скрою, как историк я отношусь к этому эксперименту как к чему-то невероятному. Благодарю вас за этот способ исследования бессознательного, такой простой и притом такой действенный. Даже если бы все это было только иллюзией, спасибо за то, что она была захватывающей.

До скорой встречи,

Рене Толедано, ваш первый испытуемый».

27.

«Мнемозина». АТЛАНТИДА

Первое известное нам упоминание Атлантиды оставил философ и математик Пифагор. В своих «Золотых стихах» он утверждает, что, обучаясь в 547 году до нашей эры в храме египетского Мемфиса, узнал о существовании высокодуховной цивилизации, которую он помещает за Геркулесовыми столбами (древнее название Гибралтарского пролива).

Он называет этот остров Атлантидой.

По его словам, цивилизация эта не знала «варварского детства» и в отличие от всех остальных не была рождена в страхе и насилии. Не ведая того и другого, она не понимала выгоды их применения и распространения.

Пифагор отмечает, что атланты верили в бессмертие души. Они считали, что после смерти дух вселяется в новое тело, и так происходит до тех пор, пока он не сумеет оторваться от бренной плоти и снова слиться с первичной энергией, из которой родился. Ученый назвал это явление метемпсихозом.

По сведениям Пифагора, атланты обладали глубокими познаниями в астрономии. Они занимались всевозможными искусствами – танцами, музыкой, пением, живописью, поэзией, мало интересуясь техникой и оружием. В тени пирамид юные атланты учились отказываться от всякого эгоизма в пользу солидарности и связей со всеми сородичами и со всеми формами животной и растительной жизни.

Другой знаменитый автор, писавший на эту тему, – Платон (ученик ученика Пифагора). В двух его произведениях, «Критий» и «Тимей», написанных между 360 и 350 годами до нашей эры, рассказывается об Атлантиде.

По словам Платона, этот остров был больше Ливии. В «Критии» говорится, что Атлантида была поглощена за одни сутки огромным цунами, вызванным землетрясением.

По Платону, эта катастрофа произошла за 10 000 лет до него. В своем труде греческий философ уточняет, что это не вымысел, а подлинная история огромной важности.

Пройдет много столетий, прежде чем в 480 году нашей эры римлянин Прокл якобы увидит египетскую надпись о существовании и гибели Атлантиды, подтверждавшую утверждения Пифагора и Платона.

Снова эта тема зазвучит только через тысячу лет, в эпоху Возрождения. К 1624 году англичанин Френсис Бэкон напишет «Новую Атлантиду», где, вдохновляясь «Критием» Платона, опишет остров, населенный мудрецами.

Ближе к нашему времени этот сюжет использовал знаменитый американский медиум Эдгар Кейси. Примерно в 1900 году он писал, что, впав в транс, узнал якобы о существовавшем некогда к западу от Португалии острове, уничтоженном катаклизмом и полностью ушедшем под воду более 10 000 лет до нашей эры. Бежавшие в Египет атланты передали-де египтянам свою письменность и свои познания в медицине, математике, архитектуре. Эдгар Кейси предрекал миру такой же конец, такое же внезапное уничтожение, как то, что пережили атланты. Из этого он выводил необходимость разобраться в том, что случилось с Атлантидой 12 000 лет назад.

Эдгар Кейси утверждал даже, что большинство наиболее продвинутых умов нашего времени – это перевоплощения душ, принадлежавших древней исчезнувшей цивилизации атлантов.

28.

Утро среды Рене Толедано встречает совершенно преобразившимся. Вчера поникший, нынче он исполнен энергии. Тик в правом глазу прошел, он с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться перед классом.

Он говорит с таким подъемом, как будто только что узнал радостную весть. Он выводит на экран бюст греческого философа Платона.

– Сегодня, на нашем третьем уроке, я хочу рассказать вам об Атлантиде. Миф это или реальность?

Рене Толедано прибегает к текстам других культур – кельтской, китайской, индийской, корейской, японской, майя. По его словам, все эти народы сходились в том, что некогда существовала великая цивилизация, впоследствии исчезнувшая, вдохновившая все другие.

В глубине класса поднимает руку высокий широкоплечий парень с прыщавым лицом.

– Но, мсье, весь мир знает, что это не более чем легенда. Атлантиды не существовало.

Рене подходит к нему.

– Знаете, доказательств существования Атлантиды нет, как не доказано и обратное.

– Все знают, что… – пытается возразить ученик.

Что ему надо? Чего он нарывается?

– Никто ничего в точности не знает. Вряд ли и у вас есть доступ к исчерпывающей информации на эту тему.

– Серьезные историки утверждают, что…

– «Серьезные» историки тоже не располагают точными сведениями на эту тему. Поэтому они выбирают позицию и защищают ее, ничего не перепроверяя. В отсутствие источников они держатся за то, к чему привыкли, – за тексты других историков, знавших не больше. Разве так должна развиваться мысль?

Слепые пастыри гонят стадо только по известным им тропам, бараны же считают эти тропы единственно верными.

Ученик не сдается. Упрямо он гнет свое:

– Все-таки Атлантида – это миф. Такой же как зубная фея, Санта-Клаус, дьявол, сирены… Никто не сумел доказать, что…

Чего он добивается? Важничает перед девчонками? Не отстает, потому что уверен, что по этой теме я ничего не могу утверждать?

– Встаньте.

Как он и подозревал, парень на несколько сантиметров выше его.

– Как вас зовут?

– Филипп.

Весь класс замирает в ожидании. Ученик смелеет:

– Мой отец говорит, что все ваши рассказы о римлянах и греках – глупости. Вы злоупотребляете своим положением преподавателя и говорите вещи, которых нет в программе и которые неверны.

У Рене опять дергается глаз.

Держи себя в руках. Не давай проснуться сидящему в тебе Ипполиту. Это просто ученик, он тебя провоцирует.

– Садитесь, Филипп.

Но тот не садится, на его лице наглая ухмылка.

– Что, если я откажусь? Что, если я больше не желаю слушать ложные утверждения?

Рене хватает его за запястье и выворачивает. Ученик, кривясь от боли, вынужден сесть. Класс возмущенно шумит, Рене отпускает руку Филиппа.

Что на меня нашло? Это Ипполит. Ипполит сидит во мне и показывает норов. Я не смог его сдержать. Он вылезает, когда мне страшно. До чего он дойдет, если дать ему волю?

Не уступать. Быстро взять ситуацию под контроль, иначе будет плохо.

– Тишина в классе!

Боже, я уже не понимаю, что происходит. Не Атлантида же их так взбудоражила.

Ученик зло смотрит на него, растирая себе руку. Он напуган, но одновременно рад, что вынудил его сорваться.

Единственный способ удержать в узде Ипполита – дать высказаться Гебу. Чудовище не прогнать, но его можно усмирить мудростью.

И тогда учитель истории поступает неожиданным образом: он кладет ладонь Филиппу на грудь, чтобы почувствовать биение его сердца. У него ощущение, что он добрался до его души.

Вспышка света. Поток информации.

Мы водили знакомство в прежней жизни. Мы враждовали. Он не прочь опять со мной сцепиться.

Если я его ударю, победа будет за мной, но так я все потеряю.

Парень отшатывается, как будто чувствует, что учитель заглянул ему в душу.

– Вы что, мсье? Вы гей?

Рене Толедано возвращается на свое место под ропот класса. «Видал? Он дотронулся до его груди!»

– Итак, на чем мы остановились? На Атлантиде. Существовала она или нет? Как видите, это чувствительная тема.

И он как ни в чем не бывало продолжает урок. Филипп, не зная, как быть, пожимает плечами и отказывается что-либо записывать о цивилизации, якобы предшествовавшей всем остальным.

29.

В обеденный перерыв Рене Толедано вызывают к директору Пинелю.

Над директорским креслом развешаны фотографии, на которых он жмет руку разным министрам образования и другим чиновникам.

На самой большой фотографии, с подписью в углу, он красуется в обществе самого Джонни Холлидея.

Хозяин кабинета предлагает ему шоколадку.

– Всех завораживают мифические исчезнувшие цивилизации. Все взрослые – большие дети, любящие сказки. Всем нам хочется оживить легенды. Многие становятся археологами, путешественниками, этнологами. Бродят себе, дробят и переворачивают камни. Но очень немногие, слышите, мсье Толедано, очень немногие заходят дальше того, что им подсказывает их скромное воображение. Вы относитесь к этим немногим. Вы не только возводите свою личную интуицию в ранг исторической истины, но и дерзаете превращать ее в предмет обучения, не располагая никакими доказательствами. Дерзко! На вашу беду, образовательное заведение не то место, где ко двору дерзость, тем более ни на чем не основанная. Здесь положено передавать выверенные и общепринятые знания, не более того. Судя по произошедшему этим утром, вам этого недостаточно.

Учитель истории сидит неподвижно.

– Такого не должно происходить здесь, в учреждении, имеющем репутацию серьезного. Только представьте, что будет, если все станут говорить: «В лицее Джонни Холлидея учат, что Атлантида существовала…»

Он заглядывает в свои записи.

– Вы выворачивали ученику руку?

– Он подрывал мой авторитет. Он крупнее и сильнее меня. Я решил опередить события. Хотел заставить его сесть, вот и все.

– Нет, не все. Вы дотронулись до его груди.

– Я положил ладонь на его сердце.

– Давайте не будем жонглировать словами. Он уже сообщил об инциденте своему отцу, и тот мне позвонил. Он рассказал о вашей стычке с его сыном и о «своеобразии» ваших лекций. Не далее как вчера вы назвали греков разрушителями более развитых цивилизаций – критской и троянской. Это правда?

– Чистая правда.

– В программе этого нет. Ученики должны сдать экзамены, их цель это, а не изучение противоречивых теорий о происходившем две тысячи лет назад.

Директор снова предлагает Рене шоколадку, но тот не берет.

– Оттого что у лжи много сторонников, она не становится истиной.

– Сами знаете, родительский нажим может приводить к изменению учебной программы. Пока что у нас во Франции до этого не доходит, но линия, отделяющая истину от неправды, выдерживается последовательно. Родители учеников – налогоплательщики, они нас содержат. Они должны быть довольны, а этого не добиться, если разглагольствовать об Атлантиде. Ученики могут провалить экзамены! Нельзя выворачивать руки и щупать грудь тем, кто ставит под сомнение ваши причудливые теории.

Рене опасается, что каждая его фраза может быть обращена против него, поэтому помалкивает и только кивает.

Не отвечать. Не выпускать наружу Ипполита, загораживаться Гебом.

– А теперь давайте серьезно, Толедано. Я вызвал вас потому, что ценю вас и уважаю вашего отца, бывшего моим… простите, остающегося моим другом. Я вынужден доложить об этом скандальном случае наверх, смотрите, как бы вас не уволили.

– Я продолжу тему Атлантиды так, как считаю нужным.

Директор Пинель вскидывает левую бровь.

– Почему вам так важна эта Атлантида?

– Важна, и все.

– Вы, собственно, кто по профессии, Толедано?

– Преподаватель истории, а что?

– Вот и выполняйте свой профессиональный долг, это все, что от вас требуется.

30.

В столовой Рене ждет Элоди. На них оборачиваются другие учителя.

– Все уже в курсе утренних событий. Я за тебя переживаю. Вывернутая рука, прикосновение к груди, жалобы учеников, недовольных, что ты выдаешь легенды за правду… Некоторые записывают твой курс на смартфон. Записи уже выложены в интернете и вызывают насмешки и недобрые шутки.

Рене качает головой:

– Меня вызывал Пинель.

– Как все прошло?

– Плохо.

– Ты тоже хорош. Чего ради было трогать ученика?

– Он со мной препирался.

– Ну и что? Ты не можешь так поступать. А эта тема, не соответствующая программе? С каких пор на уроке истории стали проходить Атлантиду?

– Со времен Пифагора и Платона. Хотя, если честно, Платона с его теориями тоже высмеивали его современники-философы.

– Не знала этой подробности.

– Все Афины смеялись над его «придуманной» цивилизацией мудрецов на острове за Геркулесовыми столбами. Его высмеивали, вышучивали, на него рисовали карикатуры.

– Значит, ты хорошо знал, что тебя ждет, Рене. Зачем тогда упорствуешь в своем бреде?

– Я узнал на сеансе гипноза, что когда-то был атлантом.

– Что? Ты вернулся к гипнотизерше? Не послушал меня, снова позволил этой лгунье манипулировать тобой?

– Нет, я устроил сеанс самогипноза. На этот раз никакого влияния со стороны. Получилось еще невероятнее, чем раньше! Я очутился там, вот прямо как тут, сейчас. Удивительнее всего была расслабленность Геба.

Элоди возмущенно трясет головой.

– Сейчас я дам тебе научное объяснение того, что ты пережил. Ты видел сон. Ты уснул, все это тебе приснилось, а потом ты убедил себя, что это был сеанс гипноза. В этом нет ничего предосудительного. Но смешивать это с работой – неоправданный профессиональный риск.

– Вот и Пинель пугал меня тем же.

Они встают и идут на раздачу. Там Рене продолжает:

– Получается, чтобы сделать приятное невежественному большинству, надо замалчивать правду и распространять ложь?

Она выбирает кускус и большой кусок тушеной баранины, он – чечевицу и тофу.

– Так ты искренне веришь в это? – спрашивает она его за столом.

– Теперь – да. Клянусь тебе, это никакой не бред и не сон. Все очень четко. Человек, с которым я беседую, – настоящая личность и сильно отличается от меня. Он – сама безмятежность, я же – комок нервов. Ему незнаком стресс, незнаком страх, он не ведает тревог. Величайшая мудрость атлантов выражена короткой фразой: «Ничего, не беда». Кажется, услышав от меня, что через 12 000 лет они станут всего лишь мифом, он впервые в жизни чем-то озаботился.

Она внимательно на него смотрит.

– Ты недооцениваешь манипуляторские способности людей, однажды получивших доступ к твоему подсознанию. Я тебя знаю, Рене. Ты любишь все чудесное, потому что ты по-прежнему дитя, которому подавай занимательные истории. В этом твоя прелесть, но в этом и слабость. Манипулировать тобой может любая женщина, а уж о гипнотизерше и говорить нечего. В этом мы с тобой похожи, Рене. Нас легко обвести вокруг пальца, потому что нам страсть как хочется удивляться. Поэтому любой, кому удастся показать нам ловкий фокус, может вить из нас веревки. Меня водят за нос мужчины, тебя – женщины.

– Не вижу связи.

– Я не преувеличиваю. Мы оба холосты. Нам не удается личная жизнь. Партнеры злоупотребили нашим простодушием…

Вместо ответа он принимается за еду. Вспоминая свои прежние связи, он вынужден признать, что, как и Элоди, до сих пор не встретил правильного человека. Жуя, он погружается в воспоминания.

В юности он был робким, желание заставляло его заикаться и дрожать. Первый секс произошел у него в 23 года.

Потом он встретил Жюстин, такую же, как он, студентку исторического факультета, разбитную красотку. Она вызывающе одевалась, все молодые люди пытались ее соблазнить. Однажды на факультетской вечеринке он, подвыпив, набрался храбрости и поцеловал ее.

Вместо того чтобы его оттолкнуть, она предупредила: «Я пожирательница мужчин. Все твои предшественники покончили с собой или загремели в психушку. Ты уверен, что хочешь того же?»

Он так расхрабрился, что ответил: «Эрос и Танатос неразделимы, это две сильнейшие эмоции: тяга к жизни и тяга к смерти».

Она поцеловала его взасос, потащила в туалет и там села на него верхом. Инициатива была ее.

Так завязались отношения – весьма странные: она вечно опаздывала, в последний момент отменяла свидания, но в тех редких случаях, когда она соглашалась увидеться, все получалось грандиозно.

Он влюбился, вернее сказать, втрескался, чему сам был не рад: он воспринимал эти отношения как падение, даже вырождение. Он находился в оцепенении, как самец богомола, безропотно позволяющий своей самке его пожирать.

Жюстин нравилось предаваться страсти в самых неподобающих местах: сначала это были туалет, лифт, автомобиль, потом шкаф в мебельном магазине, задний двор жилого дома, лес, однажды даже железнодорожные пути действующего пригородного направления.

Эрос и Танатос.

Она была непревзойденной секс-наставницей. Обожала ролевые игры. Имела целый чемодан секс-игрушек, всевозможных нарядов и белья. Занимаясь с Жюстин любовью, всегда надо было ждать сюрприза. Она была зачинщицей всяческих безумств. Он замечал завистливые взгляды друзей, не понимавших, почему она выбрала его.

Как узнал Рене, она не довольствовалась им одним и спала с другими, но это ему не мешало.

Чему эта связь мешала, так это учебе. Он проваливал один экзамен за другим. Такова была неизбежная плата. Жюстин превратилась в его наваждение. Он только о ней и говорил, только о ней и думал.

Рене мог сказать, что имел на счету настоящий большой роман, с той оговоркой, что его чувство не встречало взаимности. Жюстин любила, когда ее любили, но не испытывала к нему таких же сильных чувств. Ей нужно было выяснить, до какой степени она способна свести мужчину с ума, и, получив желанное доказательство, она охладевала, как ребенок, наигравшийся с куклой.

Поэтому наступил день, когда она объявила, что больше не желает с ним встречаться. Он надеялся, что она передумает, но она уже на следующий день появилась в обществе другого однокурсника. У него было чувство, что все вокруг рушится.

Столкнувшись с ним – бледным, не сводящим с нее лихорадочных глаз, – она преспокойно бросила: «Удивляться нечему, я тебя предупреждала».

Выздоровление заняло много времени.

Потом он стал встречаться с гораздо более спокойной молодой женщиной, с которой ему было скучно. «Вкусившему перчика другая еда кажется пресной», – говаривал его отец.

Партнерши менялись, пока он не повстречал Агрипину, кинохудожника по спецэффектам. Агрипина, конечно, не была такой пожирательницей, как Жюстина, но имела свой грешок – пила. Выпив, она полностью теряла самоконтроль. Однажды, обезумев, она воткнула ему в руку вилку. После этого Рене принял два решения: расстаться с Агрипиной и отказаться от намерения создать пару.

Он посвятил себя страсти к истории и получал от этой интеллектуальной деятельности эмоциональный заряд – не такой мощный, конечно, как от сочетания Эроса и Танатоса, но достаточный для того, чтобы его жизнь имела какой-то смысл. Начав преподавать в лицее, он мог делиться своими знаниями. Потом, познакомившись с Элоди, он убедился, что отношения мужчины и женщины не обязательно либо пресные, либо перченые, либо любовь, либо вражда. Оказалось, они могут умиротворять.

Они решили быть сообщниками, связанными желанием не заблуждаться насчет возможности создать идеальную пару. Они ежедневно вместе обедали и раз в неделю ужинали. «Все достоинства пары без всяких неудобств», как говаривала Элоди.

Что касается сексуальной жизни, то Рене заметил, что чем ее меньше, тем меньше она кажется необходимой. Он мысленно заменил краткое удовольствие длительным счастьем, считая теперь два эти понятия противоположностями. Заменой любви стала дружба.

Элоди как будто читает его мысли и терпеливо ждет.

– Ну, закончил грезить? Тогда слушай. Мой последний совет тебе был не ходить больше к этой гипнотизерше. Если все женщины колдуньи, то эта практикует скорее черную, а не белую магию.

В этом момент он чувствует в кармане вибрацию. Пришло сообщение.

«Рене,

спасибо за сообщение, оно меня удивило и обрадовало. Атлантида! Это же 12 000 лет назад… Вы меня заинтриговали. Хотела бы снова вас увидеть. В 16, авеню Виктория 19, 75001, рядом с площадью Шатле?

Опал».

31.

Эмблема на фасаде – огромный одноглазый осьминог с зажатым в щупальце коктейлем, рушащий дома.

Кафе, где предложила встретиться Опал, называется «Последний бар перед концом света». Его облюбовали гики, фанаты научной фантастики, любители ролевых игр и другие молодые парижане.

Внутреннее оформление навеяно фильмами «Звездные войны», «Звездный путь», «Матрица», «Бегущий по лезвию», «Властелин колец» и «Игра престолов». Официанты в соответствующем облачении разносят окутанные паром флуоресцирующие напитки всех оттенков зеленого, синего, оранжевого.

Рене здесь впервые и побаивается, что встреча в таком экзотическом месте – уже что-то подозрительное.

Он садится за столик с портретом Говарда Лавкрафта[8] и розеткой из храма майя. В зале клиенты в причудливых одеждах поглощены настольными играми, вроде «Подземелий и драконов».

На экране разворачивается действие фильма-катастрофы, где астероид разрушает целый город.

– Спасибо, что пришли, – раздается голос у Рене за спиной.

Он оборачивается и узнает молодую женщину с длинными рыжими волосами и большими зелеными глазами. Она садится напротив него.

Внимательно разглядев Опал, он находит ее ослепительной.

– Ваше сообщение меня и вправду поразило, – начинает она разговор. – Расскажите мне подробно о вашем сеансе самогипноза.

Он с максимальной точностью описывает свой первый самостоятельный сеанс. Слушая его, она выглядит гораздо доброжелательнее, чем раньше.

– Как я вам завидую! Вы – «довольный клиент». Буду с вами откровенна: увидев в вашем сообщении слово «Атлантида», я вздрогнула. Кажется, я тоже была атланткой.

Это сказано совершенно непринужденно, как если бы она призналась, что «тоже левша» или «тоже любит суши».

– Как люди реагируют на это ваше сообщение?

– Меня всегда влекла эта тема. Иногда мне снятся лица и события, которые я отождествляю с… с теми краями.

Она вдруг исполняется воодушевления.

– Хочу, чтобы вы мне помогли, как я помогла вам. Отведите меня туда, где побывали сами.

Официант в костюме Дарта Вейдера подходит принять заказ. Опал быстро проглядывает меню и останавливается на коктейле «Пангалактическое полоскание-бомба» (водка, джин, фисташковый сироп, спрайт и драже). Ему она советует взять «Марсианский выверт» (джин, арбузный сироп, сок личи, яблочный сок, огурец и базилик).

– Понимаете, мы познакомились при не вполне обычных обстоятельствах, но на самом деле я не только гипнотизер, но и в некотором смысле ученый. Для меня ученые – это те, кто находится на острие исследований. Мы отодвигаем границы познания. Мне хочется постигать то, что еще неведомо другим.

Указывая на играющих клиентов, она продолжает:

– Я уверена, что каждый из нас обладает тем или иным даром. Одним-единственным и больше никакими. Это как в ролевой игре: мы выигрываем в кости наши таланты и наши изъяны еще до рождения.

Официант приносит два стакана: один с красной дымящейся смесью, другой с мерцающей желтой. Странные на вид напитки вызывают у Рене недоверие.

– Спасибо, Джеймс, – говорит Опал.

Подавшись к Рене, она спрашивает:

– Вы согласны стать моим гидом по самогипнозу?

– Не будете же вы утверждать, что никогда не занимались этим сами?

– Сама – никогда. Я предлагаю другим то, что хотела бы получить для себя.

– Гипнотизер, специалист по погружениям в прошлое, никогда не исследовавшая собственные прежние жизни, – слыханное ли дело?

– Тем не менее такова моя жизнь. Парадокс в ряду многих других: Бетховен был глухим, Ницше безумцем, Моне к концу жизни ослеп, Каллас потеряла голос, мой мясник – вегетарианец, мой врач вечно болеет.

Его понемногу покидает напряжение.

– Прежде чем идти дальше, мне бы хотелось узнать, кто вы такая, мадам гипнотизер. Вы знаете обо мне очень много, а я о вас практически ничего.

– Я ничего от вас не скрыла.

– Не скрыли, но своей истории не рассказали.

– Что бы вам хотелось узнать?

– Вы гипнотизер, желающий быть загипнотизированным. Я преподаю историю и хочу послушать вашу.

– Мою историю?

– Все мы – пленники легенды, которую рассказываем о себе самих. Я хочу узнать вашу.

– Вот так прямо?

Несмотря на возмущенную гримасу – на его вкус, милейшую, – она, как и все, явно не прочь поведать о своей жизни, это дает ей ощущение, что она существует.

Учитель пробует свой коктейль и, удивленный вкусом, слушает рассказ молодой собеседницы.

32.

Отец Опал Этчегоен работал в кабаре иллюзионистом. Он удивлял маленькую дочку своими фокусами: доставал у нее из рукавов цветы, карты, шарфы, изо рта – шарики для пинг-понга, из собственного цилиндра таскал кроликов. Каждый раз восхищенная девочка хохотала и хлопала в ладоши.

Отец учил ее правилам волшебства: создать напряженное ожидание, поддерживать напряжение, довести его до кульминационный точки – и поразить зрителей неожиданной развязкой.

Он объяснял, что каждый пасс заключает секрет, зная который ты будешь считать себя обладателем неведомого другим сокровища.

Сначала он учил ее простым трюкам, чтобы она производила впечатление на одноклассников. Начиналось с загнутого большого пальца – имитации ампутации, дальше было удержание ложки на кончике носа, красные пластмассовые шарики под чашками, карточные фокусы. Она быстро поняла, что необходимо много тренироваться, отбирать свои любимые трюки и трудиться над ними не покладая рук.

Естественно, он не могла не подняться на сцену, не могла не принять участия в отцовских номерах. Она стала «женщиной, распиливаемой на куски». Запомнила огромную радость, которую испытала от первых предназначенных ей аплодисментов, когда, вся в блестках, она кланялась, держа за руку отца, страшно гордая собой.

Ее мать была психологом. Отец учил ее магии, а мать не давала забыть, что это всего лишь забава и что надо обзавестись серьезной профессией, иначе не проживешь.

Опал попробовала пойти по стопам матери и стала изучать медицину и психологию, потом захотела стать психоаналитиком, открыла свой кабинет. Но практическая работа принесла разочарование. Ей было скучно слушать рассказы пациентов о реальных или воображаемых мелких невзгодах. Профессия стала казаться ей разновидностью того, чем занимаются кюре, слушающие исповеди и потом говорящие, что молитва все искупит, или парикмахеры, которых клиенты посвящают в тайны личной жизни.

Пациенты приходили к ней выговориться, а не за судом или проповедью. Как она ни объясняла им их ошибки, как ни советовала не совершать впредь глупостей, очень немногие оказывались готовы поменять поведение.

Психоанализ научил ее, что у всех есть скрытые раны и что, пока они не зарубцевались, никому не удается создать ничего долговечного. Она почувствовала, что психоанализ только бередит раны, не суля никакого реального решения.

Опал испытала разочарование: что бы она ни делала, это было лишь скольжением по поверхности. Эффективнее всего в ее практике оказалась методика Эмиля Куэ[9] («раз вы платите и регулярно приходите на протяжении десяти лет, то в конце концов исцелитесь»).

Ее сеансы психоанализа давали единственный позитивный результат: средства, чтобы платить за крышу над головой.

Поиски причин этого бессилия привели ее к выводу, что пациенты говорят о поверхностных ранах и помалкивают об истинных, глубоких. Пока не заживут первые, они не собирались браться за вторые. Опал поняла, что решение принесет погружение в самое далекое прошлое.

Она принялась исследовать далекое прошлое: раннее детство, даже месяцы до рождения.

В конце концов она поняла, что надо пойти еще дальше. Ее осенило: почему не посмотреть, что было до зачатия? Истоки истинных психологических препятствий, решила она, надо искать в генезисе души. А преодолеть границу бессознательного можно только при помощи гипноза.

Она махнула рукой на психоанализ и стала учиться гипнозу. В конце концов, сам Зигмунд Фрейд начинал как ученик профессора Шарко и практиковал достойное искусство гипноза – потом, правда, бросил.

Опал обнаружила, что есть два типа гипноза: терапевтический (с его помощью борются с пристрастием к курению, с бессонницей, с фобиями) и сценический – для развлечения публики.

Она изучала то и другое. Первый – чтобы понять механизмы работы мозга, второй – для экспериментирования. Терапевтический гипноз она практиковала в больницах, используя его вместо анестезии. В сценическом гипнозе она совершенствовалась в кабаре: предлагала себя на роль испытуемой, чтобы постичь процесс изнутри.

По ее наблюдениям, простейшим способом забраться в мозг был принцип «3+1». Приняв три безобидных предложения, человек естественным образом принимал четвертое. Например, вы не возражаете закрыть глаза, дышать медленно, расслабиться – а потом вы уже не прочь предпринять более серьезное усилие и расстаться с желанием курить. Для пущего эффекта можно поразить пациента картинами с мощным эмоциональным зарядом, вроде легких, превращенных в пепельницу.

Тем не менее терапевтический гипноз тоже ее разочаровал. Фрейд был прав, утверждая, что ему подвержены только 20 % внушаемых людей. Еще большим разочарованием оказался сценический гипноз. Многие гипнотизеры, боясь рисковать, прибегали к трюкам из арсенала фокусников. Некоторые сажали в зал помощников, изображавших случайных добровольцев.

Она поделилась своим недовольством с отцом, и тот объяснил, что гипнотизеры, не желающие провалиться перед зрителями, жульничают, чтобы не быть осмеянными.

Побеседовав с отцом, Опал пришла к мысли о собственном, «на 100 % честном», гипнотическом представлении. Отец помог ей найти театр-баржу, продумал вместе с ней декорации и режиссуру. Но после первых проб он сказал: «Каждый артист должен нащупать трюк, который станет его изюминкой, фирменным знаком. Подумай, каким гипнозом не занимаются твои конкуренты». Так она набрела на мысль о регрессивном гипнозе, путешествиях в прошлые жизни. На это она и сделала ставку, решив, что, практикуясь на других, овладеет необходимой техникой.

И тут случился инцидент: Ипполит Пелисье на Дамской дороге.

33.

В «Последнем баре перед концом света» все громче звучит музыка, и все посетители автоматически повышают голос.

Рене кажется, что его всасывают огромные зеленые глаза.

Я ее толком не разглядел. Даже толком не смотрел в ее сторону. Я прохожу мимо людей, не видя их, не пытаясь их понять.

Я в замешательстве от себя самого. Надо же, не моя, чужая жизнь – и какая!

Она изящно встряхивает длинными волосами, и его впервые обдает запахом ее сильных духов.

Опал Этчегоен, зачем ты оказалась на моем жизненном пути?

Ты открыла в моем подсознании дверцу, о которой я даже не подозревал. А теперь просишь меня открыть твою, крепко запертую…

В последние дни я стал лучше понимать, кто я такой. Теперь я понимаю, что должен, возможно, задуматься, каковы другие люди. Все люди, заглядывающие в мою жизнь, дают толчок моему развитию, значит, я могу и должен отвечать им взаимностью.

Она пьет мелкими глотками свой коктейль. Ее речь полна воодушевления.

– Я под сильным впечатлением от вашей реакции. Благодаря ей я поняла, что зашла слишком далеко, поспешила, плохо подготовилась на случай неожиданности. Когда вы вернулись на следующий день, я запаниковала. Когда вы пошли за мной следом после конца представления, я испугалась, что вы хотите отомстить. А потом эта серия регрессий… Мое недоверие сменилось завистью.

Рене смотрит на нее уже по-другому.

– Благодаря вам мне открылись все перспективы, которые сулит доступ к памяти о наших прошлых жизнях. На мой взгляд, этот метод эффективнее психоанализа позволяет справляться с психическими травмами, потому что подразумевает работу не только с детством, но и с прошлыми жизнями.

Она мне нравится, но таким, как я, она никогда не заинтересуется. Зачем ей рядовой работник образования?

И к тому же убийца.

– Все мы носим в себе истории любви, преступлений, страшных испытаний, героических моментов, влияющие на нашу нынешнюю жизнь. Они – как фоновый шум, как звучащая под сурдинку музыка.

– Четкие воспоминания о них сами по себе могут быть травмоопасными, поверьте.

– А как они могут обогатить! К этому я еще не пришла, но вместе с вами могла бы прийти. У вас накапливается опыт, вы сможете стать моим проводником. Что может быть лучше уроков ныряния, преподанных тем, кто уже побывал на глубине?

Учитель истории внимательно смотрит на собеседницу, по сторонам, потом спрашивает:

– Зачем мне вам помогать?

– В знак благодарности, не я ли помогла вам попасть в ваши прежние жизни?

– А если я скажу, что не верю вам? Что вы просто мной манипулировали?

– Зачем бы я тогда просила вас делать то же самое со мной? Я не мазохистка.

Он раздумывает.

– Скажите честно, вы умеете манипулировать подсознанием?

– Да.

– Вы манипулировали мной?

– Практически нет.

– Это все равно что сознаться!

– Нет. Это в моих силах, но в вашем случае, поверьте, никакой манипуляции не было. Все было всерьез.

– Хорошо, покажите мне свое умение манипулировать чужим подсознанием.

Она не скрывает удивления:

– Не пойму, о чем вы, собственно, просите.

– Покажите фокус, чтобы я оценил разницу между тем, что я вижу, и простой ментальной манипуляцией.

– Если я правильно вас понимаю, вы хотите, чтобы я вами поманипулировала, и это станет доказательством, что я вами не манипулирую? Так?

– Хочу увидеть, как вы жульничаете, чтобы сравнить и убедиться, что жульничества не было.

Она пожимает плечами и роется в сумочке.

– Хорошо, раз вы просите, я покажу вам фокус, которому меня научил отец. Он продемонстрирует, как можно легко и быстро повлиять на подсознание. Вы этого хотите?

Она достает колоду карт и поднимает ее на высоту лица.

– Я буду быстро тасовать карты. Выберете одну и не называйте ее мне.

Держа колоду правой рукой, она большим пальцем левой стремительно перетасовывает ее всю на глазах у Рене. На это уходит каких-то три секунды.

– Ну, выбрали карту?

– Да.

Она закрывает глаза.

– Ничего не говорите, я сама угадаю, какая это карта.

Понаблюдав за ним, она произносит:

– Это карта красной масти.

– Один шанс из двух. Ну, красная.

– Масть связана с чувствами. Черви.

– Один шанс из четырех. Ну, черви.

– Это не число.

– Недурно.

Не может быть, неужели угадает?

– Вижу женщину в короне. Дама червей.

С ума сойти.

– Она самая. Как вы это делаете?

– Обыкновенный фокус.

– Объясните.

– Если я расскажу, вы согласитесь устроить мне сеанс регрессии в мои прежние жизни?

Он допивает коктейль, оказавшийся вполне приличным, и ставит стакан на стол.

– Да, соглашусь.

– Я залезла к вам в голову и вписала вам в мозги именно эту карту. Вы думали, что выбираете, но на самом деле никакого выбора я вам не оставила. Иллюзионисты называют это «навязанным выбором».

– Как вы можете заставить меня выбрать конкретную карту, перетасовав у меня под носом за несколько секунд все пятьдесят две штуки?

– Принцип сохранения на сетчатке, на нем основан кинематограф. Человек воспринимает не более двадцати четырех кадров в секунду. Двадцать пятый кадр видит наше подсознание, но не сознание. В моей колоде из пятидесяти двух карт было целых три червовых дамы. Я показала вам мультфильм. Вы трижды видели один и тот же кадр, даму червей, и он запечатлелся на вашей сетчатке. Ваше подсознание думало, что делает свободный выбор, но на самом деле я сделала выбор за вас, еще до трюка.

Рене проверяет колоду, в ней и вправду три червовые дамы.

– Вижу, вы это можете. В ваших силах сделать так, чтобы я подумал о карте, воображая, будто я сам делаю выбор.

– Поймите, я показала вам этот фокус, только чтобы доказать, что умею жульничать; на самом деле тогда я не жульничала.

Он все еще в сомнении, поэтому она подыскивает убедительный довод.

– Вам удался самостоятельный сеанс регрессивного самогипноза. Никто не вкладывал вам в голову эти образы, все они пришли к вам изнутри.

– Вдруг это вы меня обработали, чтобы я сам на себя повлиял?

Она пожимает плечами:

– Сознаюсь, показывая вам этот фокус, я рисковала, но только с целью доказать, что я не мошенница. Я умею мошенничать, но не пользуюсь этим. Клянусь, с вами все было по-настоящему! Послушайте, я верю в вашего атланта, Рене! Не верила бы – не сидела бы здесь.

Напор музыки нарастает, и в сознании Рене пульсируют, соприкасаясь, несколько ощущений: тяга к красивой женщине, чувство вины за убийство скинхеда, страх тюрьмы, восхищение, вызванное открытием Геба, усталость от жизни лицейского учителя, желание вернуться в Атлантиду.

– Когда вы хотите устроить этот сеанс регрессии?

На ее лице расцветает радостная улыбка.

– Завтра в шесть вечера, у меня. Устраивает? Улица Орфевр, 7. Код 1936, запомнить легко – в этот год ввели оплачиваемые отпуска. Третий этаж, правая дверь. Вы не представляете, как мне не терпится разделить с вами этот опыт! Преодолеть стену сознания и погрузиться в свои глубочайшие воспоминания – это самое восхитительное, что я только могу вообразить.

Не давая ему передумать, она вскакивает, хватает жакет и выбегает из «Последнего бара перед концом света».

У Рене престранное ощущение.

Если я помогу ей открыть дверь в ее прежние жизни, то не найдет ли и она преступницу, которую тоже охватит желание убивать?

Забавная перспектива.

В таком случае мы станем сообщниками… Я буду чувствовать себя не таким одиноким.

34.

Вот настенные часы и показывают магическое время – 23:23. Это момент опустить занавес в этом мире и податься в другой.

Десять ступеней своей внутренней лестницы теперь знакомы ему не хуже ступенек в собственном доме.

Дверь подсознания уже приоткрыта. При виде коридора со 111 дверями он приободряется. Велик соблазн из чистого любопытства заглянуть в любую наугад. Но он знает, что есть опасность угодить в травмирующую жизнь, а это ему совершенно ни к чему, раз он уже обнаружил самую свою приятную и при этом самую загадочную жизнь. Что может быть привлекательнее, чем посещение Атлантиды?

Рене выходит на кокосовый пляж. Погода более-менее, правда, не видно ни души. Его встречают одни дельфины, с писком высовывающиеся из воды.

Где Геб? Неужели так обижен его дерзкими словами о том, что древняя цивилизация предана забвению?

Придет или нет?

Ему кажется, что ожидание затягивается на добрый час. Отчаявшись, он бредет к стоящей на песке двери. Он уже кладет руку на ручку, когда его окликает голос:

– Подожди!

Он оборачивается.

– Здравствуй, Геб. Рад тебя видеть. Я боялся, что ты рассердился и не придешь на нашу обычную встречу.

Лицо Геба остается непроницаемым.

– Пойдем, я покажу тебе то, что ты считаешь мифом.

И Рене идет следом за человеком, жившим за 12 000 лет до него.

35.

Их встречают джунгли. Кокосовые пальмы на пляже Рене знакомы, но здешних деревьев он не знает. Ничего подобного он еще не видывал – ни такой листвы, ни такой коры, ни таких стволов.

Они выходят на широкую дорогу, ведущую на холм. Оттуда можно оглядеть «его» мир. Зрелище его ошеломляет, в нем бушует буря чувств. Ощущение дежавю в сочетании с восторгом.

Взгляд притягивает треугольный вулкан, вылитая Фудзияма, с той разницей, что над заснеженной верхушкой поднимается перламутровый дым.

По склону горы стекает речка, на глазах превращающаяся в полноводную реку, дальше в бурный поток, низвергающийся в бирюзовое озеро, на берегу которого приютилось скромное поселение. По столице атлантов вьется спокойная река.

Вот он какой, Мем-сет…

Зрелище превосходит все, что представлял себе Рене до сих пор.

Мем-сет…

Городок сияет в лучах утреннего солнца. Первое слово, приходящее на ум при виде его, – «великолепие». Никогда он еще не видел такой гармонии построек с ландшафтом. Настоящий город-цветок.

Мем-сет, стоящий на краю джунглей, напоминает огромный розовый подсолнух с мерцающими лепестками.

В отличие от античных городов он не имеет защитных стен, не окружен пашнями, пастбищами. Глаз различает только маленькие пруды, кажущиеся издали синими пятнышками.

Второе слово, приходящее на ум, – «гармония».

Посередине города-кольца разбита широкая площадь с высящейся посередине синей пирамидой. От площади отходят шесть широких улиц. Все дома двухэтажные, у всех террасы.

Рене и Геб медленно спускаются с холма и входят в город.

Вблизи можно рассмотреть любопытные подробности. Все фасады увиты зеленью. Вокруг террас пестрят цветы, сгибаются под тяжестью плодов фруктовые деревья. Эти кущи привлекают тучи бабочек, стаи разноцветных пернатых, тоже совершенно для Рене незнакомых.

В городе не найти ни одной лошади, ни одной повозки, ни одного осла, собак тоже не видать. Посередине каждой улицы тянется канал, он питает водой дома, тут же устроена система отвода стоков.

Вдоль берегов стоят старые кривые деревья, похожие на оливы, но с красными плодами.

Жители прогуливаются спокойно, никуда не спеша, иногда останавливаются и мирно беседуют. К удивлению Рене, не видно ни детей, ни беременных женщин. На жителях одежда такого же бежевого цвета, как юбка Геба, с украшениями, часто цвета лазурита. В женских прическах преобладают замысловатые косы с выкрашенными синей краской кончиками. У некоторых полностью оголена грудь, как у женщин на критских гравюрах.

Главное удивление Рене – бескрайняя безмятежность, отличающая островитян. Никто не толкается, не торопится, никуда не бежит, все излучают благосклонность друг к другу. Многие приветствуют Геба улыбками, он отвечает им дружескими жестами.

– Они видят меня? – интересуется учитель истории.

– Ты присутствуешь только для меня. Теперь моя очередь выразить сожаление: ты не можешь обращаться к другим атлантам.

– Какой цели служит синяя пирамида в центре вашего города?

– Она нужна для дальних астральных вояжей. Там я провожу мои астрономические наблюдения: использую свое эфирное тело для странствий по Вселенной и изучения планет и звезд.

Рене помнит, что Атлантиду всегда представляли технически передовой цивилизацией, но, как выясняется теперь, больше всего она преуспела в духовном развитии.

– У вас нет колесниц? – спрашивает Рене.

– Колесниц?..

– Средств передвижения при помощи колес.

– Что такое колеса?

Рене понимает, что техническое отставание острова еще значительнее, чем он предполагал.

– Как же вы перевозите урожай?

– Что перевозим?

– Неужели у вас нет земледелия? Чем же вы питаетесь, если не возделываете поля?

– У всех свои сады и огороды. Мы едим то, что выращиваем там. Каждый дом сам себя обеспечивает.

Рене видит под домами грядки.

– А животноводство?

– Живо?..

– Чтобы есть мясо, приходится держать в загонах животных: коров, овец, кур, кроликов…

Геб останавливается, сраженный услышанным.

– В твоем мире едят животных?

– А в твоем нет?

– Это отвратительно! Лучше не говори, что через 12 000 лет люди будут есть мертвых животных, выращенных для того, чтобы быть убитыми!

– Это вкусно, это источник белка, энергии. Ты бы попробовал… – соблазняет его Рене.

– Мы не падальщики, чтобы поедать трупы! Давай я отвечу сразу на все твои вопросы: у нас нет «колеса», нет «лошадей», нет «телескопа», нет животных, которых мы лишали бы свободы, чтобы потом съесть, нет «полей».

– Как же у вас развивается торговля?

– Что означает это слово?

– Так называют обмен товаров на деньги.

– Деньги?

– Это то, что позволяет продавать то, что мы не можем сами употребить.

– У нас нет излишков, а значит, нет и «денег».

– Откуда вы тогда берете то, чего вам недостает?

– У нас в достатке всего.

– Обязательно есть что-то необходимое, чем трудно обзавестись.

– Когда мне нужен плод, не растущий в моем саду, я прошу его у того, у кого он растет. И наоборот.

– Это даже не бартер?

– Снова неизвестное мне слово. Мы даем просящему то, что он просит, ничего не ожидая взамен. Как же иначе?

– Но ведь вы работаете. Ты назвался астрономом.

– Когда кому-то хочется узнать, где находится звезда или планета, он спрашивает меня, и я отвечаю. Каждый делает то, что ему нравится и когда ему нравится. Никто не смеет говорить другому, что тот должен делать. Слово «работа» мне тоже неведомо.

– Значит, ни работы, ни денег, ни торговли. Что, если кому-то захочется бездельничать?

– Его остается пожалеть. Он рискует сильно заскучать. Но, уверяю тебя, каждый с детства увлечен каким-то делом.

Рене начинает понимать причину расслабленности населения Атлантиды.

– А дома? Как вы возводите свои дома? Это же нелегкий труд.

– Когда кому-то нужна крыша над головой, он созывает ближайших друзей, и они строят дом вместе. Потом тот, кому помогли, помогает другим.

– А врачи? Заболев, вы наверняка обращаетесь к доктору. Его услуги надо оплачивать.

– Мы редко болеем, но у нас есть знахари, они помогают тем, кому это нужно. Они делают это потому, что умеют.

– Итак, у вас нет ни лошадей, ни животноводства, ни земледелия, ни денег, ни работы. Как же город управляется?

– И снова мне невдомек, о чем ты.

– Как принимаются коллективные решения?

– У нас действует собрание шестидесяти четырех мудрецов. Это самые старые и опытные люди. Но они только дают советы. Обычно к ним прислушиваются.

– Никакой исполнительной власти? Полиции и армии тоже нет?

– Никогда о таком не слышал.

– Но обороняться-то нужно. Как вы поступаете, если на вас нападают? Чужие люди, желающие атлантам зла?

– Мы живем на острове посреди моря, здесь нет никого, кроме нас. Мы все друг друга знаем и отлично ладим.

– А религия? Священнослужители? Вы поклоняетесь нескольким богам или одному?

– О чем это ты?

– У вас нет никакого культа? Непременно должна быть какая-то вдохновляющая вас невидимая, волшебная сила.

– Вероятно, ты имеешь в виду энергию жизни, пропитывающую деревья, цветы, животных, планету, нас самих. Мы называем эту энергию «руар». Это вечное дыхание жизни, им дышим мы, им дышишь и ты, Рене. Благодаря ему нам не приходит мысль убивать животных и заставлять растения расти в тесноте. Это помешало бы круговороту руара.

Геб говорит так, словно все это совершенно очевидно, и Рене открывается вдруг причудливость его собственного общества, забывшего все естественное ради усиления каждого отдельного человека.

– Ни земледелия, ни животноводства, ни работы, ни исполнительной власти, ни армии, ни полиции – не означает ли это отсутствие индивидуального честолюбия? Нежелание одних людей главенствовать над другими?

– Все мы хотим, чтобы сообщество жило в гармонии. Хотим расцвета других и реализуем себя в общем благе. Это как города муравьев, термитов и пчел, появившихся за десятки миллионов лет до нас.

– Сколько вас на острове?

– В общей сложности? Восемьсот тысяч. Мем-сет – самый многолюдный город, в нем живет больше половины всего населения, примерно полмиллиона. Другие города гораздо меньше. А у вас, в будущем?

– В Париже пять миллионов жителей, а численность всего человечества достигает восьми миллиардов.

– Восемь миллиардов! Понятно, что такую массу не удержать, если не навязать ей некоторое ребячество.

Рене видит стайки свободно разгуливающих кошек, важно задирающих хвосты. Подняв глаза, он замечает других кошек, прыгающих с крыши на крышу.

– Кошек у вас тоже едят? – спрашивает Геб, заметив интерес себя будущего к кошкам.

– Нет, но наши не чувствуют себя так вольготно, – отвечает Рене.

Его все восхищает: эстетизм красочного города, его ось – величественная синяя пирамида, но больше всего – спокойствие его жителей.

Остров счастливых людей?

– Ты все еще считаешь этот город плодом своего воображения? Сном, фантазией?

Рене старается понять это экзотическое жизнеустройство. Он твердит про себя формулу всеобщей невозмутимости: ни денег, ни работы, ни начальства, ни власти, ни полиции, ни армии, ни религии.

У нас никогда не было ничего подобного. Даже в первобытном племенном обществе было оружие, были вожди, те или иные способы обмена. То, что я вижу здесь, переворачивает все мои привычные представления.

– Ну, что ты скажешь о мифе, Рене? – спрашивает Геб, чтобы вывести его из задумчивости.

– Это совершенно поразительно! Я не знал, что можно жить так.

Они нашли работающий способ совместного существования. Они живут в единстве друг с другом и с природой. Это и есть причина беззаботности Геба.

Атлант улыбается.

– Теперь ты уже не сможешь сказать, что этого не может быть.

Рене ловит себя на мысли, что всегда чувствовал, что такое общество может существовать. Выходит, все окружающее его здесь – это не только открытие, но и воспоминание, спрятанное в глубине его подсознания. Воспоминание, стертое наслоениями других 111 жизней, убедивших душу, что жить можно только в разочаровании и в страхе, по горло во лжи, торжествующей во имя национальных и религиозных интересов.

Геб предлагает себе будущему сесть на каменную скамью. Вдвоем они любуются гуляющими атлантами, резвящимися кошками, вулканом вдали.

– Теперь я готов заглянуть в мир будущего, в твой мир, Рене. Хочу узнать, как 12 000 лет эволюции довели вас до пожирания трупов животных и до жизни в непрерывной суете.

Рене колеблется. Он опасается, что Геба потрясут серые здания выше шести этажей, автомобильные пробки, люди в черном и сером, грязный серый смог, мясные лавки со свиными головами, держащими во рту помидор, дымящееся собачье дерьмо, переполненные испорченной едой и пластиковой упаковкой урны. Серые голуби вместо разноцветных пернатых, комарье вместо бабочек. Мир без цветов, без фруктовых деревьев, без улыбчивых, радостно приветствующих друг друга прохожих. Будущее сулит Гебу горькое разочарование.

– Лучше потом, – увиливает учитель истории. – Сперва я должен кое-что тебе объяснить. То, что вы прочно забыты, что само существование вашей цивилизации поставлено под вопрос, – далеко не случайность.

Геб щурится.

Надо ему сказать. Чем быстрее, тем лучше.

– В тех немногих текстах, где говорится о вашем существовании, рассказывается и о причине вашего исчезновения, объясняющей, почему вы превратились в миф. И эта причина…

Я должен произнести это слово.

– …потоп.

– О чем ты?

– О страшной природной катастрофе, землетрясении и цунами, полностью смывшем ваш остров.

Геб глядит на него, качая головой:

– Весь остров или только столицу?

– Весь остров вместе со столицей, со всеми городами и всеми жителями.

Геб относится к услышанному скептически:

– Ты уверен?

– Совершенно уверен. Вас поглотит океан.

Рене сжимает челюсти, горюя, что ему придется сообщить соплеменникам дурную весть.

– Я тебе не верю.

– Так, во всяком случае, описывают ваше исчезновение.

Они провожают взглядом прохожих. Мужчина, похожий на Геба, дружески его приветствует. Вокруг дрожат на ветвях листочки. На руку атланта садится бабочка с длинными красно-желто-черными крылышками. Он подносит ее к губам и сдувает нежным дуновением.

– Говоришь, все мы обречены сгинуть вот так, одним махом, из-за простой природной катастрофы?

Рене подыскивает подходящие слова.

– Возможно, не все. Есть еще одна легенда…

– Расскажи.

– Один человек, предупрежденный о грядущей беде, решил построить большой корабль и собрал на нем кое-кого из людей и животных. Возможно, я могу тебе помочь, Геб. Ты должен посвятить все силы строительству этого корабля, так ваша цивилизация переживет Потоп.

– Говоришь, мы будем смыты и забыты?.. – недоверчиво бормочет Геб.

Он не в силах это переварить, слишком сильный шок.

– Это может произойти с минуты на минуту. Нельзя терять времени.

Геб погружается в раздумья.

– Ты мне не веришь?

Атлант встает и, глядя на синюю пирамиду, отвечает:

– Встретимся здесь в это же время и вместе подумаем, как можно что-то спасти, исходя из твоего знания о том, что нас ожидает. А сейчас уходи, я должен все это обдумать.

Рене разрывается между восхищением всем увиденным и чувством вины перед самим собой из далекой древности. Впрочем, утешает он себя, я исполнил свой долг. Так у них по крайней мере появляется шанс не пропасть без следа.

Он возвращается, с сожалением расставаясь с видением чудесного города-цветка… которому уготована гибель.

36.

Когда он открывает глаза, часы показывают 3:20.

Я провел в Атлантиде три часа.

Он включает компьютер и торопливо, боясь что-то упустить, записывает в папку «Мнемозина» все подробности о городе Мем-сет: его население, проспекты, река, синяя пирамида, сады, парки, пруды, женщины с оголенной грудью, мужчины с голыми торсами и в юбках, кошки, бабочки, птицы… Он отмечает также, что этот мир, не нуждаясь ни в чем из того, что кажется необходимым нам, не ведает тревог.

Сначала он убивал в Первую мировую немецких солдат, потом, в наше время, убил бездомного, а теперь получает шанс спасти целую цивилизацию.

Машину для путешествия во времени изобрести нельзя, зато можно так повлиять на дух человека прошлого, чтобы в силу череды мелких решений были предприняты действия колоссальной важности.

Мы остаемся агрессивными приматами. Мы не изжили в себе зверя и потому живем в страхе, продолжая руководствоваться чувством территории и обладания, желанием нахватать побольше благ и предметов, на самом деле совершенно нам не нужных.

Скинхед хотел моих денег. Филипп, мой ученик, хотел продемонстрировать, что он, юнец, способен бросить вызов взрослому, обладающему авторитетом. Пинель хотел напомнить мне, что я всего лишь его подчиненный. Все в точности как у приматов.

Рене чистит зубы и слушает радио.

Диктор сообщает, что в ООН нет согласия на тему запрета пестицидов, смертельно опасных для пчел. Агрохимическое лобби вынесло этим насекомым смертный приговор.

Новая атака террориста-самоубийцы на испанском вокзале в час пик. Несмотря на крики молодого камикадзе перед самым взрывом, полиция придерживается версии действий одиночки с психическим отклонением.

Выход из строя системы искусственного интеллекта на фондовой бирже привел к резкому падению котировок.

Вот оно, противоречие нашего поколения: между опасностями искусственного интеллекта и естественной глупости.

Диктор сообщает о новой забастовке – уже не железнодорожников, а авиаторов, о раскрытии сети торговли белыми рабынями в Ливии, о рождении нового маленького принца в Англии, о новой эпидемии чумы и холеры в Судане, об урагане на Карибских островах, об испытании Ираном новой ракеты, способной нести ядерную боеголовку.

Завершается выпуск сообщением об исследованиях двух норвежских ученых, занимающихся динамикой коэффициента умственных способностей в мире. Средний IQ рожденных в 1975 году составлял 102, рожденных в 1999 году – 99. Объяснением, считают ученые, служит загрязнение окружающей среды, ухудшение качества пищевых продуктов и образования, длительное пассивное облучение экранами.

И прогноз погоды: впереди несколько солнечных дней, есть опасность сильной жары.

Рене слушает новости до конца и облегченно переводит дух: о выловленном из Сены мертвом бездомном новостей нет.

Он размышляет о норвежском исследовании IQ. Ученые могут сколько угодно демонстрировать прогрессирующее оглупление человечества, никто все равно не станет этим заниматься.

Следующие его мысли – о последнем путешествии в Атлантиду.

Если наш мир одумается и бросится совершенствоваться, ему придется вернуться на 12 000 лет назад. В мир утонченных людей, не нуждающихся ни в религии, ни в деньгах, ни в войне.

Он твердо решает, что больше не будет есть мяса.

Еще он решает одеваться ярко, во все желтое, синее, красное и зеленое, потому что черный и серый цвета вызывают слишком негативные вибрации.

Отныне он знает, что важна каждая секунда. Начался обратный отсчет.

Как будто подкрепляя эту мысль, комнату озаряет яркая вспышка в небе, по окну принимаются стучать крупные капли дождя.

Он ежится и быстро засыпает под обрывки воспоминаний о своих последних открытиях. Он успевает сказать себе, что наконец, кажется, нашел смысл жизни.

Я должен спасти атлантов.

37.

«Мнемозина». Коллективная память

Наряду с индивидуальной памятью существует коллективная память, тоже крепнущая по мере применения. Эта память переходит к новым поколениям слоями.

Первый слой – образование родителей. Второй слой – школьное образование. Третий слой – массмедиа, постоянно совершенствующие и укрепляющие эту коллективную память. Наконец, последний слой – личный опыт, вносящий уточнения в предыдущие слои памяти.

Индивидуальная память исчезает вместе с ее носителем, коллективная же память бессмертна, она продолжает распространяться, продолжает жить.

Подобно индивидуальной памяти, коллективная память со временем теряет элементы, воспринимаемые как незначительные, удерживая только то, что связано с сильными эмоциями.

Акт II
Спасти Атлантиду

38.

– От горизонта нахлынула гигантская волна, загородившая солнце. Она все поглотила, захлестнула дома, погубила людей. То было жуткое мгновение. Все захлебнулись и утонули. Вся цивилизация погребена волнами. Никто так и не смог потом определить, где она располагалась.

Когда Рене произносит эти слова, класс озаряет новая вспышка. Учитель истории умолкает и изучает лица перед собой. Филипп отсутствует. Чтобы развить затронутую накануне тему Атлантиды, он решил упомянуть Всемирный потоп. Лицеисты удивлены, что учитель упорно гнет свое, не уходя от противоречивой темы. Они понимают, что из-за этого каприза он рискует выпасть из школьной системы.

– В Ветхом Завете, в главе 7 книги «Бытие», рассказана история Ноя. «И сказал Господь Ною: войди ты и все семейство твое в ковчег… ибо Я буду изливать дождь… и истреблю все существующее, что Я создал, с лица земли».

Рене показывает следующий слайд.

– В индуизме Ману, первый аватар Вишну, бежит от потопа, строя ковчег. Так он спасает животных, растения и людей.

На новом слайде опять азиатский сюжет.

– В китайском тексте «Хуайнань-цзы» описано, как трескается небесный свод и как ливень заливает мир и топит всех людей. Богиня Нюйва затыкает небо и спасает одну человеческую пару.

На экране появляется профиль индейца.

– В священном эпосе майя «Пополь-Вух» говорится о грехе человечества, наказанном дождем-потопом, в котором спасся только «народ кукурузы».

– Но, мсье, – говорит ученик из переднего ряда, – разве существуют научные доказательства Всемирного потопа?

Дружок Филиппа?

За окном сверкает молния, совсем близко гремит гром.

– На данный момент единственная неоспоримая научная информация сводится к тому, что в космогонии практически всех народов есть упоминания о потопе.

Рене замечает, что наконец заинтересовал учеников, и говорит себе, что эта катастрофа вписана, должно быть, в коллективное бессознательное, поэтому простое упоминание о ней будит глубоко спрятанную память. Он понимает, что надо как следует навалиться на дверь, за которой громоздятся предрассудки и сомнения.

– Мсье, если вы ставите под вопрос всю историю, вчера рассказывая нам, что Атлантида существовала, а сегодня – что первые цивилизации уничтожило потопом, то возникает проблема. Есть учебная программа и экзамен по результатам года. Не представляю, как на экзамене можно говорить на такие темы.

Нашелся ученик, громко сказавший то, что сидит у всех в голове. По классу пробегает шум одобрения.

– Возможно, пришло время задать фундаментальный вопрос. Что вам важнее: знать истину или повторять, как попугаи, официальную программу?

Ученики переглядываются, не зная, что на это ответить. Самый смелый из всех говорит:

– Все-таки нам хотелось бы сдать в конце года экзамен.

– И остаться невеждами? Хотите ходить с головами, набитыми враньем, как все остальные, или проявите любопытство и узнаете, как все происходило на самом деле?

Класс, похоже, совершенно растерян.

– Сейчас я проиллюстрирую вашу проблему на примере эксперимента Аша.

Он пишет на доске: «эксперимент Аша».

– Американский психолог ХХ века Соломон Аш предложил десяти студентам 17–25 лет принять участие в эксперименте, якобы имевшем цель проверить их зрение. Им показали три строчки разных размеров и попросили ответить, которая самая мелкая. На самом деле девять из десяти были в курсе дела, испытуемым был всего один. Он отвечал последним и, следовательно, знал ответы остальных. Соломон Аш заранее попросил девятерых дать ложный ответ: указать на самую крупную строчку, назвав ее самой мелкой. Испытуемый, видя, что остальные отвечают одинаково, тоже назвал самую крупную строчку самой мелкой.

Многим ученикам это кажется смешным.

Они любят анекдоты. Это удобный способ их убедить.

– Такова сила конформизма. Такова сила группы: даже если группа заблуждается, она подавляет мысль отдельного, самостоятельно мыслящего человека. Но знаете, что самое удивительное? Соломон Аш повторял этот эксперимент много раз. Он признавался испытуемым, что остальным велено отвечать неправильно, тем не менее 60 % испытуемых продолжали утверждать, что черное – белое, что самая крупная строка – самая мелкая.

Это называется «панургизм». Панургово стадо упомянуто в четвертой книге «Гаргантюа и Пантагрюэля» писателя Рабле. Не зная, куда идти, бараны бездумно следовали за группой. Это пагубная потребность – быть как все, чтобы оставаться в стаде. Счастья так не обрести. Так можно только встроиться в систему, у которой одна цель: превратить всех в стадо избирателей-потребителей. Я хочу развить ваш ум, черт возьми, неужели непонятно? Такова моя преподавательская задача – вас образовывать. В том смысле, чтобы повысить вашу сознательность, а не помочь обзавестись дипломами, у которых одно назначение – сделать вас рабами.

Ученики смотрят на него уже по-другому, и Рене говорит себе, что, возможно, идет по верному пути.

В мире, где люди привыкли слышать ложь, правда выглядит подозрительно. Но если поднажать, у них может возникнуть побуждение задуматься. Я хочу научить их не лениться мыслить. Самостоятельно составлять мнение.

Ученики слушают внимательнее, и ему кажется, что он сделал пусть маленький, но шажок вперед. Для изменения мышления современников требуется время и терпение.

Он проводит этот же урок еще в трех классах, пока не наступает обеденный перерыв. Он спешит в столовую, к Элоди, но его манит из своей двери директор Пинель.

39.

Главный в лицее Джонни Холлидея человек смотрит на него с досадой.

– Греки якобы были агрессорами, уничтожавшими мирные и прогрессивные цивилизации своих соседей? Ученик не согласен с вашей позицией, и вы выворачиваете ему руку? А теперь вы выдаете Атлантиду и Всемирный потоп за научную информацию? Вы пренебрегли моими рекомендациями, Толедано. Пока что я могу вас прикрывать, объясняя, что вы переутомились, что у вас депрессия, но долго это продолжаться не может. В конце концов мне придется доложить о ваших выкрутасах наверх. Очень вас прошу, одумайтесь.

– А если я откажусь?

– Тогда придется отстранить вас от преподавания. С вашей стороны будет очень неумно доводить дело до такой крайности.

Уж не был ли я знаком с этим типом в какой-то из моих прежних жизней?

– В любом случае у вас нет выбора.

– Выбор есть всегда.

В подтверждение своих слов Рене берет с директорского стола лист бумаги, достает ручку, пишет, переворачивает лист.

– Я не ученик и не ребенок. Не надо меня учить, как мне делать мою работу. Вот мое заявление с просьбой об увольнении. Можете продолжать учить ваше стадо славить убийц, забивать им головы темами, не вызывающими противоречий, на радость их родителей-неучей.

Учитель истории хлопает дверью и запирается в туалетной кабинке.

Вот и я дошел до ручки. Убил, уволился. Порвал все связи с «нормальным» миром. Тем не менее никогда еще я не ощущал такого соответствия своему истинному «я». Такова цена вываливания правды на головы тех, кто не желает ее слышать.

За маленьким окошком туалета сверкает молния, сопровождаемая раскатом грома.

По-другому быть не могло. Кажется, я всегда знал, что дойдет до разрыва.

40.

Рене Толедано добирается до лицейской столовой. Все преподаватели при его появлении перестают жевать. Некоторые шушукаются.

Он находит Элоди в очереди на раздачу.

– Ты меня не ждала?

Она продвигается в очереди.

– Ты опять взялся за свое? Вчера Атлантида, сегодня потоп. О чем ты расскажешь им завтра?

– «Завтра» не будет. Я написал заявление об уходе. Обедаю в этой столовой в последний раз. Мы сможем встречаться за стенами лицея, если тебя не смутит видеться с безработным.

– Неужели ты это сделал?

Он утвердительно улыбается.

– Ты с ума сошел! Как ты будешь теперь зарабатывать на жизнь?

– Рыба тиктаалик выбралась на сушу, опираясь на плавники. Соплеменники ее к этому не подталкивали. Но, как ни трудно было, она это сделала. Наверняка под водой был свой директор Пинель, из-за которого у нее возникло желание выскочить из системы и попробовать зажить по-новому. Благодаря этому началось развитие сухопутной жизни.

– Избавь меня от своего бреда. Сам знаешь, без работы тебе крышка.

Она хватает поднос с блюдом из головы теленка. Впервые в жизни Рене испытывает при виде этой еды приступ тошноты, как будто только сейчас понял, что оно собой представляет. Он борется с подступившей рвотой.

– Вчера я там побывал. Я видел их город.

– Чей город?

– Столицу Атлантиды Мем-сет. Это что-то невероятное. Они создали настоящий идеальный мир, где торжествует эстетика, покой и гармония.

Элоди поднимает брови:

– Час от часу не легче…

Он берет вино. Она толкает поднос туда, где подают толстые сочные сосиски с квашеной капустой. Рене помнит, что это рубленые свиные огузки в свиных же кишках. Он берет брокколи на пару.

– Почему не мясо?

– Хочу воспользоваться своим новым статусом безработного, чтобы перейти на вегетарианскую диету, – уклончиво отвечает он.

Они берут десерт: он – фрукты, она – пирожное с кремом.

– Ты не хочешь подробностей об Атлантиде?

– Нет.

– Жаль. Но я все равно расскажу. Это потрясающее место. Идеальный мир. Без правительства, без армии, без работы, без денег. Ни тебе земледелия, ни животноводства, ни лошадей, ни железа, ни колеса. Зато такое развитие психических способностей, о каком нам не приходится даже мечтать. Они умеют покидать тело и путешествовать по Вселенной. Они подключаются к жизненной энергии других людей и животных. Эта энергия называется руар. Лечатся они энергетически, без медикаментов. И, как я уже тебе говорил, они изумительно расслаблены. Им все не важно, они принимают мир таким, какой он есть, и живут в гармонии с природой. Даже землетрясение их не волнует. «Ничего, не беда» – вот их мантра. А ведь они живут в тени курящегося вулкана. Ты можешь себе представить мир, где все спокойны, ни в чем чужом не нуждаются, реализуют себя в коллективном успехе?

Она качает головой:

– Либо ты попал в секту, где тебе промыли мозги, либо пристрастился к наркотикам и совсем оглупел. Ты остался без работы, Рене. Очнись!

– Я видел людей гораздо счастливее нас, они обходятся без профессии, без денег и без начальства.

Они садятся за свой излюбленный столик.

– Ты отвергаешь все неизвестное, – продолжает он.

– Бедняжка Рене, угораздило же меня затащить тебя в «Ящик Пандоры»! Видишь, как с воскресенья осложнилась твоя жизнь? Ты ударил ученика, рассказываешь классу глупости, потерял работу! Мало тебе?

Ты еще не все знаешь, моя дорогая Элоди. Еще я убил человека и сбросил труп в реку.

Они приступают к закускам. Взгляды и перешептывание коллег становятся все более осуждающими, но Рене старается ни на что не обращать внимания.

– Никогда себе не прощу, что потащила тебя на гипноз! Эта Опал – твоя Пандора, в это я верю. Она открыла самый опасный ящик – подсознание, выпустила на волю твоих чудовищ, и они жрут тебя день за днем. Теперь я вижу единственный выход: ты пойдешь к психиатру, чтобы закрыть крышку, которую нельзя было открывать. После этого ты станешь работать над собой, чтобы все забыть и избавиться от тяги взяться за старое.

– Что, если мне нравится жить с открытым ящиком Пандоры, дающим мне доступ к 111 моим прежним жизням? Оказалось, во мне живут несколько личностей.

– В каждом из нас их три: ребенок, взрослый, родитель. Так гласит теория трансактного анализа Эрика Бёрна. Ты совершил регрессию и впал в детство. Это единственная твоя регрессия, Рене.

– Мой ответный выстрел – психология субличностей Хэла Стоуна[10]. Если помнишь, он считает, что в нашем подсознании прячутся личности, к которым мы обращаемся или которые сами просыпаются, когда этого требуют обстоятельства. Он приводит пример: мы бессознательно меняем голос на высокий или на низкий в зависимости от того, с кем общаемся.

Этот незнакомый Элоди пример застает ее врасплох. Она раздосадованно качает головой:

– Наверное, гипнотизерша Опал – настоящая ведьма. Околдовала тебя, и все тут. Если так, дело плохо. Тут мало психиатра, нужен экзорцист.

Он в ответ хихикает.

– Ты, картезианка, преподаватель естественных дисциплин, говоришь со мной об экзорцизме?

– Я в растерянности. Надо что-то предпринимать. Клин клином вышибают. Иррациональный недуг – иррациональное лечение. Видел бы ты со стороны, как изменился… Какой ты бледный. Можно подумать, что много дней не спишь и не ешь. Твоя речь стала возбужденной, как под воздействием наркотика.

Она ест быстро, он, наоборот, не торопится, смакуя каждый кусок.

– Я никогда не устану благодарить тебя, Элоди, за то, что ты привела меня в «Ящик Пандоры».

– Знал бы ты, как я об этом сожалею.

– Я еще не все тебе рассказал. Я не только побывал в Атлантиде, но и предупредил Геба о грядущем потопе и посоветовал построить судно для спасения.

Он сидит с торжествующим видом, ожидая похвалы. Элоди откладывает нож и вилку.

– Вижу, все даже хуже, чем я думала. Давай признавайся: ты выпил, укололся, у тебя депрессия, приступ бреда?

– Вот и Пинель говорил мне то же самое.

– У меня есть друзья-врачи, они дадут тебе справку. Потом ты возьмешь отпуск по болезни, поедешь отдыхать. Куда подальше, чтобы как следует успокоиться. Ученикам скажут, что ты перегрелся на солнце. Это послужит объяснением твоим бредням на уроках и применению насилия к ученику. Когда вернешься, страсти уже улягутся, ты попросишь прощения, и все будет в порядке. Хорошо?

Он смакует брокколи.

– Я тебе друг, Рене, я не брошу тебя в трудную минуту, тем более что чувствую свою ответственность за твое состояние.

– Ты не понимаешь, Элоди, я обрел наконец смысл жизни. Моей душе уже 12 000 лет, 12 000 лет я возвращаюсь и возвращаюсь, чтобы учиться и становиться лучше. Я всегда это чувствовал и вот теперь понял, что к чему.

У преподавателя естественных наук кончается терпение, но она делает над собой усилие и молчит, позволяя ему продолжать.

– Мы здесь с единственной целью – вспомнить, кто мы такие.

– Какие еще глупости я от тебя услышу?

– Теперь у моей жизни появились цели. Первая – спасти Геба, прежде чем его цивилизация утонет без следа. Вторая – сделать все для того, чтобы наша нынешняя цивилизация получила тот же уровень духовного расцвета, которого достигала когда-то и о котором потом забыла.

– Мир без армии, без полиции, без правительства? – иронизирует она.

– Без денег, без работы, без собственности.

– Это называется анархия, мы уже видели, к чему это ведет.

– «Наши» исторические анархисты ошибались. Они больше думали о разрушении прежней системы, чем о строительстве новой. Поэтому у них ничего не вышло. Он забыли о своей цели – коллективном счастье.

– «Коллективное счастье»? Тоже пробовали, называется коммунизм. Все видели, к чему это приводит: к диктатуре усатого или пузатого, которому прислуживает шайка продажных клевретов, при помощи террора превращающих людей в рабов.

– В коммунистических экспериментах, предпринятых человечеством, никогда не применялись постулаты Карла Маркса. Он, кстати, всегда говорил, что настоящий коммунизм может появиться только в Германии и в Англии, единственных странах с достаточно образованным рабочим классом и студенчеством. Он заранее дезавуировал большевиков своим утверждением, что стране, находящейся по уровню развития в Средневековье, никогда не построить такого передового общественного строя.

– Напомню тебе твои же слова о том, что в обществе атлантов не было ни земледелия, ни животноводства. Как ты собираешься кормить людей?

– Сами будут кормиться. Самостоятельно, с огородиков. Автономия. Долой работу, долой деньги.

– Деньги-то чем тебе не угодили?

– Я видел в Израиле, как работают кибуцы. Там обходятся без денег, все действуют в групповых интересах.

– Группы маловаты. Если я правильно помню, в одном кибуце в среднем несколько сот человек. Взгляни на общины хиппи 1960-х годов, все они полопались одна за другой из-за внутренних разногласий.

– Уверен, людей доброй воли можно убедить отказаться от личных интересов ради успеха более амбициозного проекта, превосходящего личные чаяния.

– Это возвращение в предысторию. Ты открыл скорее архаическое общество племенного типа. Сам говоришь, что они не знают ни колеса, ни железа, ни лошадей. Все это еще не изобретено. Возвращение к охоте и к собирательству – какая же это эволюция? Послушать тебя, примитив – высшая форма цивилизации. Получается замкнутый круг. И это проповедует учитель истории! Ты совершенно не разобрался, что такое прогресс. Ты восхитился доисторическим племенем, питающимся кореньями и еще не организованным какой-либо властью!

– Они живут не племенем, а в большом городе с совершенной архитектурой и впечатляющими памятниками. А колеса, железа, лошадей у них нет просто потому, что все это им без надобности.

Он идет за кофе и по пути размышляет, как лучше ее убедить. Усевшись, он продолжает:

– Ты не учитываешь, насколько они развили свои психические способности.

Она пьет сильно подслащенный кофе. Снаружи бьет молния, создающая стробоскопический эффект. Элоди откидывает со лба светлую прядь.

– Значит, они практикуют шаманизм. Извини, но ты меня не впечатлил. Все это – свойства первобытных народов.

– Надо полностью поменять парадигму. Я толкую о скачке сознательности, приводящем к высшему виду довольства.

– Без денег, работы, колеса?

– Зато с куда более интересными, как мне кажется, благами: здоровьем, достатком, душевным покоем, радостью совместной жизни, гармонией с природой.

– Утопия…

– Я видел ее собственными глазами.

– Глазами своего духа в регрессии?

– Уверен, можно поспособствовать тому, чтобы это когда-нибудь возникло. Наша система близка к стадии исчерпания. Пора искать что-то другое. Взгляни на людей вокруг: все в стрессе, больны, унылы. Они не удовлетворены своей работой, семейной жизнью, собственным телом. Бодрятся, глотая транквилизаторы, снотворные, антидепрессанты, проводят все больше времени в гипнозе перед экранами, пичкающими их одними и теми же четырьмя смысловыми блоками: сначала «потребляй» и «голосуй», потом «состарься» и «умри». Если никак не помешать дрейфу истории в неверную сторону, то люди будут все глубже погружаться… в кретинизм.

Она озирается и понимает, что некоторые коллеги их слушают. Приходится понизить голос.

– Рене! Ты, такой поборник правды, клюнул на иллюзию. Лично я предпочитаю наш мир с его изъянами этому твоему нереальному идиллическому миру атлантов. Он – детская мечта, только и всего. Опомнись, Атлантиды нет, это фантасмагория, заворожившая тебя, как завораживает мотылька пламя, грозящее опалить ему крылышки.

– Я не мог все это изобрести, я это видел. Откуда-то это должно было взяться.

– Из твоего подсознания. Таким ты воображаешь лучший из миров. Беда в том, что теперь ты намерен учить ему детей, как будто он настоящий.

– Он существовал. Я это знаю.

– У тебя нет никаких доказательств.

– Будут.

В глубине зала возникает кутерьма. Двое в коже обращаются к обедающим, те указывают на учителя истории.

Двое направляются к их столику. Тот, что повыше, предъявляет трехцветное удостоверение с надписью «полиция».

– Мсье Толедано? Прошу следовать за нами.

Теперь все кончено. Я надеялся, что эта чаша меня минует, но это оказалось только делом времени.

– Что вы себе позволяете? – вмешивается в события Элоди. – Вы не можете задержать здесь человека просто так, это храм знаний.

– Мсье Толедано знает, почему мы здесь.

– Успокойся, Элоди. Помнишь, что ты мне говорила про «Ящик Пандоры»? Ты права, иногда вылезших оттуда чудовищ уже не загнать обратно… Я говорил тебе о субличностях… Это неслучайно: я не только твой симпатичный знакомый. Я… много кто еще.

И он покорно позволяет увести себя на глазах у потрясенных учителей.

41.

– Его звали Гельмут Кранц.

Рене узнает скинхеда. Полицейский пододвигает ему две фотографии: раздутый труп и распухшее лицо человека, напавшего на Рене несколько дней назад.

– Неплохой был парень, кажется. Славный, с юмором. Его нашел рыбак, чья леска намоталась на труп. При вскрытии обнаружено ранение, нанесенное холодным оружием типа «кинжал». Причина смерти – это ранение, а не утопление.

Человек напротив Рене скорее симпатичный, но уж слишком решительный. У него тонкие усики, совсем как у солдат Первой мировой войны, однополчан Ипполита.

– Лейтенант Разиэль, уголовная полиция. Вас опознали по фотографии. Другой бездомный, находившийся поблизости, стал свидетелем всей сцены и видел мужчину, бежавшего к машине. Он колебался, идти ли в полицию, но в конце концов решился. Он дал показания о времени происшествия и описал автомобиль подозреваемого. Благодаря камерам наблюдения мы рассмотрели номерной знак. Оказалось, что машина ваша. Какова ваша версия? Что там случилось?

– Он угрожал мне холодным оружием, требовал денег. Завязалась драка, и он упал на собственный кинжал.

Полицейский не сводит с него взгляда.

– Это все?

– Это правда. Правда всегда коротка.

Лейтенант Разиэль перечитывает дело, поглаживая свои тонкие усики.

– Ваша «правда» меня не убеждает. Бездомный, наблюдавший сцену, говорит, что нападали вы и что вы делали это с удовольствием. Получается его слово против вашего.

– Конечно.

– Не думайте, что поверят вам, потому что у вас вид интеллектуала.

– У меня и в мыслях этого не было.

Лейтенант Разиэль решает поднажать.

– Вы что себе думаете, мсье Толедано? Воображаете, что в сегодняшней Франции можно просто так напасть на человека только потому, что он бродяга?

– Это была необходимая самооборона, он был скинхедом, покрытым нацистской символикой.

– Он был человеком, которому жилось, наверное, труднее, чем вам, мсье Толедано.

– Повторяю, это была самооборона.

– Следствие продолжится, а вы тем временем останетесь под арестом. Мы ищем других свидетелей и другие улики. Для убийцы вы слишком холодны и безразличны. Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что тот факт, что вы сознательно сбросили его в реку, свидетельствует против вас. Вы намеренно попытались избавиться от трупа, не так ли?

От этого его «не так ли?» Рене вспоминает гипнотизершу. Формула, принуждающая к согласию. Манипуляция. Он говорит себе, что тоже может попробовать свои силы в манипулировании.

Прибегнем к технике «3+1».

– Вы согласны, что скинхеды порой проявляют агрессивность?

– Да.

– Согласны, что они бывают вооружены?

– Бывают.

– Согласны, что им случается угрожать оружием прохожим и отнимать у них деньги?

– Да, но…

– Когда на вас нападает скинхед с ножом, вам приходится…

– …безусловно, обороняться и даже убить его, если не остается другого выбора, но только не прятать тело!

Черт, техника «3+1» не всегда срабатывает. Тогда попробуем другой прием – визуализацию.

– Представьте, появляется некто с ножом, угрожает вам, требует денег. Вы еще опомниться не успели, а он уже готов вас пырнуть. Ваши действия?

– Я бы убежал.

– А я вот не смог, за моей спиной была река.

– Я бы закричал.

– Мы были одни. Вы, конечно, владеете приемами рукопашного боя и, думаю, попытались бы его обезоружить, как я.

– Я бы не стал его убивать.

– Теперь представьте, что он достает второй нож, больше первого, и опять на вас кидается. Ваши действия?

– Увертываться.

– В случае неудачи вам пришлось бы драться. Вдруг в драке он напоролся бы на собственный нож. Что бы вы сделали?

– Я позвал бы на помощь.

– В панике рукопашного боя у вас хватило бы ума звать на помощь?

– Обязательно.

– Наверное, да, вы ведь полицейский, вам хватило бы хладнокровия. А я запаниковал и решил, что лучше будет…

– …избавиться от трупа, спихнув его в реку в надежде, что никто его не найдет, не так ли?

– Это нормальная реакция.

Лейтенант заглядывает в дело.

– Значит, вы считаете себя нормальным человеком, мсье Толедано?

– Без всякого сомнения.

– Позвольте в этом усомниться. В наши дни, спасибо интернету, все происходит стремительно, можно многое мгновенно узнать о ком угодно. В интернете выложено видео, на котором вы внушаете ученикам, что существовала Атлантида, что был Всемирный потоп. Вы считаете это нормальным для здравомыслящего преподавателя истории, наставника подрастающего поколения?

– Какая здесь связь с утопленником?

– Боюсь, у вас патологическое раздвоение личности. Такое описано неким Стивенсоном в «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда». Днем вы учитель истории, а ночью превращаетесь в убийцу бездомных. Не исключено, что расследование покажет, что это не первая ваша жертва.

Обычно подозреваемый с криком опрокидывает соседний стол. Чтобы его обуздать, требуется несколько дюжих полицейских.

Здесь привыкли приводить в чувство паршивых овец, не желающих покорно брести вместе с остальным стадом.

– Что меня ждет?

– За такое преступление дают, как правило, от семи до двадцати лет тюрьмы. Все зависит от степени перегруженности тюрем, от настроения судей, немножко – от таланта вашего адвоката.

У Рене опять начинает дергаться глаз.

Ну вот, приехали. Прощай, свобода, я искуплю содеянное смертью. По крайней мере, не придется больше мучиться чувством вины и страхом, что меня схватят. Порядок восстановлен. Я убил и должен за это поплатиться.

– По вашему виду можно заключить, что вам безразлично ваше положение, мсье Толедано.

Рене говорит себе, что он перенял у Геба науку не мучиться из-за того, над чем не властен. Он чувствует, что приятие – форма освобождения.

Он пожимает плечами.

– Что изменилось бы, если бы я нервничал?

Полицейский приглаживает усики.

– Люди в вашем положении обычно кричат, что невиновны, гневаются на несправедливость. Некоторые кидаются в драку, нападают на следователя. Часто это – признак невиновности. Виновные более спокойны.

Учитель истории грустно улыбается:

– Зачем мне на вас нападать? Вы совершенно ни при чем, вы делаете свою работу. Я покоряюсь своей судьбе.

– Как видно, вы фаталист. Никогда еще не видел, чтобы человек так спокойно принял сообщение о том, что ему, возможно, светит многолетнее тюремное заключение.

Где ему знать о моей озабоченности спасением 800 000 человек?

Лейтенант протягивает ему руку в знак завершения допроса и жестом приказывает двум полицейским увести его в камеру. Там громко храпит пьяница, проститутка поглощена пережевыванием жвачки, бледный юнец с кругами вокруг глаз дрожит мелкой дрожью. На стеклах следы крови.

– Добрый день, – произносит он, ни к кому не обращаясь.

Проститутка и юнец смотрят на него без враждебности, но не отвечают. Он садится и ждет.

Спящий вдруг просыпается и хрипит. Его рвет, желто-красная блевотина мерзко смердит. Проститутка требует, чтобы пришли и вымыли пол, бледный юнец хихикает.

Рене смотрит в окно на облака, неутомимо извергающиеся серым дождем.

Как здесь все серо. Ни птиц, ни бабочек, ни разноцветных цветов.

У него ностальгия по видам Атлантиды.

42.

Дверь камеры открывается. Приносят сэндвичи. Бледный юнец клацает зубами, потом, вскочив, с силой бьется лбом о прозрачный пластик в двери, оставляя на нем кровавый след.

– Не хочу есть. Мне нужна доза. Я долго не протяну!

Никто не реагирует, и он колотится головой о пластик все сильнее, пока там не расплывается большое красное пятно. Пьяница рыгает, проститутка хохочет.

Я попал в компанию отбросов общества.

Парий – в тюрьмы. Самых изношенных – в дома для престарелых.

Он опять вспоминает, что обществу атлантов удалось сохранить единство человеческого сообщества, никого не отталкивая: в нем нет отверженных, нет захватчиков, нет бунтов.

Наркоман бьется головой в ритме тиканья часов. Входит полицейский и требует прекратить, на что юнец твердит свое:

– Мне нужна доза!

Полицейский пожимает плечами и ретируется. Наркоман продолжает свое монотонное занятие.

Сознание. Бессознательное. Субсознание. Преодолев барьер бессознательного, упираешься в подсознание, где прячутся субличности.

В этом пьянице, в проститутке, в наркомане кроются силы, накопленные в их предыдущих жизнях.

Проститутка была, должно быть, скучающей монахиней. Пьяницу лишали спиртного. Наркоман… не знаю. Душа, рвавшаяся вон из излишне рационального мира?

Рене Толедано ждет одного: чтобы наступило время 23:23 – волшебный момент, когда он сможет вернуться к Гебу. Его тянет даже не столько к нему, сколько в его гармоничный мир. Хочется снова увидеть город-цветок Мем-сет на склоне вулкана, безмятежную улыбку Геба.

В 23:15 он встает и зовет надзирателя:

– Простите, можно мне в туалет?

Надзиратель ведет его в туалет. Там не оказывается защелки.

Где искать покоя, если не в туалете?

Это уже предвосхищено Леонтиной. Кабинка легко может стать капсулой для путешествий в прежние жизни. Это практично: туалетные кабинки есть везде, никакое дополнительное оснащение мне не требуется.

В 23:21 он, не обращая внимания на надписи и на грязь туалета, уже сидит по-турецки, с прямой спиной, в позе лотоса, с зажмуренными глазами. Представив лестницу, он спускается по ступенькам с острым чувством облегчения. Открыв дверь 1, он попадает не на кокосовый пляж, а совсем в другое место.

43.

На него смотрит кошка, сидящая в нескольких сантиметрах от его лица. Он понимает, что очутился у Геба дома. Это помещение цвета охры с большим отверстием в стене, через которое видна густая растительность и синяя пирамида. Здесь нет ни окон, ни дверей. В центре круглая лежанка из желтых, розовых, красных подушек, окруженная цветами. Вместо углов повсюду плавные изгибы. На изогнутых стенах и на потолке прикреплены пергаменты из растительного материала с картами звездного неба. Звезды и планеты обозначены точками.

На каменном сиденье сидит атлант.

– Знаю, ты здесь. Привет тебе, Рене. Я решил, что новую встречу лучше провести не на пляже, а в более укромном месте, у меня дома.

– Спасибо, я ценю это.

Атлант встает и приглашает его на террасу, где растут фруктовые деревья и разбиты овощные грядки. Здесь нежатся многочисленные кошки, не обращающие внимания на людей. Отсюда парижанин может любоваться великолепием города Мем-сет.

В доме прохладно, а снаружи, несмотря на ранний час, уже жара.

Рене не может оторвать взгляд от города с тысячью террас и садов, от шести улиц с каналами-осями.

Восхищение сменяется тревогой при мысли, что город обречен. В следующую секунду он отдает себе отчет в том, что самое горячее его желание – остаться здесь, с ними, и помочь справиться с потопом.

– Когда-нибудь ты должен будешь устроить мне посещение твоего Парижа, – говорит ему Геб. – Хочу увидеть мир будущего.

С этим лучше не спешить.

– Конечно.

Геб указывает на дом-сферу, сильно уступающий высотой синей пирамиде.

– Там заседает совет шестидесяти четырех мудрецов. Вчера вечером я был там и рассказывал о тебе.

– Обо мне?

Кошка запрыгивает на узкое ограждение и ловко по нему пробегает. Рене понимает, что кошки, в отличие от остальных атлантов, прекрасно его видят.

– Я предупредил их, что остров постигнет наводнение и что все здесь уйдет под воду. Сказал, что в будущем мы превратимся в миф и что большинство людей не будут даже верить в наше существование.

– Как же они ко всему этому отнеслись?

– После долгого обсуждения они пришли к выводу, что тревожиться не о чем.

– То есть как?

– Вспомни, почему ты видишь нас такими безмятежными. Это потому, что мы исходим из уверенности, что все не важно, что единственный источник опасности – страх, что все происходит с нами для нашего же блага.

Рене смотрит сверху на двух обнимающихся на скамейке женщин.

– Шестьдесят четыре мудреца выслушали тебя, поверили тебе и все-таки решили не беспокоиться?

– Старейшего из мудрецов зовут Шу. Он сказал, что если это произойдет, значит, так тому и быть, восставать против природы бесполезно. Надо принять, что мир развивается. «Все, что рождается, умирает, и все, что умирает, возрождается, – сказал он. – Зимой деревья сбрасывают листву, но весной снова проклевываются почки».

– Дело в том, что эта катастрофа будет несравненно страшнее простой зимы! Если все потонет, то я не уверен, что почки снова проклюнутся.

– Знаю, именно так я им и говорил. Однако они отнеслись к этому как к одному из приемлемых рисков.

– Даже к наводнению, при котором все утонут?

– Шу ответил, что порой проявления стихии возвращают нас в положение эфемерных существ. Он даже пошутил, что, утонув, мы сможем углубить наши отношения с дельфинами.

Из соседнего дома доносится хоровое пение.

– Что обо всем этом думаешь ты сам, Геб?

– Я готов без труда смириться со своей смертью, но меня беспокоит то, о чем рассказал ты, – полное уничтожение и, главное, то, что кажется мне хуже всего: забвение нашей цивилизации вместе с ее духовным миром. Думаю, если есть возможность спасти память нашего народа, то это надо сделать.

– Значит, ты не согласен с мнением Шу и собрания шестидесяти четырех мудрецов?

– Я думаю, что для меня система «ничего, не беда» кончилась со встречи с тобой. Ты сообщил о надвигающемся ужасе. Пришло время тревоги.

– Что это меняет, если шестьдесят четыре мудреца, веря тебе, ничего не желают предпринимать?

– Они дают советы с высоты своего опыта и умудренности, поэтому другие им следуют. Если они отказываются учесть твое предостережение, то вряд ли кто-нибудь поможет мне в строительстве спасительного судна.

Рене впервые видит стайку детей не старше 10 лет. Они играют в активные игры без всякого присмотра взрослых.

– Надо поторопиться со строительством. Потоп может произойти в любой момент.

– Порой страх необходим. То, что всегда было нашей силой, в данном случае превращается в слабость.

– Наверное, пришло время вернуться к первобытным инстинктам.

– Нельзя так быстро изменить наклонности целого народа. Чтобы бояться сил природы, надо верить, что порой она может быть нам враждебна. Мы же воспринимаем океан, землю, животных, растения только как дружественные.

Геб гладит подошедшую к нему кошку.

– Надо что-то предпринять! – не унимается Рене. – То, что я здесь оказался, не случайность.

– Я согласен с этим, Рене.

– Я непоколебимо уверен в способности одного человека изменить ход истории. Сейчас этот человек – ты, а я тебе помогу. Не забывай, что ты выбрал меня, потому что захотел познакомиться с той твоей будущей инкарнацией, которая больше всего повлияла на историю твоих современников.

– Я того же мнения. Раз ты подсказываешь мне способ спасения памяти о моей цивилизации, то мне, наверное, надо к тебе прислушаться. В конце концов, желая встретить самое влиятельное из своих воплощений, я хотел научиться у него влиянию на мою эпоху.

Учитель истории потрясен зрелищем города доантичной эпохи. Его восхищают одежды и замысловатые прически женщин. Больше всего его привлекает природное благородство их безмятежных лиц.

Все эти люди выглядят такими спокойными, такими счастливыми. Это мир, не ведающий страха. Кажется, они озабочены одним – утонченностью удовольствия от жизни.

– Ты убедил меня, что нужно строить большой корабль. Я поговорил с человеком, лучше всех разбирающимся в морских судах.

– Он кораблестроитель?

– Это женщина по имени Нут. Я спросил ее, как построить самый большой корабль, где поместилось бы максимальное количество людей. Она объяснила, что в наш обычный челн не вмещается больше двух человек и что вообще он недолго продержится на воде.

– Какие они, ваши лодки?

– Это круглые деревянные плоскодонки.

– Как же они движутся?

– Их влекут дельфины. Когда кто-то хочет плыть в океане, он садится в такую, как ты говоришь, лодку, подзывает способом телепатии дельфинов, бросает в воду веревки, дельфины просовывают морды в петли и тянут. Но дельфины нам не служат, для них это просто развлечение, у них своя жизнь. Точно так же если бы дельфин попросил нас покатать его по суше, мы бы позабавились этим несколько минут, но быстро устали бы.

– Вы не пользуетесь парусами?

– Я даже не знаю, что это такое.

– Как же вы ходите далеко в море?

– Далеко? А зачем? Это опасно. Большие волны всегда опрокидывают наши челны. Вернуться потом вплавь бывает сложно, если не приходят на помощь дельфины.

– Невероятно: такие развитые искусства – и такие слабые технологии. Ни киля, ни руля, ни весел?

Атлант отрицательно мотает головой.

Это потому, что они не едят рыбу, и рыбная ловля им ни к чему. Покидать свой остров и открывать новые острова и континенты им без надобности, поэтому им не нужно совершенствовать свои утлые лодчонки.

– Если вы хотите пережить потоп, вам придется быстро развить мореходное искусство. Цель будет состоять в скорейшей постройке большого корабля удлиненной формы, с килем-противовесом, чтобы корабль был устойчивым в шторм, с мачтой и парусом, который поможет отплыть подальше от берега, с рулем для управления. К счастью, я плавал на кораблях за двести лет до нашей эры, а в теперешней жизни сначала, ребенком, строил макеты судов, а потом, взрослым, плавал на маленьких парусных яхтах.

– Все эти слова мне незнакомы, но я буду твоим усердным учеником, Рене. Полагаю, Нут с радостью узнает о мореплавании будущего. Знаешь, она проявляет большой интерес ко всему новому. Когда я рассказал ей о тебе, она сказала, что с радостью с тобой познакомится.

– Она поверила в грядущий потоп?

– Она видит пророческие сны. То, что я рассказал, совпадает с тем, что часто снится ей. Знаешь, она молода, но у нее развитая интуиция.

– Сколько же ей лет?

– Двести сорок пять.

– Прости?..

– Знаю, о чем ты думаешь: не она ли – героиня истории великой любви, которая мне суждена?

– Нет, у меня совсем другие мысли. Развей мои сомнения, Геб: сколько лет тебе самому?

– Восемьсот двадцать один.

Рене немеет и только таращит глаза.

Я не ослышался?

– Ты шутишь?

– Нет. А тебе сколько лет?

– Мне тридцать два года.

– Да ты младенец!

На лице Геба почти нет морщин, у него фигура сорокалетнего мужчины.

– Как вы умудряетесь так долго жить?

– У нас живут в среднем 900 лет, а у вас?

– 90.

Оба в ступоре от услышанного.

– В каком же возрасте ваши шестьдесят четыре мудреца?

– Шу 1031 год, все остальные тоже старше тысячи лет.

Рене пытается переварить эту информацию.

Библейские патриархи тоже были долгожителями. Адам якобы дожил до 930 лет, Мафусаил – до 969, Ной – до 950. Цифры, близкие к здешним. Наверное, мудрость и безмятежность атлантов проистекают из их долголетия. Если тебе 200 и больше лет, то все для тебя относительно, все не важно, ко всему можно относиться легко. Даже к потопу.

Он видит в глазах Геба такое же изумленное любопытство, какое чувствует сам.

Он думает, должно быть, что я потому такой нервный и неумный, что совсем еще ребенок и ничего не смыслю в жизни. Либо он принимает меня за незрелое существо, либо считает, что все люди будущего, чья жизнь будет, по его меркам, кратким мгновением, будут младенцами. Будущее будет принадлежать людям-младенцам.

– 821 год… Это невероятно! – недоверчиво бормочет Рене.

– Тебе правда только 32 года? – недоверчиво спрашивает его атлант.

Теперь Рене, глядящий на прохожих, понимает, почему видит так мало детей. «Стариков» так много, что ребятня по сравнению с ними – большая редкость.

Понимание чрезвычайно усложнено тем, что они великолепно выглядят, они в такой прекрасной форме, что невозможно поверить даже во вдесятеро меньший возраст.

Что бы я делал, если бы впереди у меня было 789 лет? Пересмотрел бы все фильмы, перечитал бы все книги, переслушал бы всю музыку, переспал бы с сотнями женщин, объездил бы все страны?

– Думаю, нас ждет еще много открытий друг о друге, – смиренно произносит Геб. – А пока нам с Нут необходимо узнать, как построить большие суда, чтобы спасти хоть часть нашего мира.

– Можете на меня рассчитывать. Я научу вас всему, что знаю о мореплавании и вообще о технологиях, которые помогут вам выжить при грядущей катастрофе.

– А я в ответ научу тебя пользоваться возможностями сознания для преодоления страха и недугов, для путешествий в пространстве, общения с другими формами животной и растительной жизни. Теперь мне понятно, что за такую короткую жизнь вы просто не успеваете овладевать силами собственного мозга.

Глядя на город и на его жителей, Рене восхищается ими еще больше, зная, что большинство людей в поле его зрения старше 500 лет.

– Тебе нравится Нут?

– Да, она не такая, как все.

– Вы влюблены друг в друга?

– Конечно. А ты, Рене, что сейчас происходит в твоей жизни?

– В настоящий момент я сижу в тюрьме по обвинению в убийстве. Если не считать этой мелкой подробности, у меня все в порядке.

– В тюрьме?

– Это место, куда сажают тех, кто ждет наказания за те или иные преступления.

– Преступления?

– Например, когда один человек убивает другого.

– Какая странная мысль, зачем это делать?

– Например, чтоб отнять деньги. Ах да, совсем забыл, у вас же нет денег. Ну, тогда чтобы отнять что-то еще, чем обладает другой.

– У нас никто ничем не обладает.

– Как я погляжу, я весь состою из рефлексов своей эпохи, где сплошь наказание, воздаяние, деньги, где вся жизнь пронизана жаждой того, чего нет, и страхом лишиться того, что есть.

– Обладание, судя по твоим речам, – это слабость боязливого ребенка, которому не хватает чувства безопасности, признания, внимания, ласки. Это стремление человека, живущего всего 90 лет. Если ты начнешь это понимать, то ступишь на верный путь.

– Признаться, я удивлен, что не чувствую того отчаяния, в котором должен был бы пребывать, учитывая то неудобное положение, в каком сейчас нахожусь.

Рене принимается учить Геба азам хождения под парусом, конструкции удлиненного челнока, киля, руля, мачты, паруса, использованию снастей и хождению по ветру.

Он водит рукой Геба, рисуя вместе с ним идеальный корабль, который вместил бы максимум людей. Они долго трудятся, пока не раздается голос:

– Ты там живой?

Рене кидается в дверь, бежит вверх по лестнице и…

44.

…приоткрывает занавес век, всплывая в своем пространстве-времени. Кто-то обращается к нему через дверь туалетной кабинки. Рене поспешно спускает воду.

– Простите, – говорит он надзирателю, – я уснул на унитазе. – Он трет глаза, зевает. – Который час?

– Полпервого. У нас не хватает людей. Девка из твоей камеры сказала, что ты засиделся в сортире.

Он возвращается в камеру и кивает проститутке в знак благодарности.

– Ты провалился в канализацию? – спрашивает она.

– Заснул на толчке, – повторяет он свою версию.

– Вид у тебя умный. За что тебя? Наркота?

– Убийство.

– На убийцу ты не похож, – говорит она.

– Спасибо. Вообще-то я учитель истории. А ты?

– Я завалила выпускной экзамен, – избегает она прямого ответа. – История ни при чем, меня подкосила философия. Тема была: «Может ли человек быть счастливым?» Я ответила в том смысле, что все зависит от женщины. Но юмор не считается формой философии. По-моему, напрасно. В общем, так обозначилось мое призвание: теперь, даже без диплома, я осчастливливаю мужчин, а они, не обращая внимания на мою неудачу на экзамене, меня благодарят и вознаграждают. Бывали среди моих клиентов и преподаватели философии. Не сказать, чтобы они считали меня плохой ученицей.

Она хохочет над собственной шуткой и продолжает:

– Проблема мужчин в том, что они сами не знают, чего хотят. Что-то заимеют – жену, скажем, – и тут же подавай им другую, чтобы совсем не была похожа на эту.

Это напоминает Рене речи Опал о профессии психоаналитика.

– Знаешь, чаще всего моим клиентам не до секса. Им бы поговорить. – Она смеется. – От меня они ждут, чтобы я была просто женщиной, которая их слушает и не упрекает, как мамаша или стерва-жена. Бывает, час сижу с клиентом, а он плетет мне про шлепок, полученный от мамочки в пять лет. Травма у него, понимаешь ли! Я обхожусь дешевле психоаналитика.

– Почему ты не спишь?

– Бессонница. Это из-за ночной работы: организм перестал понимать, когда ему спать, когда бодрствовать.

Она снова принимается ожесточенно жевать жвачку. Он ложится. Проститутка подсаживается к нему.

– Видал этих уродов? Никогда не стала бы пить и ширяться. Где их самоуважение?

Рене показывает жестом, что хочет спать.

– Почему ты убил человека?

– Самооборона, – отвечает он уклончиво.

– Мне тоже иногда хочется убивать, тоже приходится обороняться, но до такого я еще не доходила. Всегда что-то останавливает.

Даст она мне поспать?

Она громко чавкает жвачкой.

– А вас, господин учитель истории, по ходу, ничего не остановило?

– Он был скинхедом, ему понадобились мои деньги. Он хотел пырнуть меня кинжалом. Теперь все это не важно, приговорят так приговорят. Все происходящее с нами нам же на благо. Мы сами выбираем, как жить. Колода на руках, как хочешь, так и ходи.

– В моей жизни одна неполадка – сон. Ужасно хочется уснуть. Может, как-то поможешь?

Попробовать ее загипнотизировать?

– А что, попытаюсь. Могу попробовать тебя загипнотизировать, хочешь?

– Я готова.

Надо делиться полученными дарами.

Он решает снова применить технику «3+1». Он уже сообразил, что к ней прибегают коммивояжеры, чтобы потенциальные клиенты не выставляли их за дверь.

– Закрой глаза.

Она опускает веки, но тут же опять поднимает.

– Ты не спрашивал, но все равно, меня зовут Сесилия.

Она растягивается на лавке.

– Теперь я тебя слушаю.

– Закрой глаза, дыши медленно.

Она подчиняется.

– Расслабься. При каждом вдохе ты чувствуешь все больше расслабления.

Молодая грудь медленно поднимается и опускается.

Три просьбы исполнены. Очередь четвертой.

– Приготовься уснуть. Сон будет долгим и целительным. Отличный сон, полный приятных сновидений. Представь место, где тебе хорошо, где все навевает сон. Выбери свою любимую обстановку: пляж, горы, сад.

Она корчит рожу и открывает глаза.

– Не пойдет, я представила морду моего бывшего, он, знаешь ли, меня поколачивал.

– Извини.

– Ладно, чего там. Все равно спасибо. Приятного отдыха. Спокойной ночи, я больше тебя не потревожу.

По крайней мере, я попытался. Теперь я знаю, что гипноз не универсален.

45.

«Мнемозина». История гипноза

Древнейшие следы применения гипноза обнаружены в шумерской цивилизации, им более 3500 лет.

Шумеры называли эту практику «врачеванием словами». Они описывали три уровня погружения больного в гипноз, расслабляющие, а потом исцеляющие его.

У египтян были «храмы сна», где жрецы шептали на ухо спящим пациентам.

Позже Сократ, прозванный «усыпляющим души», словесно погружал своих учеников в глубочайшие слои их подсознания.

Во времена Людовика XVI австрийский врач Франц Антон Месмер, практиковавший в Париже, устраивал пациентам коллективные сеансы и имел большой успех в салонах. Он верил в некую универсальную влагу, благодаря которой люди взаимодействуют как между собой, так и с остальным живым миром. По его теории причиной болезней была плохая циркуляция этой влаги. Таким способом он врачевал композиторов Моцарта, Гайдна, Глюка, маркиза де Лафайета. В 1784 году Людовик XVI назначил для изучения метода Месмера две комиссии из членов Королевской академии наук. Обе заключили, что он шарлатан, пользующий наивностью своих пациентов.

Только в 1870 году врач Жан Мартен Шарко, заведующий отделением в больнице Сальпетриер, снова прибег к этому методу в научных целях, для лечения эпилепсии и истерии. Работы Шарко получили признание у коллег. Среди его учеников был Зигмунд Фрейд, понявший, что гипноз – не способ исцеления, зато полезный инструмент диагностики.

В 1890 году русский ученый Иван Павлов открыл принцип условного рефлекса, связь между внешним стимулированием и физиологической реакцией.

Наибольшей известностью пользуется опыт над собаками, у которых происходит слюноотделение по звонку, ассоциирующемуся с кормлением: это и есть знаменитый рефлекс Павлова.

Спустя двадцать лет американец Милтон Эриксон предложит смягченный вид гипноза – самогипноз. Так пациенту предложат лечиться самому. Гипнотизеру останется только функция сопровождения.

46.

Первая ночь в каталажке проходит лучше, чем Рене мог предположить. Просыпается он от храпа Сесилии, заглушающего храп пьяницы. Надзиратель отпирает дверь камеры.

Рене Толедано? К вам посетитель.

Он встает и идет за человеком в форме в кабинет лейтенанта Разиэля. Там сидит женщина.

– Элоди! Что ты здесь делаешь?

Они обнимаются.

– Сказано тебе, я друг, я никогда не брошу тебя в беде, Рене.

– Ты пришла меня освободить?

– Нет, перевести в психиатрическую лечебницу. Я предприняла необходимые шаги и добилась результата.

Он непонимающе расширяет глаза. Она показывает жестом, что все под контролем и что он должен ей довериться. Они выходят, сопровождаемые полицейскими. Остается дождаться у выхода машины, которая заберет Рене.

– Одна моя подруга детства – адвокат, – объясняет ему Элоди. – Я позвонила ей и все рассказала: что ты не можешь нести ответственность, потому что травмирован неудачным гипнотическим сеансом. Мы стали вместе искать выход. Она нашла судью, согласившуюся выслушать ее аргументы. Ее предложение – не сажать тебя в тюрьму, а понаблюдать за тобой в медицинском учреждении.

– И судья с ней согласилась?

– Сначала она поговорила со мной. Я подробно рассказала, что произошло в «Ящике Пандоры». Она потребовала дополнительного расследования. Адвокат предоставила ей видеозапись из зала, твой сеанс гипноза. На ней отлично видно, что ты в истерике, кричишь, бежишь с баржи, как черт от ладана. Она заключила, что ты находился «под воздействием». Выдвинута версия психического потрясения. Суда не избежать, но на нем нетрудно будет настоять на том, что ты действовал в невменяемом состоянии. До суда ты будешь находиться в психиатрической больнице, там тебя постараются вылечить.

– Что за больница? Святой Анны?

– Марселя Пруста. Эта новая сверхсовременная лечебница, ее специализация – нарушения памяти. Ты будешь под надзором, но другая моя знакомая – она как раз там работает – постарается, чтобы тебе уделили особое внимание.

– Что там будут со мной делать? Подвергнут психологическому исследованию, чтобы понять, могу ли я контролировать свои действия?

Элоди старается отвечать самым бодрым тоном:

– Там устранят произошедший у тебя психический сбой. Сотрут так потрясшие тебя ложные военные воспоминания и весь остальной бред. После этого ты станешь таким, как раньше. Ты выздоровеешь.

Эта перспектива вдохновляет его меньше, чем она ожидала. Тем не менее он не сопротивляется, когда полицейский сажает его в машину, где уже сидят двое в форме. При помощи сирены машина продирается сквозь парижские пробки.

Прохожие медленно бредут по серому городу, поливаемые дождем, под раскрытыми зонтами, похожими на черные цветы.

Что гласит формула Геба? Что все происходит с нами для нашего же блага. Что ж, проверим.

47.

– Расскажу вам хороший анекдот.

Такие вступления не предвещают ничего хорошего.

– Уверен, вам понравится.

Сомневаюсь.

– Жена просит мужа вынести вечером мусор. В двери квартиры внизу он видит красавицу соседку, босиком, в халате. Та окликает его: «У меня в ванной перегорела лампочка, не поможете?» Он меняет лампочку. Она в знак благодарности наливает ему рюмку, потом сбрасывает халат, остается голой и манит его в спальню. Они до изнеможения занимаются любовью, после чего он засыпает. Проснувшись, он в ужасе видит, что прошло два часа, просит у женщины синюю тушь для глаз и мажет ею пальцы. Жена встречает его у двери: «Издеваешься? Два часа на вынос мусора? Где ты пропадал?» Он отвечает: «Внизу меня подстерегла соседка в халате, она попросила поменять ей лампочку, потом мы выпили, она скинула халат, мы занялись любовью, она меня замучила, ну, я и уснул». Жена хватает его за руку. «Что за сказки? Думаешь, я слепая? У тебя все руки в синем мелу. Опять гонял с дружками в бильярд!»

Мужчина в белом халате сам смеется над своим анекдотом.

Золотые правила юмора: 1) не предупреждать, что будет смешно; 2) в конце не смеяться; 3) не говорить, что было смешно. Что за психиатр, не знакомый с азами психологии?

Рене не может оторвать взгляд от таблички на кармане белого халата: «Доктор Максимилиан Шоб».

Где-то я уже слышал эту фамилию.

За спиной врача полки, на них колбы с плавающими в желтоватой жидкости человеческими мозгами. В полицейском участке, даже в камере для задержанных, окна были без решеток, а здесь окна зарешечены, да как!

– Сами видите, в правду порой невозможно поверить, а правдолюбцы чаще всего слывут лжецами.

Кому вы это рассказываете…

– Уверен, когда вы сообщили в полиции вашу «истинную» версию событий, вам не поверили. Действительность настолько безумна, что ее невозможно принять за правду. В действительности все парадоксально: родители не любят своих детей, солдаты не любят войну, полицейские – гангстеры, преподаватели – невежды, политики думают только об обогащении, психоаналитики – неврастеники, психиатры – сами психи. Скажешь – никто не поверит.

«А еще регрессивные гипнотизерши сами ни разу не бывали в своих прошлых жизнях», – мысленно дополняет Рене этот список оксюморонов.

– Поэтому мы, «серьезные» психиатры, пытаемся, шаря в джунглях человеческого разума, отличить там правду ото лжи. Я часто помогаю полицейским на допросах. Самое удивительное, что иногда подозреваемые так убеждают себя в собственной лжи, что даже детекторы оказываются бесполезными.

Рене читает этикетки на колбах с мозгами: фамилии, даты, часто недавние.

– Как же установить истину? Как узнать, кто врет? Скажу без хвастовства, что достиг в этом неплохих результатов. 80 % успеха! Знаете почему? Потому что я в курсе всех открытий в области изучения мозга, и особенно памяти. Это я к тому, что вы в хороших руках. Я сделаю все, чтобы вас вылечить. Хотите вы этого или нет, но, уж поверьте, благодаря мне вам полегчает.

Всем своим видом человек в белом халате выражает приветливость и убежденность.

Предварительная обработка. Он хочет убедить меня в победе, еще не начав боя. Не нравится мне этот тип.

– По словам Элоди, ваша проблема – гипнотическое внедрение, сначала травмировавшее вас, а потом доведшее до убийства. Бездомного, кажется. Потом вы напали на ученика. Все это – из-за мысли-паразита. Ложное воспоминание – мне это очень интересно, – всплывающая «прошлая жизнь»!

Он произносит это словосочетание с наслаждением, чуть ли не причмокивая.

– Обожаю! А вы везунчик, вы попали к специалисту не просто по воспоминаниям, а по стиранию ложных воспоминаний. Поверьте, здесь творят чудеса.

Кабинет и колбы с мозгами озаряет вспышка молнии. За ударом грома следует взрыв безумного хохота пациента, содержащегося где-то неподалеку. Рене невольно ежится.

Непонятно, где метеорологи разглядели солнечную погоду…

Он уже вспомнил, где слышал имя Максимилиана Шоба.

Так звали психиатра Элоди, вылечившего ее от анорексии внушением ложной памяти о домогательствах.

Он забивается глубже в кресло. Максимилиан Шоб берет папку с надписью «Рене Толедано» и читает, вдохновенно кивая.

– Если вы намерены накачать мою голову враньем и таким способом вылечить, то учтите, я в курсе ваших методов.

– От Элоди?

Доктор Шоб в прекрасном настроении.

– Это правда, – начинает он, сплетая длинные пальцы, – у нас с мадемуазель Теске был, что называется, период «взаимного познания». И все же, можете не сомневаться, я ее вылечил. Если бы не я, лежать бы ей сейчас под шестифутовым слоем сырой земли. Вам известно, что она оказалась у меня после трех попыток самоубийства? Ее родители были в отчаянии. Гибель пожилого дядюшки стала платой за спасение ее молодой жизни. Я не считаю себя виноватым, меня не предупредили, что у него бывали проявления маниакально-депрессивного психоза. Я не могу исцелить сразу всех.

Он снова весело смеется.

Учитель истории встает и идет к двери, но стоящий за ней санитар с телосложением борца ловит его и заставляет снова сесть.

– Требую встречи с моим адвокатом, – говорит Рене.

– Понимаю ваши сомнения, мсье Толедано. Больные всегда страшатся выздоровления, болезнь им мила. Некоторые хромые не желают нормально ходить. И вообще, история прежней жизни – это весьма увлекательно.

По коридору снова прокатывается смех безумца, потом его заглушает удар грома. Смех Максимилиана Шоба призван, кажется, перекрыть гром.

– Кто из нас не придумывал себе прошлые жизни? Взять хоть меня: в прежних жизнях я представляю себя знаменитым спортсменом. Скорее всего, теннисистом. Не исключается также воин или первопроходец.

Я бы добавил клоуна.

– Я не желаю здесь оставаться, – заявляет Рене.

– Предпочитаете тюрьму? Бросьте, мсье Толедано, поверьте, после моего лечения все наладится.

Метод Куэ для недоумков. После «не так ли?» у Опал и у полицейского – теперь эти его «поверьте»! Цель – побудить к подсознательному согласию. Это как три червовые дамы в карточной колоде: в конце концов приносит результат.

– Надеюсь, после наших сеансов вы выйдете посвежевшим и сможете успешнее преодолевать неприятности вашей учительской жизни. Поверьте, мне все чаще приходится иметь дело с людьми вашей профессии. Бедняги, им здорово достается. Это занятие уже не назовешь престижным. Можно даже назвать его неблагодарным. Чтобы терпеть детей, нужны железные нервы. Лично у меня их нет, и я не хочу их заводить.

Моя работа мне нравится, а этот тип – нет.

– Считайте, что мы будем вместе трудиться ради вашего блага, чтобы предоставить вашему адвокату аргументы, оперируя которыми он добьется вашего освобождения.

Но Рене непоколебим.

– Как я погляжу, вас терзают сомнения, мсье Толедано? Это так?

Доктор Шоб встает и прохаживается по кабинету, приглаживая падающую ему на лоб длинную светлую прядь.

– Полагаю, вы вправе потребовать объяснений. Хотите их получить?

– А у меня есть выбор?

Повезло же попасть к болтуну, соскучившемуся по слушателям…

Человек в белом халате достает из ящика стола резиновый мозг размером с крупный арбуз.

– Сейчас я вам объясню, как работает память.

Он гладит розовый арбуз.

– Органы чувств – зрения, слуха, осязания, обоняния, вкуса – снабжают мозг информацией в виде слабых электрических импульсов.

Прежде чем продолжить, он убеждается, что слушатель ни на что не отвлекается.

– Потом импульсы распределяются. Изображения идут из затылочной доли, звуки и речь перерабатываются в височной доле, которая, как явствует из названия, расположена в области висков, движения и касания – в лобной доле.

Рене невольно заинтересовывается. Шоб, видя изменение в его настроении, воодушевляется.

– Раньше думали, что в мозгу есть специальное место, где собирается вся эта информация, подобие жесткого диска, на который записываются все подлежащие запоминанию данные. Сегодня мы знаем, что информация рассеивается и хранится всюду, поэтому при отказе какой-то области мозга эстафету подхватывает другая.

Рене замечает кое-что новое: черные сушеные головы на полке.

Доктор Шоб – сама любезность, ему доставляет удовольствие описывать свое ремесло.

– С чем это сравнить? Наш разум – как лес. Добавить туда информацию – все равно что посадить дерево, растущее и увеличивающее растительную массу. Деревья – это нейроны с информацией. Например, ассоциация между именем Элоди, ее обликом и номером телефона – как дерево. Прийти к нему можно разными дорожками, они называются «духи», «голос», даже «пейзаж». От качества этих дорожек зависит, доберетесь вы до деревьев-нейронов или нет… От дорожек в лесу – широких и узких, длинных и не очень – зависит, получите ли вы информацию. Когда без этой информации можно обойтись, едва заметная дорожка исчезает, дерево перестает расти, чахнет и в конце концов засыхает. Воспоминание пропадает.

Он кладет ладонь на пластмассовый мозг, как будто это целая планета, поросшая мхом.

– Но, поверьте, никакая информация не исчезает из мозга полностью. Некоторые посеянные зернышки не прорастают, некоторые деревца перестают расти, но все остается. Просто идущая туда дорожка больше не используется, и ее становится трудно отыскать.

Он проводит ногтем по искривленным извилинам полушарий.

– А есть еще долговременная память. Это широкие трассы, ведущие к укоренившимся, высоким, раскидистым деревьям. Ширина же дороги и прочность корней дерева определяются простой вещью…

– Эмоцией? – подсказывает Рене.

Шоб кивает со смесью удивления и восхищения:

– Именно! Эмоцией, связанной с дорогой или с деревом. Почему эта больница носит имя Марселя Пруста? Потому что этот писатель лучше всего проиллюстрировал ту научную мысль, что память – это эмоция. Эмоция, вызванная несварением от печенья «Мадлен», вызывает образы, звуки, запахи, вкусы.

Ого, это долгая история. Я понял.

Рене вздыхает, показывая, что ему надоел этот непрошеный урок.

– Я намерен предложить вам в качестве лечения удаление из вашего мыслительного леса сорняков, колючек, крапивы, которыми заросли ведущие к деревьям дорожки. Я прибегну к гербициду, который превратит этот ваш лес в сад с чистыми артериями – толстыми надежными нейронами, обеспечивающими быстрый доступ ко всей полученной информации. Если мое лечение удастся, вы забудете всю ложь и весь бред о ваших прошлых жизнях.

Это не то, чего хочу я. Далеко не то.

– Вы станете жить в настоящем. Все, что вы посадите, будет расти лучше. У вас будет превосходная память. Вы будете помнить мельчайшие радости существования, лица всех людей, которых встречали, все запахи мира, голоса, музыку, все прочитанное, все просмотренные фильмы и даже номера телефонов примерно полусотни друзей.

Он предлагает переформатировать мой мозг, как жесткий диск, и установить в нем новые программы. Я делал так со своим компьютером, но для головы это не годится. Мне дороги некоторые старые файлы.

Рене перестает слушать.

Чем больше он болтает, тем крепче мое убеждение, что никто не знает, где хранится информация. Неизвестно, почему она остается или исчезает. Все эти теории о гиппокампе, эмоциях, височных долях – чепуха для впечатлительных невежд. Это как в исторической науке: есть официальные ученые, уверенно навязывающие свои взгляды. Такие вот доктора шобы стремятся во что бы то ни стало поразить любопытных. Но человеческое сознание сложнее, чем ему хотелось бы. Если оно подобно лесу, то тому есть причины. Лес – это взаимодействие всех растений, в саду каждое растет само по себе. Природа делает выбор не в пользу ясности и чистоты. Что касается моего опыта с гипнозом, то он показывает, что под поверхностью есть нижний слой – целый лес, даже несколько лесов. Я – лазанья из ста одиннадцати слоев памяти.

Рене Толедано смотрит на доктора Шоба, он его не слушает, а видит только мимику и взгляды, как при выключенном звуке.

У каждого из нас есть тайна. Что за тайна у тебя, доктор Шоб? Что такое твой кусочек испорченного сыра в подвале? Готово, сам вопрос подсказывает ответ. Ты коротышка, потому и хочешь управлять теми, кто выше тебя. Вот и весь твой секрет. Ты – ребенок, над которым издевались в школе те, кто повыше, и который сказал себе: «Однажды я за себя отомщу». Ты стал психиатром, чтобы воздействовать на хрупкие души, которыми легко манипулировать. Женщины с анорексией или булимией будто специально для тебя созданы. Это компенсирует твой комплекс неполноценности. Ты работаешь в больнице, чтобы во имя науки помыкать теми, кто выше тебя.

Рене Толедано смотрит через плечо врача в зарешеченное окно.

Снаружи не прекращается дождь.

Докопаться до подпочвенных слоев леса – большое везение.

Он опускает веки. Звуковое пространство заполнено голосом ученого, а он в это время видит Мем-сет, розовый город-цветок, Мем-сет с шестью широкими улицами, где гуляют спокойные, красивые, улыбающиеся, безмятежные женщины и грациозные кошки. Он видит город-сказку с подвесными садами, широкие террасы домов, полные цветов, плодов, бабочек и птиц. Видит лицо Геба, твердящего «ничего, не беда», «все происходит для нашего блага». Видит руку Геба, рисующего под его подсказки чертеж корабля, способного спасти атлантов от потопа.

– …вы меня слушаете, мсье Толедано? Похоже, вы витаете в облаках.

Он со вздохом перенастраивается на зрительную и звуковую информацию, поступающую напрямую.

– Так я и говорю, здесь у нас успешно разработано новое лечение, способное творить чудеса. Оно избавит вас от мыслей-паразитов, от репейника и крапивы, заполонивших дорожки в лесу вашего мозга. Если хотите, можно начать уже сегодня вечером. После этого, поверьте, вы пойдете на поправку. Еще скажете мне спасибо.

Этому не бывать.

– Элоди сказала, что вы вообразили себя атлантом. Отлично, вам повезло, вы у нас здесь не один такой. Можете сегодня с ними отужинать. Я распоряжусь, чтобы всех атлантов усадили за один стол. Сможете вместе полакомиться… рыбкой.

Он хихикает, довольный своей шуткой.

Не нахожу в этом ничего смешного.

– Учтите, как друг Элоди, а она мне дорога, вы получите эксклюзивное обслуживание: шикарную собственную палату и мое внимание. После прополки ваше сознание обретет полную ясность.

48.

Больница Марселя Пруста похожа на лицей Джонни Холлидея. Такие же бетонные стены, тот же линолеум на полу, широкие окна с толстыми стеклами, граффити с призывами к насилию, убийствам, разрушению общества. Все встречные курят, включая санитаров, как будто запрет курения в общественных местах здесь воспринимается строго наоборот.

Разница между больницей и лицеем сводится к оформлению входа. Вместо рокера с электрогитарой здесь торчит писатель с закрученными усами и с пирожным в руке. На постаменте вместо строчки из песни «Я читаю» процитирован Пруст: «Чтобы выносить действительность, мы все должны лелеять в себе некоторое безумие».

Рене входит в оранжево-белую столовую. Сначала он путается, садясь то за столик к Наполеонам, то за столик к Иисусам, потом пытается завладеть отдельным столиком, подальше от других больных, но подходит санитар со словами:

– Здесь сидят поклонники сатаны, скоро они соберутся. В полнолуние они бывают агрессивными, и те, кто не принес официальной присяги дьяволу, могут от них пострадать. Чувствую, это не ваш случай, так что не советую здесь оставаться.

Бывший учитель истории хватает свой поднос.

– Куда мне пересесть?

– Как ваша фамилия?

– Толедано. Кажется, доктор Шоб уже приписал меня к столику.

Санитар проверяет по списку.

– Ага, вот вы: «атлант». Так бы и сказали. Идемте, Атлантида вон там. Понятно, почему вы их не увидели, они сторонятся остальных.

Атлантов трое: двое мужчин и женщина. Рене робко здоровается и подсаживается к ним.

– Вы из какого города Атлантиды? – тут же обращается к нему с вопросом пухленькая дама.

Вряд ли они знают про Мем-сет.

Он не готов отвечать. Тогда к соотечественнице присоединяется мужчина с длинными седыми волосами:

– Раз вас посадили к нам, значит, вы тоже атлант.

Третий, худющий, наполняет его стакан.

– Не стесняйтесь, здесь единственное место в целом свете, где можно смело заявить о своем атлантическом происхождении.

Рене молча ест.

– Вы так и не ответили. Вы откуда?

– Из столицы, – неохотно цедит он.

– Из Атлантиса?

– Столица называется не Атлантис, – хмуро бормочет Рене. – Это город Мем-сет.

– И что же вам о нем известно, мсье Всезнайка?

Еще суток не прошло после моего последнего визита туда.

– Слово «Атлантида» придумал Пифагор, за ним его повторил ученик Пифагора Критий, потом был Платон. Это греческое слово. С какой стати, спрашивается, этим людям говорить по-гречески? У них должен был быть собственный язык.

Женщина считает необходимым сказать свое слово:

– Я знаю правильное название столицы Атлантиды: Крабуньяк. Даже два Крабуньяка: Крабуньяк-виль и Крабуньяк-пляж. Между ними была дорога, часто загруженная.

Рене тяжело вздыхает и продолжает есть.

– Ты, новенький, чем занимался, когда был атлантом? – интересуется женщина.

Он продолжает есть. За него отвечает длинноволосый седой мужчина:

– Я был ответственным за путешествия. Там путешествовали запросто, по щелчку пальцев: раз – и оказался там, где хочешь. Телепортация! Я устраивал путешествия детям. Главным было сосчитать их сначала и потом. Если я кого-то недосчитывался, мне устраивали нагоняй.

– А я лечила людей специальной палочкой. Одно прикосновение – и человек здоров.

– А я управлял лазером. Там была башня, с нее бил мощный лазерный луч, это была лучшая защита от нападений врагов.

Я сошел с ума? Нельзя исключить и такую гипотезу. Научившись любить себя, я стал терпимее к собственным причудам.

Он закрывает глаза и видит террасу, где происходил последний разговор с Гебом. Он не может забыть картины города.

Если предположить, что все это – плод воображения, то откуда взялись столь четкие картины Атлантиды и атлантов? Откуда все эти подробности: одежда, образ жизни и ее продолжительность, эпоха их существования?

Личность Геба отличается от моей. Он неизмеримо лучше меня. Нигде в моем прошлом не найти и малой доли его мудрости.

– Нет. Не было ни войн, ни врагов, – возражает Рене, откладывая приборы.

Трое других больных напрягаются.

– Вы-то откуда знаете? – спрашивает худющий, от тика у него кривится рот.

– Воевать было не с кем. Остров был полностью изолированным.

Боже, я пытаюсь увещевать безумцев в дурдоме. До чего я докатился!

– Никаких лазеров там не было, потому что у атлантов не было потребности в изощренных технологиях. И в медицине не нужны были никакие волшебные палочки, хватало здорового питания и образа жизни, чтобы всегда пребывать в добром здравии.

– Думаю, мы жили в разных городах, – резюмирует со знанием дела женщина.

– Столица называется Мем-сет, остров – Ха-мем-птах.

– Кем он себя возомнил? – возмущается женщина.

Тем, кто действительно там побывал и спорит с сумасшедшими, вообразившими, что там были.

Раздается громкий крик. Рене оглядывается, но атлант справа шепчет ему на ухо:

– Это Жанна д’Арк, каждый вечер одно и то же. Обжигается супом и обвиняет в этом всех вокруг.

Оставив свой ужин недоеденным, учитель истории встает, вежливо прощается с остальными атлантами и уходит к себе. В его комнате висит еще одна цитата из Марселя Пруста: «Человек – существо, не способное выйти за пределы собственного «я» и знающее только себя. Говорящий противоположное лжет».

49.

Главное – ничего не забыть.

За неимением смартфона Рене Толедано прибегает к листку бумаги и карандашу. Он максимально подробно переносит на бумагу свои воспоминания о посещении Мем-сета и о беседах с Гебом.

Записывать для укрепления памяти, не обращая внимания на бред других пациентов. Записывать, чтобы окончательно не сойти с ума.

20:20, до встречи с Гебом три часа.

Он готовится. В его просторной палате психиатрической лечебницы стоит телевизор. Включив его, он попадает на метеосводку: ввиду непрекращающегося дождя поднялся до опасной отметки уровень воды в Сене. Ведущая вспоминает прошлогоднее наводнение, когда вода закрыла ноги статуи зуава на мосту Альма. По ее словам, теперь этот уровень превышен: многие километры речных берегов затоплены, о наводнении сообщают из многих населенных пунктов вдоль реки. «Ждет ли нас потоп в этом году?» – спрашивает ведущая в конце.

Он выключает телевизор, чувствуя растущую тревогу. Внезапно он слышит вопль. Так кричат не в бреду, а от острой боли. Дверь его палаты не заперта. Он высовывает голову в коридор и слышит второй вопль, не менее страшный, чем первый, резко отличающийся от блеяния остальных больных.

Не знаю, как это получается, но я могу различать типы криков. Это – крик подлинного страдания.

Пользуясь тем, что все пациенты еще на ужине, он осторожно идет по коридору к тому месту, откуда все время несется крик. Так он оказывается на лестнице, ведущей в подвал, в самом подвале. Длинный подземный коридор упирается в дверь, из-под которой выбивается желтый луч света. Чем ближе он подходит к этой двери, тем громче становится крик.

Он приоткрывает дверь и видит следующую картину. Справа сидит на высоком табурете доктор Максимилиан Шоб, напротив него сидит в кресле, похожем на стоматологическое, женщина в халате пациентки с надписью «больница Марселя Пруста». Ее запястья и щиколотки стянуты тугими ремнями. Слева широкоплечий санитар, выполняя указания врача, настраивает видеокамеры.

В руках у доктора Шоба груша с красной кнопкой, посылающая электрические импульсы. Нажатие на кнопку – и женщина подскакивает, изгибается в своих путах от боли и издает вопль.

Этого не может быть.

Понять, что здесь происходит, несложно: он стал свидетелем пытки, которой врач подвергает пациентку. Сеанс фиксируется и транслируется, судя по изображению здесь же на экране, другим людям в белых халатах.

Шоб занимается дистанционным обучением?

Рене в оцепенении глазеет на женщину, пытающуюся вырваться из тугих ремней.

Может, это любители подглядывать, которые платят за возможность насладиться чужими мучениями?

Он присматривается к психиатру.

Ему нравится пытать.

Дверь, которую он удерживает ногой, издает скрип. Психиатр и санитар оборачиваются и видят его.

О нет!

Учитель истории удирает со всех ног, взбегает по лестнице, лавируя между больными и санитарами, и замирает перед толстой стеклянной дверью. Эту дверь контролирует старушка, занятая вязанием и просмотром сериала. Мельком глянув на Рене, она презрительно вздыхает. Рене бьет в стекло кулаком.

Поздно, на него уже кидается свора санитаров. У них мертвая хватка. Они волокут его назад, в подземный коридор, и кидают в тесную, обитую толстым поролоном камеру, где ничего нет, кроме койки, раковины и унитаза.

Ожидание оказывается недолгим. Входит Максимилиан Шоб, утирающий со лба пот. Его сопровождает детина-санитар.

– Очень жаль, – произносит он. – Я надеялся, что мы станем друзьями, хотя было предчувствие, что будет нелегко. Но нет худа без добра: то, что вы увидели, ускорит начало применения к вам моего специального метода. Он называется «электротерапия». Я воздействую на гиппокамп, где, как вам известно, заключена долговременная память. До XVII века считалось, что память хранится в сердце, ведь эмоции мы испытываем там. Но нет, все происходит в двух завиточках в центре мозга. На них я и подействую, чтобы вас вылечить.

– Я поразмыслил. Лучше уж в тюрьму.

Психиатр хохочет.

– Вижу, вы тоже шутник. Но это ничего не меняет, вылечить вас – мой долг, и я от него не уклонюсь, даже если придется действовать вопреки вашей воле. Мое лечение можно сравнить с более понятной вещью – перезагрузкой. Сами знаете, это когда машину выключают и включают снова, чтобы все встало на место. Как говорят компьютерные мастера, первое средство при неполадках – перезагрузка.

50.

«Мнемозина». Гиппокамп

У нас есть два гиппокампа, расположенных в центре полушарий мозга.

Их можно сравнить с жестким диском компьютера: они предназначены для длительного хранения данных.

Доступ к этой информации обеспечивается нейронами коры.

Временная амнезия вызывается неполадками с доступом к информации в гиппокампе. Сама информация никуда не девается, но мозг разучивается ее извлекать.

Стресс и травмы разрушают клетки гиппокампа, в них возникают крохотные отверстия.

Одним словом, чем сильнее человек нервничает, тем больше напрягает свой гиппокамп и тем хуже вспоминает. Это увеличивает опасность временной амнезии и болезни Альцгеймера.

51.

Он извивается в кожаных петлях, стянувших запястья и лодыжки.

– Вы мне симпатичны, мсье Толедано, поэтому первый сеанс я начну с анекдота. Если вы ждете рассказа о сумасшедших, то напрасно: он будет о психиатрах. Это оригинальнее и должно вам понравиться.

Как будто у меня есть выбор.

– Два психиатра обсуждают способы воздействия на нестойкие умы. Один говорит: «Вот ты считаешь себя сильным, а я легко могу тобой манипулировать. Поспорим, что я смогу заставить тебя сказать слово «красное». – «Давай поспорим», – говорит другой. «Какого цвета небо?» – «Синее». – «Вот видишь, я заставил тебя сказать «синее». – «Но я думал, что мы поспорили про «красное». – «Вот ты и сказал «красное».

Опять он кудахчет над собственной шуткой.

Спасите!

– Меня терзают сомнения. Не уверен, что мой юмор вам по душе. Знаете, помимо терапевтического назначения нашей беседы, мне хочется добиться в наших отношениях полной искренности. Поэтому я бы попросил вас говорить, когда шутки не вызывают у вас смеха. Я не обижусь.

Если потянуть сильнее, я, пожалуй, высвобожу левую руку.

Психиатр увлекается:

– Юмор – вещь субъективная. То, что смешно одному, необязательно смешно другому. Поверьте, найти универсальную шутку – задача на века. Для психиатра это вызов.

Он готовит свой прибор с грушей и с красной кнопкой.

– Для смешного перехода предлагаю вам спор: вы ни за что не скажете слово «красное».

Он смеется, ему вторит санитар.

– Вот и расслабились, теперь перейдем к серьезным вещам. Начнем с диагноза. Не хочется вас огорчать, но вы шизофреник. Это значит, что ваше сознание отрезано от действительности. Не постоянно, конечно, но достаточно часто, чтобы вы представляли опасность для остального общества. Придется вас лечить. Это необходимо, чтобы защитить других, а также вас от вас самого. Вам повезло: 95 процентов шизофреников, прошедших через мои руки, полностью вылечились.

Какого ответа он от меня ждет? «Шикарно, вы меня ободрили»?

Зато у санитара восхищенный вид: можно подумать, цифра впечатлила его самого.

– Чувствую, вы настроены скептически. Предоставлю вам кое-какие дополнительные сведения. Возьмем пережитое вами в Атлантиде. У вас ощущение, что все это было, а другие атланты, с которыми вы ужинали, – психи. Я не ошибся?

Не ошиблись.

– Это известное явление, называется «парамнезия». Означает «воспоминания, не соответствующие действительности». Они сопровождаются ощущением деперсонализации. У человека впечатление, что он покидает свое тело и становится кем-то другим. Признайтесь, это именно то, что чувствуете вы.

Куда он клонит?

– Это сопровождается дереализацией: у вас сомнения, что ваши переживания существуют на самом деле. Сама ваша личность уже не под сомнением, как при деперсонализации, сомнению подвергается мир вокруг вас. Наверняка вы уже задавались вопросом: где доказательства, что все меня окружающее – не иллюзия? Может, я нахожусь в видеоигре, где можно возвращаться вспять, начинать сначала, менять оформление и действующих лиц?

Он прав, это именно то, что я чувствую. До чего мерзко, когда самый отвратительный на свете субъект сообщает такие важные вещи в наихудший момент.

– И, наконец, вопрос: в чем я на самом деле уверен?

Я уверен, что ты сукин сын.

– Писатель-фантаст Филип К. Дик писал: «Реальность – это то, что продолжает существовать, когда в это перестают верить». Это означает, что мы живем в мире, где верим в свое существование, представляя того, кем себя воспринимаем, в окружении людей, с которыми мы якобы беседуем. Собственная личность – не более чем цепочка воспоминаний, которые можно менять. Знаете ли вы, что чем чаще обращаться к какому-то воспоминанию, тем сильнее оно искажается?

Нет, этого я не знал.

– Воспоминания изнашиваются, как виниловые пластинки. Вот я и спрашиваю: как можно доказать, что в этот момент мое присутствие здесь, боль, которую я вам причиню, и так далее, – реальность, а не плод вашей фантазии?

Твой зловонный пот. Твоя морда хорька. Стягивающие руки ремни, от которых я намерен освободиться. Мой страх.

– Диагнозом самого Филипа К. Дика была шизофрения. Как у вас. Он жил с возможностью в любой момент перенестись в параллельные реальности. Принимал ЛСД и амфетамины, усиливая этот риск. Возможно, он умер от передозировки. Его не успели спасти. А вас я спасу, хотите вы этого или нет.

Рене дышит все глубже, все громче сопит.

– Очень жаль, что вы не цените этого мгновения. Поверьте, многие шизофреники мечтали бы оказаться на вашем месте, чтобы в их головах наступил наконец мир.

Рене плюет ему в лицо, но он преспокойно удаляет плевок тем же платком, которым утирает себе пот.

– Знаю, вы гадаете, как электротерапия может достигать такого успеха.

Именно этот вопрос готов сорваться у меня с языка…

– Не стану больше держать вас в неведении. Сейчас я все вам объясню.

Он указывает на приборы, выстроенные на тележке.

– Как уже было сказано, ваш мозг сравним с лесом. Нейроны в мозгу – как деревья.

Санитар наносит на два электрода синий электропроводящий гель и подносит их к его вискам.

– Сильный электрический разряд выжжет репейник на дорожках и на стволах деревьев. Но это не все: заодно с чисткой леса мы попробуем выкосить участки, где возникают ваши атлантические бредни. Сорняки, которые так разрослись, так укоренились и окрепли, что их можно спутать с настоящими кустами.

Он вертит в руках грушу с красной кнопкой.

Не трогай.

– При электротерапии противопоказано обезболивание. Больно, зато чрезвычайно эффективно. Потому и эффективно, что больно. Поверьте, сила тока здесь – лучшее лекарство.

Его палец опускается на красную кнопку.

НЕ СМЕЙ ЖАТЬ!

– После этого вы уже не будете бредить. Не будете видеть мир искаженным, сможете наслаждаться садом, где полностью выполоты сорняки и вырублены искривленные деревья.

Пора исхитриться и сбежать. Скорее!

Учитель истории натягивает ремни, но они держат прочно.

– Вам необходим шок, превосходящий силой ваши бредни. В этом и заключен секрет моего метода. В мозгу удерживается только эмоционально сильное. Значит, нужно вызвать настолько сильную эмоцию, чтобы она истребила эмоции-паразиты.

Он приказывает санитару настроить аппаратуру.

– Страх, злоба, боль – сильные эмоции. Это самая сильная триада. Мучение приводит к выходу за пределы интеллектуальной области, к переходу в область чувствования. Я верю в пользу боли как средства воздействия на сознание.

Санитар затягивает ремни сильнее прежнего.

– Откройте, пожалуйста, рот. Помните, это для вашей же пользы. Когда-нибудь вы скажете мне спасибо.

Что вряд ли, то вряд ли.

Санитар хватает его волосатой ручищей за нос, чем принуждает разжать челюсти, и запихивает ему в рот пластмассовый кляп.

– Крики пациентки, сидевшей здесь до вас, долетели до вашего слуха, и теперь я забочусь о мерах предосторожности. Иногда я забываю, что нас слышат. Я бы предпочел, конечно, чтобы вы при этом не присутствовали. Сейчас я постараюсь, чтобы вы все это забыли.

Санитар настраивает многочисленные приборы.

– Буду с вами честен, для меня величайшее удовольствие – «прибираться» в памяти. На счастье, эта сверхсовременная больница – идеальное место для такого рода процедур. Здесь придают ускорение науке. После нашего вмешательства сцепление бывших больных с настоящим становится гораздо надежнее.

Потому что вы лишаете их прошлого?

– Прошлое – источник сожалений, будущее – источник тревог. Я мечтаю изобрести человека, который пребывал бы, как животные, только в непосредственном настоящем.

Санитар докладывает, что все готово.

– Спорим, вы сейчас думаете о красном цвете, – говорит он с улыбочкой и нажимает на кнопку.

Рене пробивает разряд тока, он рвется из ремней, его тело превращается в натянутую дугу и, кажется, сейчас лопнет. Такое впечатление, что в мозг ему ударила молния. Черепная коробка готова взорваться.

Перед вторым ударом тока Рене инстинктивно прыгает на лестницу своего подсознания и несется вниз, перепрыгивая через ступеньки. Преодолев тяжелую дверь, он бежит по коридору со 111 дверями, достигает двери под номером 1 и кидается в нее.

Под ним постель Геба.

52.

Голый атлант лежит на спине, но не спит.

Верхом на нем сидит женщина, маленькая брюнетка с длинными косами, в кончики которых вплетены синие и черные камешки. Она тоже совершенно нагая.

Она мотает головой, тяжелые косы взлетают, камешки стучат, как град, женщина подпрыгивает.

Геб гладит ей бедра, как будто побуждает не спешить, но она не поддается, ей весело, как всаднице, подгоняющей скакуна. Косы летают вокруг ее головы, рассекая воздух. Маленькие груди скачут вверх-вниз. В комнате жарко, оба взмокли и учащенно дышат в ритме движений.

Женщина ненадолго замирает, потом возобновляет прежние движения, но в замедленном ритме. Партнер сначала удивлен, потом его удовольствие возрастает. Они дышат часто, в унисон, вторя жаркому ритму. Она следит за ним, как будто ждет, пока он достигнет некоего градуса, чтобы опять переключить скорость.

В тот момент, когда боль Рене становится совсем нестерпимой, Геб достигает вершины наслаждения. Контраст между тем и другим тем более вопиющий, что человек будущего сознает, что мешает человеку прошлого, а тот замечает помеху.

– Что ты здесь делаешь, Рене? Сейчас не время, я занят, ты не видишь?

– Ты мне нужен, Геб.

– Прямо сейчас? Нельзя дождаться обычного времени нашей встречи?

Женщина чувствует, что он отвлекся.

– Что с тобой, Геб? Что случилось?

– Ничего.

– Ты думаешь о чем-то другом. Все хорошо?

Атлант, поколебавшись, показывает жестом, что им надо разъединиться.

– Тебе плохо? – с тревогой спрашивает она.

– Дело не во мне, а в моем «я» из будущего.

Женщина недоумевает, и он уточняет:

– Здесь человек, живущий через 12 000 лет, который предупреждал, что наш остров скоро потонет.

– Малыш 32 лет от роду? Ты утверждаешь, что сейчас он с тобой говорит? Выбрал момент, когда мы впервые занялись любовью?

Она в разочаровании уходит, чтобы успокоиться. Атлант пользуется передышкой, чтобы пообщаться с собой из будущего.

– Зачем ты меня отвлекаешь, Рене? Сейчас не наше с тобой время.

– Извини. Меня сейчас пытают.

– Слово «пытают» я не понимаю. Что оно означает?

– Мне сознательно причиняют мучения с целью уничтожить мой мозг. Их цель сделать мое сознание «гладким», чтобы я больше не мог с тобой разговаривать. Если у них получится, мы потеряем контакт. Мне нужна твоя помощь прямо сейчас. Подскажи, как мне это вынести.

– Теперь прощения прошу я, Рене. Вряд ли я могу выполнить твою просьбу, потому что совершенно не разбираюсь в твоей проблеме. Я никогда не страдал, не могу себе представить пытку. Я не могу помочь.

– Дожил до 821 года и никогда не страдал?

– Никогда.

– Приступ аппендицита? Язва желудка? Почечная колика? Зубной кариес?

– Мы здоровые люди. В общем, мне не приходилось страдать, поэтому я не знаю, как реагировать.

– Что же мне делать?

– Возможно, за какой-нибудь из 111 дверей ты найдешь другое перевоплощение, знакомое с болью и со способами ее устранения. Ведь твои прошлые жизни не исчерпываются мною…

Рене не исключает, что его друг-атлант любит его не так сильно, как он думал, и сейчас у него одно желание – избавиться от него, чтобы снова слиться с молодой женщиной.

Не тратя время зря, даже не простившись с Гебом и не договорившись с ним о следующей встрече, Рене выскакивает обратно в коридор.

К двери номер 112 он не приближается, чтобы снова не угодить в больничный кабинет электротерапии. Он быстро формулирует пожелание, стараясь, чтобы оно получилось исчерпывающе точным: «Хочу попасть в ту жизнь, где лучше всего мог сопротивляться пытке током».

Над одной из дверей загорается красная лампочка. Это дверь номер 111, жизнь, предшествовавшая жизни Рене.

53.

Гладкая кожа его кистей имеет оттенок бронзы. Предплечья голые, безволосые, все в татуировках: тигр в обрамлении символов. Одет он в балахон цвета шафрана.

Помещение похоже оформлением на лицейский класс. На стенах карты мира и портреты политиков и военных в мундирах с подписями каким-то неевропейским шрифтом.

Рядом с ним прикован наручниками к койке человек. Он неподвижен, его рот искажен гримасой боли. Некто пузатый, с прищуренными глазами, в шикарном костюме, с толстой сигарой в зубах, раскачивается рядом в кресле. Над ним стоят по стойке «смирно» два солдата и старший офицер с красными галунами, на которых белеют пятиконечные звезды.

– Для нас большая честь принимать французского адвоката и видного революционера-интеллектуала, – говорит увешанный медалями офицер. – Полагаю, мы оба неровно дышим к поэзии Рембо. Но перво-наперво работа. Давайте новенького.

Солдат снимает наручники и, убедившись, что человек не дышит, вытаскивает его за волосы из комнаты. На том, в ком пребывает душа Рене, не надето ничего, кроме трусов. Его приковывают туда же, где был прикован его предшественник. Ему бросаются в глаза ведро с водой и провода со здоровенными зажимами-электродами.

– Ваше имя?

Он стискивает зубы.

– Отказываетесь отвечать? Плохое начало. На ваше счастье, мы и так знаем, кто вы. Вас зовут Фирун, – читает офицер по листочку. – Вы были медиком продажного правительства при американских оккупантах. Потом, чтобы спрятаться, заделались буддистским монахом в монастыре Трам-Как, где кишат реакционные черви. Но мы отловили вас, грязную капиталистическую крысу, прислужника подлого диктатора Лон Нола – да будет проклято его имя, достойное только плевка!

Он подает солдату знак, и тот подносит к груди Фируна зажимы.

– Вы находитесь в отделе безопасности лагеря S21, – сообщает офицер.

От этих слов монах невольно ежится от ужаса.

– Полагаю, он понял, куда попал, – произносит французский адвокат ироническим тоном.

Рене вспоминает военного – любителя поэзии: это Канг Кек Леу, зловещий кхмерский офицер, создатель и комендант лагеря перевоспитания S21. Он знает, что здесь, в бывшем лицее в сердце столицы Пномпень, было замучено более 15 000 человек.

Вспоминает Рене Толедано и французского адвоката. Он и раньше подозревал этого левого интеллектуала, провозгласившего себя защитником угнетенных народов, в участии в зверствах красных кхмеров. Теперь он убеждается, что подозрения имели основания.

Голос Леу безупречно учтив:

– Вас будут пытать долго, каждый день. Но этим дело не ограничится, все будет гораздо хуже, Фирун. Если ты не назовешь имен других монахов-контрреволюционеров, сумевших сбежать до нашего прихода в ваш храм, тебя сотрут с лица земли. Знаешь как? Мы истребим твою личность, все относящиеся к тебе документы, все фотографии, все места, где ты жил, перебьем всю твою родню, всех, кто тебя знал, пока не искореним все твои следы, так, чтобы не осталось ни одного живого свидетеля и ни одного вещественного свидетельства твоего существования.

– Знаете, как называется эта процедура по-латыни? Damnatio memoriae, – считает необходимым уточнить адвокат-француз.

Фирун глотает слюну. Рене говорит себе, что этот монах – последний, кем он был, прежде чем стать собой нынешним, – обладает, видимо, величайшим опытом прохождения через экстремальные испытания.

– Начнем, – произносит офицер.

Он нажимает кнопку, чтобы вызвать разряд, но монах уже закрыл глаза. Дух покинул тело, прежде чем оно ощутило удар током.

Происходит встреча двух астральных тел, Фируна и Рене.

– Что ты здесь делаешь? – удивляется монах.

– Простите, что тревожу вас в такой ответственный момент, – отвечает Рене.

Он знает, что надо поторопиться, чтобы успеть сказать главное.

– Я ваша следующая инкарнация, меня зовут Рене. У меня такая же проблема, меня пытают. Хочу узнать у вас, есть ли способ это вынести.

Дух камбоджийского монаха сморит на него с недоумением.

– Не понимаю твоего вопроса. Ты ведь уже нашел ответ: покинуть тело, вот и все.

Надо найти правильные слова, чтобы убедить его мне помочь.

– Конечно, но я чувствую, что долго не продержусь.

– Ты не знаешь этой техники?

– Я не мистик. Я даже не верующий. Я простой учитель истории. Всего несколько дней назад я открыл для себя гипноз. Все это для меня совершенно внове. Поэтому для испытания, которому я сейчас подвергаюсь, мне нужны реальные практические знания управления своим телом и сознанием.

– Ты вторгаешься в свою прошлую жизнь, но не можешь в ней оставаться, если терзают твою плоть?

– Вот именно, сейчас, пока мы говорим, боль в черепе так сильна, что мне трудно оставаться с вами. При каждом ударе током тело тянет меня обратно.

– Понимаю. Научу тебя способу, разработанному нами, монахами Трам-Кака, для выхода из затруднительных положений. Скажи, что ты видишь, если хочешь представить свой мозг?

– Сейчас я бы сказал, что это лес.

– А какой ты видишь свою боль?

– Это молния, поджигающая кусты и корни деревьев.

– Тогда вообрази грот посреди леса. Вообразил?

Рене представляет себе каменный конус с дырой – входом.

– Деревья могу вспыхнуть от молнии, а камни нет, ведь так? Войди в свой грот, там ты недосягаем для молнии и огня.

– Я могу сделать это, пока говорю с вами?

– Попробуй, посмотрим.

Рене прячется в пещере посреди леса.

– Видишь, эта часть твоего сознания изолирована от всего, что есть снаружи. Чувствуешь, что молнии и гром ослабели? Загороди вход валуном.

Рене так и поступает, потом садится по-турецки посреди пещеры.

– Иду к тебе, – сообщает камбоджиец.

Перед ним появляется дух буддистского монаха Фируна. Тот держит толстую свечу, освещающую грот изнутри.

– Остается только ждать. Либо наши палачи утомятся, либо мы потеряем сознание, сойдем с ума или умрем. В любом случае мы полностью принимаем свою участь.

– Неужели нет другого выхода?

– Если у тебя есть другие предложения, обязательно поделись ими со мной.

– Гм… Никаких.

– Что ж, нам предстоит убить немного времени, и мне хотелось бы побеседовать с тобой… Рене. Меня заинтересовал твой рассказ о прошлых жизнях. Скажи, как ты оказался здесь, «будущий я»?

– При помощи регрессивного самогипноза. Я представляю себе коридор с пронумерованными дверями, где каждая дверь – одна из прошлых жизней.

– Как захватывающе! Не знал, что так можно, – признается камбоджийский монах.

– Достаточно в это поверить, – шутит учитель истории.

– Видишь, теперь ты учишь меня духовным техникам. Откуда ты знаешь, что за дверями?

– Я этого не знаю. Перед спуском я как можно яснее и четче формулирую желание. Например, чтобы попасть к вам, я захотел оказаться в той жизни, где лучше всего сумел вытерпеть пытку. Осветилась ваша дверь, ее номер 111. Уверен, мы, то есть все воплощения моего духа, могут друг другу помогать, делясь знаниями.

– Я не знал о таком методе и о такой визуализации. Какой номер у двери, за которой живешь ты сам? Что у тебя за эпоха, что за страна?

– Моя дверь – 112. Я живу во Франции, в Париже, в 2020 году. Когда меня не терзают в психиатрической лечебнице, я самый что ни на есть средний человек.

– До тебя целых 111 дверей?

– Да, и за каждой по прошлой жизни. Выходит, у меня 111 помощников, чтобы решить мои проблемы или успокоить душу.

– Моя школа буддизма, Тхеравада Хинаяна, что значит «малая колесница», называет этой сансарой. Это цикл рождений и смертей, следующих друг за другом инкарнаций. В зависимости от нашего поведения, в лучшую или худшую сторону меняется наша карма, в следующей инкарнации мы поднимаемся или опускаемся на ступеньку. Но мы не учимся регулярному посещению наших прошлых жизней, не говоря о диалогах с нашими будущими жизнями.

– Думаю, в будущую жизнь хода нет, надо ждать посещения оттуда. Я не видел в моем коридоре двери 113.

– Может быть, ты не смог приблизиться к совершенству. Тогда ты был бы близок к нирване.

– Что такое нирвана?

– Окончательное освобождение души, когда карма выходит из цикла перерождений и душа достигает наивысшего ничто. Пропадает надобность воплощаться в теле, ты становишься чистым духом, независимым от материи. Это вознесение к истокам Вселенной в его чистейшей сущности, превращение в свет и энергию. Возможно, как последнее перерождение меня и всех до меня ты…

Фирун прерывается, пораженный собственным предположением.

– …сумеешь вырваться из необходимости воплощаться в живых существах. А значит, больше не будешь страдать.

– Это очень вряд ли. Я далек от совершенства. Я даже кое-кого убил. Не выйдет из меня святого.

Монах разочарован.

– Если так, то я тоже сильно удивился бы, если бы ты освободился от необходимости воплощаться в теле. Значит, после твоей кончины в твоем коридоре появится 113-я дверь.

Выражение лица Фируна резко меняется, он напряженно морщит лоб.

– Что-то не так? – пугается Рене. – Вы умерли?

– Отключился мой мозг. У меня обморок.

– Вас приведут в чувство пощечинами или ведром ледяной воды.

– В этот раз обморок очень глубок, возможно, это даже кома. Мне очень жаль.

Надо же. У нас с ним одни и те же выражения.

– Я не смогу продолжить этот захватывающий разговор, Рене. Мне надо вернуться, иначе есть опасность больше не воссоединиться с телом.

– Понимаю. Спасибо за этот грот-бункер в лесу моего духа.

– У тебя-то там как дела?

– Мне не так больно, как вам, это же вроде как лечение. Заявленная цель – разрушение памяти, а не причинение страданий.

– Повезло.

– Ток, которым меня мучают, слабее вашего, поэтому это может длиться дольше. Подожду еще, может, этому наступит конец. Не знаю, как благодарить вас за помощь.

– Лучшая благодарность – сделать так, чтобы о моем существовании не забыли. Если комендант лагеря исполнит свою угрозу и устроит мне damnatio memoriae, ты сможешь засвидетельствовать, что я жил и кто такие на самом деле красные кхмеры.

– Можете на меня рассчитывать.

– Если получится, расскажи подробно, что здесь творится. Расскажи, что пережили другие монахи моего монастыря, чтобы об этом знали другие поколения. Скажи им, что тоталитаризм может рядиться в привлекательную тогу: черный фашизм, красный коммунизм, зеленый религиозный фанатизм. Но на самом деле все это одно и то же. Циничные бандиты, лгущие, будто они защищают принципы благородства и самоотречения, на самом деле заботятся только об обогащении. Во всем мире борются сторонники рабовладения и освобождения: не надо обращать внимания на их речи и грим, все решают дела. В моей стране рабовладельцы прикинулись освободителями народа. Хуже всего то, что они убеждены, что делают это для блага людей!

– Как же с ними бороться?

Монах улыбается, а потом пытается подоходчивее донести свою мысль:

– Чтобы напугать чудовищ, надо показать им зеркало.

Рене согласен, что метафора сильная. Фирун уточняет:

– Во мне нет ненависти к ним. Благодаря им я лучше узнаю себя самого и на что способен мой дух. И потом, благодаря происшедшему я встретил тебя. Раньше реинкарнация была для меня смутным понятием, а теперь я знаю, что следом за мной придешь ты.

– Но вы рискуете умереть!

Фирун снова находит формулу, исчерпывающе выражающую его ощущения:

– Конец для гусеницы – начало для бабочки.

Обожаю метафоры этого монаха! Жаль, что он не написал книгу, в которой эти две фразы горели бы огнем. Если его забудут, если я не сумею обессмертить его мысль, это будет значить, что он старался зря. В любом случае гусеница – он, бабочка – я. Мой долг – взлететь.

Он не знает, как объяснить это себе прошлому. Конец разговору кладет сам Фирун.

– Хорошего окончания пытки, Рене, – говорит монах, это звучит как «хорошего окончания вечера».

– И вам хорошего окончания пытки, Фирун. Спасибо, что помогли.

Рене Толедано ждет, уставившись на пламя принесенной монахом свечи. Снаружи бушует нескончаемая гроза. Дождавшись, пока уймется очередной приступ небесного громыхания, он откатывает валун, загораживающий выход из грота.

Перед ним совсем другой пейзаж – пылающий лес. Деревья горят, как факелы, от некоторых уже осталась одна зола.

Максимилиану Шобу мало было удалить сорняки с дорожек. Он безжалостно принялся за самые крупные мои деревья, за лучшие мои воспоминания.

Рене Толедано выходит в коридор со 111 дверями и подходит к 112-й. Перешагнув через порог бессознательного, он видит лестницу. Он закрывает глаза и медленно поднимается по ступенькам.

10-я, 9-я, 8-я… Он приблизился к поверхности, но не смеет открыть глаза.

7-я, 6-я, 5-я ступенька.

Ничего не слышу, наверное, путь свободен.

3-я, 2-я, 1-я.

Он восстанавливает контакт с настоящим. В этом участвует его осязание, но не зрение.

Он чувствует, как его отвязывают, как кладут на носилки. Потом он чувствует под собой койку.

Хватит на сегодня сильных ощущений. Наверное, доктор Шоб рассудил: «Сомневаешься – перезагрузи».

Не открывая глаз, он проваливается в сон.

54.

«Мнемозина». Damnatio memoriae

Понятие damnatio memoriae, восходящее к Древнему Риму, означает «проклятие памяти», попросту приговор к посмертному забвению как кара за измену.

Это считалось наихудшим, что может случиться с человеком, так как продолжалось и после его смерти. Это была прямая противоположность consecration, освящению – превращению человека в святого и вечному спасению от забвения.

Угрозой damnatio memoriae римляне предостерегали своих императоров от совершения низостей. Некоторых из них считали заслуживающими такой кары.

Среди осужденных на damnatio memoriae можно назвать Марка Антония (союзника Цезаря и возлюбленного Клеопатры, выступившего против первого императора Октавиана Августа), Калигулу, Нерона и Коммода (трое последних обезумели и заделались жестокими садистами) и некоего Гету (о нем известно совсем мало, только что с ним расправился родной брат Каракалла, чтобы править самому).

Статуи приговоренных к damnatio memoriae разбивали, их имена вымарывали из надписей, монеты с их изображением переплавляли и запрещали к обращению, нарушителей запрета произносить их имя приговаривали к смертной казни.

Об их существовании нам известно из документов, сохранившихся вопреки запретам в отдаленных провинциях, куда не успевали дойти указы о придании забвению.

До римлян подобная кара была в ходу у египтян: так был приговорен к забвению фараон Эхнатон, считавшийся еретиком из-за его желания реформировать и модернизировать страну и свергнутый в результате заговора жрецов.

Особенно неутомим в деле стирания памяти был фараон Рамсес II, вычеркнувший из истории нескольких нелюбимых предшественников. Он уничтожил все картуши с упоминаниями фараонов от Аменхотепа III до Хоремхеба (следы их существования удалось обнаружить опять-таки благодаря текстам, сохранившимся в отдаленных провинциях).

У греков такому же проклятию был подвергнут Герострат, сжегший храм Артемиды. Ирония истории: он сделал это, чтобы прославиться…

Нацисты обрекли на забвение священника Алоиза Гримма, иезуита, выступавшего против Гитлера. Сталин прибегал к тем же приемам, чтобы предать забвению всех известных старых революционеров, в особенности соратников Ленина (начиная с Льва Троцкого, создателя Красной армии). Их систематически вырезали из фотографий, под запретом было даже произнесение их имен.

Однако всех превзошел размахом борьбы с памятью о людях камбоджийский коммунистический диктатор Пол Пот в 1975–1979 годах: при нем убивали всех членов семьи проклятого, его друзей и соседей – всех, кто мог бы свидетельствовать о его существовании. Так были убиты и официально забыты 1,7 миллиона человек, то есть 20 % всего населения Камбоджи того времени.

55.

Очнувшись, он не понимает, где находится и кто он.

Напротив него сидит и улыбается некто в белом халате. Скорее симпатичный.

– Вам лучше?

Рене приподнимается на локте, в голове у него туман. У наблюдающего за ним маленького человечка свисает на лоб длинная белая прядь.

Я его знаю, но откуда? Меня-то самого как зовут?

Проклятие! Кто я? Мое имя! Я должен вспомнить мое собственное имя.

Оно начинается на «Р». Ромуальд? Нет, оно короче. Рауль? Как марка автомобиля, только не Рено, а… Нашел, Рене!

Рене… что там дальше? Сейчас-сейчас…

А этот милейший субъект, кто он? Я его знаю, определенно знаю. Наверняка он мой приятель. Или, судя по белому халату, врач. Если он меня лечит, то от чего?

– Полагаю, ваше состояние улучшилось. Такое впечатление, что в этой новой палате со звукоизоляцией вам гораздо лучше.

Он полагает?

Рене осматривает обитые белым поролоном стены. Память мигом возвращается.

Я в психиатрической лечебнице. Это доктор Шоб. Максимилиан Шоб. Тот, кто создает «ложные воспоминания».

Он что-то натворил с моими мозгами, чтобы подавить мой дух. Поджег деревья-нейроны в лесу моего сознания. Пни и пепел – вот что осталось от сожженного леса моей мысли.

Я прятался в гроте. С камбоджийцем. Который возненавидел Рембо.

Память возвращается волнами.

На мне важная миссия по спасению людей. Не припомню кого.

– Поверьте, мсье Толедано, теперь вам будет становиться все лучше и лучше.

Вот-вот, меня звали… то есть меня зовут Рене Толедано.

Опомниться. Держаться. Возродить сожженные деревья-нейроны.

А этот тип уже не такой симпатичный, как мне только что казалось. Меня пугает его улыбка.

– Вы не вправе делать со мной то, что делаете. Мне нужен адвокат.

– Главное, что вы выздоравливаете. Адвокатов для больных не предусмотрено. К тому же у вас и так самый лучший адвокат – я. Благодарите Элоди Теске, если бы не она, вы бы здесь не оказались. Вспомните: я – тот, кто вас лечит.

Доносящийся издали безумный смех звучит кульминацией этой фразы.

– Я хочу домой.

– Мне интересен ваш случай. Полагаю, вы задержитесь в этой лечебнице надолго. Сказали бы спасибо, ведь я спас вас от тюрьмы, а теперь почищу ваше сознание.

– Я хочу домой.

Мне нужна «Мнемозина» – папка, куда я все записал о себе, чтобы не забыть. Но «Мнемозина» осталась дома.

Где он, мой дом? Срочно вспомнить! Найду «Мнемозину» – сразу вспомню, кто я, невзирая на происходящее со мной сейчас.

– Сами видите, как бывает при потере памяти: вам не хватает слов. Приходится твердить одно и то же.

Рене пытается сесть повыше, но головокружение и сильнейшая мигрень снова валят его на койку.

Пожар у меня в голове еще не полностью унялся.

Он слышит дождь за окном и представляет, как тяжелые серебристые капли гасят пламя, пожирающее его нейроны.

– Вам дали успокоительное, вы долго спали. Сейчас 11 утра. Вы пропустили завтрак, но ничего, скоро принесут обед. Вам надо набраться сил. Полагаю, сегодня в меню бараньи мозги. В них много фосфора, это полезно для памяти. Увидите, здесь очень хорошо кормят. Наш шеф-повар – редкий любитель готовить из потрохов. Позвольте небольшое отступление: моя бабушка говорила, что есть почки полезно для почек, телячий зоб – для щитовидки и для иммунитета, кишки – для пищеварения. По этой логике, мозги хороши для умственного здоровья, вы не считаете?

Психиатр откидывает со лба белую прядь.

– Вам надо набираться сил, мсье Толедано, потому что сегодня в 16 часов у вас новый сеанс «чистки» гиппокампа. Надеюсь, при одном сеансе электротерапии в день ваши внутренние джунгли через месяц преобразуются во французский парк.

У меня в голове еще не до конца потух огонь. Это уже угли, но они сильно раскалены и потрескивают.

Шоб оставляет его одного в камере с белыми стенами.

Надо вспомнить что-то важное, но что? Что-то на белом песчаном пляже, там была кокосовая пальма и мужчина в юбке.

Он прикусывает язык.

Какой пляж? Какой мужчина в юбке? Отпускник-шотландец? Почему мне так важно это вспомнить?

Он собирается с духом и ударяется головой о стену, чтобы от сотрясения пробудилась память. Тут входит санитар и прекращает это занятие.

– За вами наблюдают в глазок. Будете причинять себе вред – окажетесь в смирительной рубашке.

Рене послушно садится на койку.

– Может быть, хотя бы вы напомните мне, почему я здесь?

Санитар читает листок на двери.

– Вы кого-то убили, – говорит он, пожимая плечами. – Кинжалом. Еще у вас бред об Атлантиде.

Это произносится таким тоном, словно речь об аппендиците или о небольшой опухоли. Санитар стирает кровь в том месте, где Рене врезался в стену головой, уходит и запирает дверь снаружи.

Рене снова один.

Атлантида? Вот оно что…

Он трясет головой, и перед его глазами появляется ожерелье с синим дельфином, шея, лицо, зеленые глаза, рыжие волосы. За спиной женщины огромной глаз.

Опал. Ее звали Опал. «Ящик Пандоры».

Она меня загипнотизировала, и что-то произошло. Шок. Я захотел вспомнить эпизод геройства. Первая мировая война. Ипполит.

Дождь, свисток сержанта. Подземный ход, по которому немцы проникали к нам в тыл.

Наконец-то его память постепенно восстанавливается.

До этой моей жизни были другие.

Жизнь, в которой мне захотелось умереть в преклонных годах, в окружении семьи. Графиня Леонтина.

Жизнь, в которой я испытал величайшее наслаждение. Галерник Зенон.

Самая безмятежная жизнь. Человек в юбке.

Необходимо вспомнить, как его звали. Короткое имя: Мел, Бел, Реб. Все дело в первой букве. Беб, Деб, Феб… Геб! Его зовут Геб, он живет в Атлантиде.

Снаружи неистовствует гроза. При ударе грома его посещает еще одно воспоминание.

Потоп!

Ему грозит опасность. Я должен помочь Гебу пережить этот природный катаклизм.

Он приникает ухом к обитой стене и сожалеет, что плохо различает шумы внешнего мира.

Доктор Шоб сказал, что будет чистить мне память. Как бы я не забыл Геба и не потерял возможность помочь ему. Бедняга, он не умеет строить корабли: атланты развили духовные, но не технические таланты. У них круглые и плоские суденышки на дельфиньей тяге. Колесо, парус, киль, руль им неведомы.

Я нужен атлантам. Только я могу их спасти.

Надо любой ценой выбраться отсюда. Сбежать из этой психушки.

Но как?

Ответ приходит сам собой.

Ипполит. Он воевал в элитных частях, он умеет драться и проникать в тыл к неприятелю.

Рене с трудом скрещивает под собой ноги, пытается принять позу лотоса, у него не получается, тогда он просто закрывает глаза и старается вспомнить процесс самогипноза.

Кажется, там эскалатор, нет, лифт, нет, простая лестница.

Он представляет себе лестницу и спускается по ней вниз, считая ступеньки.

Перед ним дверь бессознательного – толстая, железная, похожая на дверцу банковского сейфа. Он тянет на себя тяжелую дверь, она скрипит, но поддается.

За дверью тянется коридор с деревянными дверями. Номера дверей на табличках трудно прочесть из-за слоя сажи.

Последствия электротерапии налицо даже в моем коридоре.

Он стирает сажу, чтобы видеть цифры.

Какая из дверей ведет в Первую мировую войну? 105, 106, 107?

Он вспоминает тревожащий красный цвет, цвет свежей крови. 109!

Он подносит руку к двери, следующей за 108-й, и стирает черное наслоение, чтобы выступил номер 109. От почерневшей древесины валит пар. Он вспоминает, что в последний раз угодил сюда как раз перед наступлением на Дамской дороге.

Сейчас не время воевать.

Он сосредоточивается, чтобы поточнее сформулировать пожелание.

Мне нужен канун наступления.

И он открывает дверь. Ипполит спит. Рене раздумывает, как быть. В отличие от первого раза он не хочет видеть мир глазами Ипполита. Пользуясь техникой Геба, он мысленно размещается вне своей инкарнации. Теперь он и его прежнее «я» смогут друг друга видеть и переговариваться, как отдельные люди.

– Ипполит?

Солдат просыпается и в ужасе подскакивает.

– Вы кто?

Рене слышит в голосе молодого человека сильное волнение и решает сыграть на его сонном смятении, чтобы облегчить дело.

– Я – персонаж из твоего сна. Считай меня другом, которому понадобились твои способности.

Он чувствует, что дух солдата осознает его присутствие, хотя и не может его толком идентифицировать.

– Персонаж из сна? Чего тебе от меня надо?

– Знаю, это может показаться удивительным. Мне нужно, чтобы ты вошел в меня и управлял мной изнутри.

– Разве так можно?

– В мире снов возможно все. Это всего лишь игра ума.

– Кто ты, откуда ты меня знаешь?

– Я твоя будущая инкарнация.

– Я брежу во сне?

– Да, бредишь. Мне нужно, чтобы во сне ты дал принципиальное согласие на продолжение этого эксперимента.

– Как тебя зовут?

– Рене Толедано.

– Ты утверждаешь, что явился из моего будущего?

– Я рожусь лет через пятьдесят.

Между нами вклинился камбоджийский монах, но сейчас не время усложнять, все и так непросто.

– Что ты здесь делаешь, Рене?

– Я живу в 2020 году, меня упекли в психбольницу. Думают, что я псих.

– Ладно, ладно, видать, перед сном я перебрал винца.

– Я прошу об одном – о доверии. Почувствуй меня и управляй мной изнутри. Это очень важно. Ты мне нужен, ты должен меня спасти. Речь о сохранении моего… нет, «нашего» духа.

Ипполит, похоже, потерял интерес к собеседнику.

– Ты – персонаж из сна, и только. Почему я должен тебе доверять?

Как его убедить? При помощи техники «3+1»!

– Отвечай только «да» и «нет», Ипполит. Ты согласен, что раз все это происходит во сне, то что бы ты ни решил, это не будет иметь никаких последствий?

– Согласен.

– И что если ты откажешься мне помогать, то персонаж твоего сна будет разочарован?

– Допустим.

– И наоборот, если ты согласишься мне помочь, то персонаж твоего сна будет в восторге?

– Да.

– Значит, в твоих же интересах, чтобы персонаж твоего сна не грустил, а радовался. Тем более что тебе это ничего не стоит, ты ничего не потеряешь. Значит, ты согласен, Ипполит?

– Ну… раз мне все равно нечего делать… Почему бы и нет, мсье Толедано.

– Называй меня Рене.

– Хорошо, Рене.

Уф, нелегко же было уговорить эту субличность.

– Что мне делать, Рене? – спрашивает солдат.

– Войди в меня. Завладей моими руками, моим сознанием, но действуй, пуская в ход свои рефлексы, свою реакцию, талант человека, умеющего использовать силу. Мне надо побыстрее отсюда выйти, иначе мое сознание повредится и мы больше не сможем общаться.

И Ипполит Пелисье, верящий, что видит сон в окопе Первой мировой войны, начинает действовать в неведомом мире, считая себя человеком будущего, запертым в психиатрической лечебнице.

56.

Санитар, принесший на подносе обед, схвачен за горло и сбит с ног. Не успев спохватиться, он оказывается на полу, он лишен сознания умелым ударом ребром ладони по затылку. Оценив ситуацию, Рене-Ипполит связывает его и выбегает в коридор.

Все происходящее в этом секторе снимается на камеру. Он крадется вдоль стены к двери. Она накрепко заперта. Надо искать другой выход.

Темные безлюдные коридоры ведут в другие такие же. Этот лабиринт напоминает Рене-Ипполиту подземные ходы, где он бывал, когда участвовал в диверсиях за линией фронта.

Рене кажется, что его тело – машина, руль которой он уступил другому.

Это шизофренический опыт, два сознания в одном теле. Только так можно помешать доктору Шобу полностью разрушить мой мозг.

Фирун умеет управлять болью, Ипполит – боем.

Солдат Первой мировой действует стремительно и эффективно. Он умеет бесшумно двигаться, верно оценивает опасности, быстро анализирует все окружающее, от пола до потолка. Рене слышит вопли.

Палач снова за работой.

Он торопится туда, откуда несутся крики. Через иллюминатор в двери он видит связанную ремнями женщину, которая, как он сам накануне, подвергается электротерапии.

Судя по всему, ей очень больно. Шоб и двое санитаров сидят перед экранами. Давая своим подручным указание за указанием, он гладит пациентке волосы, лицо, переходит к груди. Женщина при каждом разряде изгибается от боли. Шоб наблюдает за ней, как за подопытным животным. Его коллеги, такие же садисты, как он, прилипли к мониторам.

– Что они делают? – спрашивает Ипполит.

Рене некогда объяснять.

– Действуем! – командует дух учителя истории духу солдата.

Рене-Ипполит приоткрывает дверь, просовывает в щель руку и тушит свет. Бросившегося на него санитара он без труда швыряет на пол. Преимущества Рене-Ипполита – темнота и эффект неожиданности.

Его пытается обхватить сзади второй санитар, но диверсант бьет его локтем в печень и заставляет скорчиться с гримасой боли.

С санитарами он справился, но чувствует острую боль в области пупка и с опозданием понимает, что подскочивший со спины доктор Шоб ткнул его скальпелем. Как это ни больно, он твердо знает, что пострадали только мышцы и жировая прослойка.

Вырвав из живота скальпель, Рене-Ипполит оглядывается. Теперь удар скальпелем предназначен Шобу, но тот успевает отскочить и включить оглушительную сирену. Темное помещение озаряется мигающим красным светом тревожной лампы.

Психиатр с белым чубом хочет выскользнуть в дверь, но напавший не дает. Тогда Шоб вооружается другим скальпелем. Теперь они стоят лицом к лицу, готовые к дуэли на мини-мечах.

Учитывая разницу в росте, победителем должен остаться более рослый, но пришедший в чувство санитар спешит на выручку к своему шефу, и численный перевес оказывается на стороне противника. Рене-Ипполит режет кожаные ремни, и молодая женщина срывается с кресла. Выплюнув кляп, она с яростным криком кидается на доктора Шоба. Равенство сил восстановлено.

Санитар атакует. Рене-Ипполит наклоняется, хватает его за правую ногу, бодает головой в грудь, опрокидывает, бьет по горлу. Он знает, что медлить нельзя, так как с пола встает второй санитар.

Завязывается рукопашная, точь-в-точь как та, которую Рене пережил при первой регрессии, на Дамской дороге, когда схватился с немецким солдатом. Детина-санитар сидит на нем верхом и норовит ткнуть его в глаз скальпелем. Одной рукой Ипполит отводит от лица скальпель, другой пытается душить противника, но у того слишком толстая шея, на нее не удается надавить достаточно сильно, чтобы вывести его из строя. Вспомнив в подробностях схватку на дороге Дам, Рене решает действовать иначе.

Ум – способность не совершать дважды одну ошибку.

Он пихает санитара коленом в пах, и тот обмякает. Рене сразу проводит апперкот ему в подбородок.

Вспомни Дамскую дорогу Дам, Ипполит, это поможет.

Темнота в кабинете электротерапии прерывается красными всполохами, тишина разорвана сиреной, то и другое усугубляет хаос. Освобожденная пациентка зажала Максимилиана Шоба в угол и, схватив электроды, бьет его током в ухо. К истошной сирене добавляется не менее истошный вопль.

Он еще и неженка.

Пациентка довольна эффектом и спешит его повторить. Шоб получает второй удар током, в рот, корчится и сползает по стене.

Рене-Ипполиту дорога каждая секунда. Надо улепетывать, пока не нагрянули другие санитары. Он стягивает с одного из валяющихся на полу халат и, пользуясь тем, что Шоб сцепился с пациенткой, забирает его магнитную карточку.

Превозмогая боль от удара скальпелем в живот, он бежит по коридорам первого подземного этажа. При виде лаборатории ему приходит мысль пустить преследователей по ложному следу. Он хватает газовую горелку и устраивает пожар. Коридоры заволакивает густым серым дымом. Рене-Ипполит мочит тряпку и залепляет себе лицо – он поступал так, чтобы уберечься от горчичного газа, иприта, на войне. Он видит в дыму силуэты санитаров.

Побольше хаоса!

Он оставляет позади первый шлюз и при помощи магнитной карточки Шоба заставляет отползти в сторону очередную преграду – стеклянную дверь. Медицинский халат позволяет ему без труда преодолеть двор. На стоянке он находит фургон «Скорой помощи» с оставленными на торпеде ключами зажигания. Трогаясь, он включает сирену, завывания которой усугубляют нарастающий шум. Шлагбаум поднимается, он вырывается на свободу.

Судя по зеркалу заднего вида, преследования нет. Он останавливается на пустынной улице и закрывает глаза. Возобновляется диалог с его бывшим «я»:

– Теперь нам лучше разделиться, Ипполит. Твой сон кончится, и завтра ты спокойно проснешься, чтобы перейти к новым приключениям.

– Скажи, Рене, ты – персонаж из сна, ты из моего будущего?

– Да, я персонаж из сна. То, что я могу тебе сказать, – всего лишь часть этого призрачного мгновения.

– Значит, ты можешь устроить мне пророческий сон?

– Вообще-то…

– Я тебя не подвел, ты тоже меня не отталкивай.

Черт, вот этого я не предвидел.

– Если я правильно понял, мое настоящее – это для тебя прошлое. Вот и скажи, что меня ждет. Здесь, на фронте, сущий кошмар. Я его переживу?

– Ты должен прожить свою жизнь, я не могу вмешиваться, я не знаю, какие могут быть последствия, если я сообщу, что будет с тобой дальше.

– Я хочу знать.

– Пойми, это сон, не более того.

– Тем более ничего не изменится, если ты поделишься со мной своим знанием о моем будущем, Рене. Завтра на рассвете я ничего не буду помнить.

Зажал меня в угол, хитрец.

– Не исключено, что все-таки запомнишь, и тогда мой рассказ может повлиять на ход истории. В любом случае твоя помощь сыграла решающую роль в моем настоящем, Ипполит. Спасибо тебе. Жаль, что сам я ничем не могу тебе помочь.

– Нет, не исчезай.

– Увы, придется.

– Ты вернешься?

Черт, не знаю, что ответить.

– Я… да… постараюсь.

Боясь, что у него совсем зайдет ум за разум, Рене предпочитает оборвать разговор. Два сознания разделяются с чувством, что пережили очень важный опыт.

Рене мчится дальше, пользуясь сиреной, чтобы ехать по выделенной полосе для автобусов.

Мое положение стало еще хуже. Еще вчера на моей совести было одно убийство, а теперь к нему прибавились раненые санитары и пожар в больнице.

Оставшись один, Рене Толедано едет, все время поглядывая в зеркало заднего вида. Он разрывается между волнением из-за событий в больнице, радостью, что вернул себе свободу и что может, оказывается, рассчитывать на помощь своих прежних «я» для управления кризисами, и чувством вины из-за того, что не помог Ипполиту.

За мной тянется по вселенной след крови и пепла. Там, где я прохожу, усиливаются хаос и разруха.

А все потому, что гипнотерапия открыла ящик Пандоры моего сознания и выпустила на волю демонов моих субличностей. Гусеница превратилась не в бабочку, а в осу. Я убийца, поджигатель, я наношу раны. Я бросил на произвол судьбы Ипполита.

Эта мысль ему особенно тягостна. Он проскакивает на красный свет.

Знаю, за все придется платить. Я принимаю это. Сейчас надо успокоиться, найти безопасное место, чтобы помочь Гебу пережить Всемирный потоп.

На очередном светофоре рядом с ним останавливается машина полиции. Полицейский пристально смотрит на него.

Соблюсти видимость. У меня санитарная машина и соответствующая одежда, это должно подействовать на подсознание, как дама червей. Ориентируясь на то, что видит, полицейский должен сказать себе: «Этот человек спасает жизни, не надо ему мешать».

Обмен взглядами.

Улыбаться, больше непринужденности. Недаром отец говорил: «Не знаешь, как быть, – улыбайся, люди решат, что ты понял что-то, чего не знают они».

Полицейские едут дальше, утратив к нему интерес. Беглец решает забрать свои вещи, прежде всего компьютер, чтобы записать в «Мнемозине» все, что произошло.

Недаром Фирун сказал: «Худшее, что может произойти, это то, что никто не вспомнит о твоем существовании».

Нельзя упустить ни одной детали всех этих событий.

57.

Рене тормозит и вылезает из кабины. Прежде чем подняться к себе, он выбрасывает в мусорный бак белый халат.

Какой код замка? Не помню. Ах да, день моего рождения, консьерж ввел его после того, как я сказал, что мне грозит болезнь Альцгеймера, как моему отцу… Маленький вопрос: когда я, собственно, появился на свет? Изрядно же Шоб потрудился над моим гиппокампом.

Он перебирает несколько дат, пока не придумывает систему. Он отмечает день рождения в отличную погоду. Летом. В июне.

06. А перед этим? Количество часов в сутках. 24.

Он набирает 2406, и дверь подъезда открывается. Он взбегает на свой этаж.

Ключ. Где я его прячу? Где-то у двери. Под ковриком. Он входит и запирается на все замки.

Кажется, маски рады возвращению хозяина. Только японские встречают его пугающими гримасами.

Он принимает обжигающий душ, дезинфицирует рану – на счастье, пустяковую. Стоя в банном халате, он торопливо записывает на компьютере, в папке «Мнемозина», все, что с ним стряслось, и свои соображения по этому поводу.

Что поразительно, мне трудно вспомнить недавнее прошлое, зато мне доступно множество вариантов целых жизней в самых разных местах, эпохах, ситуациях. Мои субличности.

Теперь я гораздо больше, чем просто «Рене Толедано, сын Эмиля Толедано, холостой преподаватель истории из лицея Джонни Холлидея».

111 жизней. Наиболее интересные среди них, без сомнения, первая и последняя.

Когда я был Ипполитом, Леонтиной, Зеноном, Фируном, я вел не только тяжелую, но и прискорбно тусклую жизнь.

Это признание представляется ему правдой, пускай суровой.

Все мои предки, кроме Геба, достойны жалости.

Все 111 жизней между Гебом и мной были явно ограниченными и полными неудобств. Наибольшим потенциалом обладает моя жизнь, жизнь Рене Толедано.

Теперь, имея доступ к своим прежним жизням, я достиг нового рубежа. Я знаю часть секрета, брезжащего в глубине моего подсознания. Там полно сокровищ и видимо-невидимо ловушек.

Он включает телевизор, чтобы узнать, не говорят ли о нем.

Первая тема выпуска – непрекращающиеся осадки. Все прибрежные дороги затоплены и перекрыты. Воды Сены уже полощут штаны статуи зуава на мосту Альма, поднявшись до отметки 5,2 метра. Такой высоты река достигала всего один раз, в паводок 2001 года.

Это напоминает Рене о том, что он должен найти способ спасти Атлантиду от потопа, при котором вода будет подниматься не так лениво. Но в этот раз, боясь снова застать своего партнера за интимным занятием, он терпеливо ждет, пока часы покажут 23:23.

Внезапно раздается звонок в дверь. Он видит в глазок Шоба в сопровождении двоих санитаров.

Проклятие, я оставил «Скорую» перед домом. Наверное, они отследили ее по GPS. Свалял же я дурака! Надо учиться быть более осмотрительным беглецом.

Снова звонок. Один из санитаров пытается выбить дверь плечом.

Учитель истории хватает рюкзак, бросает туда компьютер, смену белья, туалетный набор, забирает с письменного стола деньги и перебирается по балкону в смежное здание. На счастье, из-за жары там открыто окно. Он сталкивается нос к носу с жильцом.

– Что вам здесь надо? Кто вы? – кричит тот.

– Сосед из-за стены. Я потерял ключи, вот и приходится… – импровизирует он.

Жилец не понимает, что к чему, но его убеждает тон Рене, он не принимает его за вора и не намерен вступать в драку. Пересекая комнату, Рене прибегает к системе «3+1».

– Помните ремонт фасадов пару месяцев назад?

– Помню.

– Помните, из-за лесов было не продохнуть от пыли?

– Еще бы!

– Помните, как все дрожали, боясь ограбления?

– Было дело…

– Вот поэтому я здесь, – завершает он свою цепочку, не очень заботясь о логике.

Сосед ломает голову, что здесь общего, ничего не может придумать и приходит к выводу, что ему просто недостает ума. Он не мешает Рене преодолеть просторную квартиру и выйти через черный ход. Рене спускается по узкой лестнице.

Внизу он борется с соблазном сесть в свою машину.

Если Шоб обратился в полицию, то меня поймают по номерному знаку.

Из осторожности он останавливает такси.

– Вам куда, мсье?

– Как можно дальше, все время прямо.

Водитель удивлен, но делает, как ему говорят.

В скольких прежних жизнях я спасался поспешным бегством? В скольких жизнях находил убежище или союзника-спасителя?

Он раздумывает, кто бы мог его спасти. Родня исключается.

Мама умерла, папа не дружит с головой.

Он подключает ноутбук к Wi-Fi такси и звонит Элоди.

– Это я, Элоди… Ты мне нужна. Домой мне нельзя. Можешь меня приютить?

– Рене! Что ты натворил? Я узнала, что ты сбежал из психиатрической лечебницы.

– Мне не понравилось меню на ужин, – шутит он, чтобы взбодриться.

– Ты должен сдаться!

– Ты сможешь меня спрятать хотя бы на один день?

– Это только усугубит твое положение. Ты болен, Рене, тебе надо лечиться. Разгром больницы учинили сидящие у тебя внутри личности, они бесконтрольно вырываются наружу.

– Разгром больницы? О чем ты?

– О пожаре, который ты там устроил! Мне звонил Шоб, он сказал, что ты взбесился, не выдержал его лечения.

– Умоляю, Элоди, помоги мне. Кроме тебя, у меня никого нет.

– Ты не должен убегать, Рене. Иди в ближайшее отделение полиции. Я забочусь о твоем благе. Все еще может устроиться. Если ты будешь упорствовать, то твоя душевная болезнь усугубится. Твой бред об Атлантиде ухудшится, ты больше не сможешь его контролировать. Целостность памяти и невосприимчивость к миру иллюзий – это то, что сохраняет наш разум, Рене. А ты болен.

– Мне доступны скрытые во мне множественные воспоминания, никакая это не болезнь.

– Болезнь, называется шизофрения.

– А по-моему, это расширение сознания. Я открыл новую дверь восприятия, это то, о чем писал Олдос Хаксли и что вдохновило Джима Моррисона назвать группу «Дорз»[11].

– Ты шутишь? Пережитое тобой в «Ящике Пандоры» – новая дверь восприятия? Ты совсем запутался.

– Я понял, кем был, прежде чем стать собой.

– Это извращение, субличности, которые надо обуздывать. Человек рождается, чтобы прожить одну жизнь, иметь одну память, одно целостное сознание, одно осязаемое и осознаваемое пространство-время. ЖИВИ В РЕАЛЬНОСТИ, РЕНЕ! КОНЧАЙ СВОЙ БРЕД! ТЫ РЕНЕ ТОЛЕДАНО, ТОЛЬКО ОН!

Ей не понять. Мне ее не убедить, она глуха к голосу разума. Попробую надавить на чувства.

– Ты мне нужна, Элоди. Пожалуйста. Не осуждай меня, лучше помоги.

– Лучшая помощь – убедить, что тебе надо лечиться.

– Ответь на один вопрос: можно мне прямо сейчас к тебе приехать?

Но она не отвечает, а настаивает на своем:

– Я засвидетельствую, что ты был травмирован при неудачном сеансе гипноза. Скажу, что сама во всем виновата, это я тебя затащила в театр на барже, не подумав, к чему это может привести.

– Ты не можешь просто взять и поверить мне?

– Ты убил человека и поджег больницу. Там могут быть раненые. Тут есть простор для защиты, моя знакомая-адвокат тебе поможет, но для этого ты должен сдаться. Сдайся, умоляю! Бегством ты усугубляешь свою вину.

Рене уже колеблется.

Всегда остается возможность пойти путем смирения. Отказаться. Опустить руки. Прекратить борьбу. Во многих своих жизнях я избирал этот путь, но результаты оказывались неубедительными.

– Что ж, я считал тебя другом, а ты отказываешься мне помочь?

– Да, и именно потому, что я тебе друг.

Он отключает связь и называет таксисту адрес клиники «Бабочки».

58.

«ВСЕ – ПАМЯТЬ».

Примерно в 10 вечера он переступает порог учреждения и, никем не остановленный, направляется в жилой отсек. Несколько блуждающих в коридоре бедолаг просят его помочь найти их комнаты, но он не замедляет шага.

Отца он застает за просмотром телепрограммы о мировых заговорах. Транслируется сюжет о том, что человек никогда не бывал на Луне. Доводы следующие: тень флага отклоняется от тени астронавта; свидетельства близких Стенли Кубрика. На этих основаниях ставится под сомнение прилунение в 1969 году.

С одной стороны, мелкие фейк-ньюс политиков, с другой – крупные фейк-ньюс, изготовляемые злоумышленниками для манипулирования толпами.

Эмиль не слышит, как он входит.

– Добрый вечер.

– Время ужина? – спрашивает старик, не оборачиваясь.

– Это я, – говорит Рене и закрывает дверь.

– Кто вы? Мы знакомы? – недоверчиво спрашивает старик.

Рене чувствует, что надо очень быстро найти ответ. Он вспоминает слова врача о том, что для воздействия на память нужно вызывать эмоции.

Какую наиболее сильную эмоцию может испытать мой отец, учитывая, что он все забыл?

– Я здесь из-за заговора, – выпаливает он.

В этот раз отец оборачивается и смотрит на него.

– Вы кто?

– Тайный агент. Я служу во французской контрразведке, мы выявили в клинике «Бабочки» иностранных шпионов, их цель…

Скорее придумать что-то осмысленное.

– Их цель – подмешать в водопроводную воду эликсир забвения. GHB, гамма-гидроксибутановую кислоту.

Эмиль хмурится.

Так, теперь техника «3+1», пока что она меня не подводила.

– Вы согласны, что тайные агенты не должны иметь при себе удостоверений на случай ареста?

– Не должны.

– Вы согласны, что они стараются оставаться незаметными?

– Да.

– Согласны, что если заговор, о котором я говорю, реален, то о нем никто не должен знать?

– Конечно.

– И что никто не заподозрит, что сердце заговора располагается в такой клинике?

– Никто ни за что не заподозрит! Это самое подходящее место, – соглашается Эмиль Толедано.

В следующую секунду он меняется в лице и стискивает сыну руку.

– Я так и знал! У меня у самого иногда впечатление, что в памяти дырки, наверняка это из-за воды из крана! В ней эликсир забвения, GBH.

– GHB, – поправляет Рене.

– Эти преступники, откуда они?

– Они из…

Скорее найти виноватых.

– …из Турции!

– Оттоманы!

– Они, они. Они хотят нас убить, потому что мы стараемся не дать им подлить GHB во все муниципальные резервуары, чтобы амнезия поразила как можно больше людей.

– GHB! Ну да… Это что?

– Эликсир забвения.

– Ах да.

– Вы знаете, зачем они это делают?

Он наклоняется и шепчет ему на ухо:

– Чтобы все забыли геноцид армян.

– Конечно, это очевидно.

– Франция всегда поддерживала память о геноциде. За это турки на нас злы, – говорит Рене.

– Да, так оно и есть.

– Теперь они вздумали подливать GHB, но мы не дадимся, мы не забудем. Как не забываем Холокост, убийства тутси в Уганде и гереро в Бурунди[12].

– Они уже начали использовать свой проклятый яд. У меня впечатление, что я стал забывчивым. Не помню вот, говорил я уже это вам или нет…

Рене перебивает отца:

– Это только начало, но мы можем им помешать. Вы нам нужны, мсье Толедано. В связи с этим я сейчас назову ваш псевдоним в секретной службе.

– Да? И как я буду называться? Это буквы, цифра? Имя какого-нибудь исторического персонажа?

– «Папа».

Он повторяет это слово несколько раз, чтобы лучше дошло.

– Звучит вроде бы по-детски, зато собьет с толку наших противников в случае перехвата ими наших сообщений. Они подумают, что я ваш отец. А вы кто?

– Я? «Сынок».

– Ну конечно. Хитроумный ход. Звучит хорошо. Чем я могу быть вам полезен в борьбе с нашими врагами, агент Сынок?

– В данный момент, агент Папа, я вас попрошу меня спрятать. С того момента, как я раскрыл их заговор, они гонятся за мной, хотят заткнуть рот. Они могут прикидываться кем угодно, хоть полицейскими, хоть санитарами.

– Вот же хитрецы!

– Представляете? Я на вас рассчитываю, агент Папа.

– На что именно вы рассчитываете?

Нет, только не это. Он ничего не запоминает.

– Что вы поможете мне спрятаться.

– Где?

– Здесь, агент Папа.

– Хорошо. А вы, собственно, кто?

Рене понимает ограничения ситуации.

Эмоция недостаточно сильна, чтобы повлиять на его мозг.

Он отказывается от своего плана и намерен уйти.

– Агент Сынок…

Он останавливается как вкопанный, не смея надеяться.

– Агент Сынок, я уже не помню, кто вы, но хочу кое о чем вас попросить, можно?

– Нужно.

– Скажите… в общем, скажите врачу, что я где-то слышал, уже не помню где, что вода из крана может влиять на мозг… Не помню как, но это важно. Думаю даже, что очень важно. Надо его предостеречь. Это как-то связано с буквами G и B.

Рене представляет себе сознание отца как безлесную равнину, по которой ветер гонит перекати-поле.

– Обязательно скажу.

Отец уже занял свое место перед телеэкраном. Оттуда несется что попало: что Леди Ди убита по приказу королевы Елизаветы, что Элтон Джон гетеросексуал, что Мерилин Монро тайно родила от Роберта Кеннеди, что теракт 11 сентября совершен по заказу американских спецслужб для развязывания войны в Ираке, а также про базу инопланетян под Белым домом, про властвующих над миром иллюминатов и про то, что Земля плоская.

Похоже, Эмиль впитывает всю эту дезинформацию со страстью.

Рене незаметно выскальзывает из клиники «Бабочки», утирая, как и всякий раз, невольную слезу.

По крайней мере, я попытался.

Он не знает, жалость к кому из них двоих вызвала у него слезы: к отцу или к себе самому из-за наследственного характера болезни, грозящего ему такой же участью.

Время идет, и он знает, что главное – не пропустить встречу в 23:23. Для этого он должен найти место, где его никто не потревожит.

Если я не могу вернуться к себе, если меня разыскивает полиция, если мне не хочет помочь Элоди, если мне не может помочь отец, то куда мне податься?

И, как всегда, сама четкость постановки вопроса позволяет получить ответ.

59.

К свободному столику его провожает Дракула.

В «Последнем баре перед концом света» шабаш вампиров, к которым примкнули оборотни. Все они стараются, чтобы их поведение соответствовало облику.

Дракула, с трудом удерживая во рту длинные клыки, спрашивает, что он будет делать: есть или пить. Коктейль дня – «Кровавая Мэри», украшенная, правда, не лимонной долькой, а куском кровавого стейка. Рене рассеянно заказывает такой коктейль.

Люди нуждаются в масках.

Рене без удовольствия отхлебывает напиток, убрав плававший в нем ошметок говяжьей туши. У него больше нет визитной карточки Опал, поэтому он надеется на встречу с ней здесь. Он пытается найти глазами официанта, обслуживавшего их в прошлый раз, и преуспевает в этом, несмотря на то что в этот раз парень прикидывается Джеком-потрошителем.

– Не знаю, узнаете ли вы меня. Я был у вас с Опал Этчегоен.

– Конечно, Опал – моя хорошая знакомая.

Рене указывает на свой рюкзак:

– Она забыла у меня свою сумку. Можете сказать мне ее адрес, я бы ее вернул?

– Оставьте здесь, я отдам ей сумку, когда она появится.

– Тут ценные вещи, например компьютер. Это срочно.

Он показывает ноутбук Джеку-потрошителю, и тот диктует адрес, оговариваясь, что не знает этаж. В этот момент Рене видит за спиной официанта телеэкран со своей физиономией и с надписью: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО».

Потом появляется фотография скинхеда, дальше – видеорепортаж про работу пожарных в больнице Марселя Пруста.

Учитель истории платит за коктейль, забирает со стола маску Алисы в Стране чудес, надевает ее и выходит.

На его счастье, в баре довольно людей в масках, и на него не обратили внимания. Он устремляется по адресу улица Орфевр, 7, где живет гипнотизерша.

Опять на его пути возникают преграды.

Первый – кодовый замок входной двери.

Это какая-то легко запоминающаяся историческая дата из ХХ века.

Он пробует 1914, 1918, 1969 – год первой высадки на Луне.

Потом его осеняет: 1936, год принятия закона об оплачиваемых отпусках.

Он проникает в здание.

Какой этаж?

Он встречает соседа, которого почти не удивляет его маска, и поднимается по лестнице.

Она назвала свой этаж, значит, цифра повисла на каком-то деревце где-то в лесу моего подсознания. Если только Шоб не сжег это деревце.

Он закрывает глаза и представляет свой внутренний лес.

Которое из деревьев?

Он видит поросль, избежавшую огня, но не знает, куда идти. Лес слишком обширный. Он поднимается с этажа на этаж и набредает на медную табличку с именем Опал на 4-м этаже.

Он звонит, но никто не отвечает. Он вдруг чувствует сокрушительную усталость и решает дождаться возвращения гипнотизерши на лестничной площадке. Его неудержимо клонит в сон, и он засыпает прямо на половике. Ему снится пережитый день, и все приключения этого дня кажутся во сне нереальными. Неизвестно, как долго он проспал к тому моменту, когда его будит рука, приподнимающая его маску.

На него смотрят два огромных зеленых глаза.

– Вы опоздали на двое суток, мсье Толедано.

Он встает, снимает маску, трет веки.

– Я должна была обидеться, – продолжает она. – Вы побили рекорд непунктуальности. Надеюсь, на свои лекции вы так не опаздываете.

– Простите, мне помешали непредвиденные обстоятельства.

– Какими судьбами вас занесло сюда в такое неподобающее время?

– Мне нужно, чтобы вы меня впустили. Это возможно?

Она соглашается впустить его в квартиру. Он опускает на пол свой рюкзак.

– Давайте по порядку. Почему вы не пришли вчера?

«Меня арестовала полиция за убийство бездомного»? Нет, не пойдет. Это как анекдот Шоба про мужика, встретившего соседку: невероятная реальность. Иногда, чтобы тебе поверили, лучше соврать. Или ответить уклончиво.

– В последний момент возникло препятствие.

– Почему не предупредили? Воспитанные люди поступают так.

Он осматривает жилище Опал. Это маленькая квартира с высокими потолками, удерживаемыми толстыми балками. У двери висит афиша гипнотического представления в «Ящике Пандоры», здесь же фотографии хозяйки в детстве, на каникулах с родителями.

Сейчас я попробую сказать ей правду, интересно, как она отреагирует. Скорее всего, она уже в курсе дела.

– Меня разыскивает полиция. Об этом говорили по телевизору.

– Неужели? Не знала. У меня нет телевизора.

Она запирает дверь и предлагает ему кресло в гостиной. Здесь тоже висят ее детские фотографии: дни рождения, каникулы, свадьбы. Над красным диваном посреди комнаты висит такой же огромный глаз, как в зале на барже. Он без разрешения пересаживается на диван и снимает куртку.

Я должен говорить на одном с ней языке.

– Только вы можете меня понять. Мне нужно уединенное место, чтобы помочь моему атланту спастись при неизбежном потопе.

– Если волна опоздает, как и вы, то опасаться нечего.

Он не обращает внимания на шпильку в свой адрес.

– Я не стану вам помогать, если вы не скажете правду. Это мое жесткое условие.

Он чувствует, что теперь ему не отвертеться. Решив ей довериться, Рене подробно рассказывает обо всем случившимся с ним после их последней встречи.

– Из-за всего этого я и не смог прийти, – заключает он.

– Время позднее, как насчет того, чтобы поужинать? – предлагает она вместо ответа.

Она размораживает в микроволновке пиццу, достает вино. Он обнаруживает, что голоден как волк и что мечтал именно о таком ужине.

Он чувствует, как в нем нарастает волна признательности к этой женщине, которая, едва его зная, приютила его именно тогда, когда лучшая подруга отказала ему в крове и когда последний живой член семьи не смог его поддержать.

– В последний раз я не все рассказала вам о себе, – загадочно произносит она.

Он мелкими глотками пьет вино.

– Вас тревожит потеря памяти, меня – прямо противоположное. Моя болезнь зовется гипермнезией: я помню все, в мельчайших подробностях.

– Наверное, это благодаря вашему прекрасному детству, – говорит он с набитым ртом.

– Вы правы. В юности со мной происходили только приятные события, вот у меня и возникла привычка все их запоминать. Возникла – и сохранилась до сих пор.

– До какой степени доходит ваша гипермнезия?

Она кладет себе четверть пиццы и режет на мелкие кусочки.

– Я помню наизусть телефонные номера и даты рождения всех моих друзей. Помню все лица, которые попадаются мне на глаза. Могу вспомнить даже лицо, которое мельком видела в группе людей.

– Зато вам легко было учиться в школе. Вы запоминали наизусть и наверняка были отличницей.

– Петь на память все песенки у костра – тоже очень практично. А игры, например бридж? В нем мне нет равных, я же помню все карты!

Она наливает ему красного вина.

– Как же я вам завидую! – произносит он со вздохом.

– Напрасно. Не бывает преимуществ без недостатков. Например, мой бывший муж однажды пришел в восторг от омлета с трюфелями и заявил, что впервые в жизни ест такую вкуснятину. Мне стало грустно, ведь я когда-то соблазнила его именно этим блюдом. Он все забывал, и наши плохие моменты, и хорошие, ограничиваясь непосредственной реакцией на внешние стимулы. Не помнил, что мы ели в день нашего знакомства и даже накануне. Это притом, что я могла не только перечислить все блюда, но и воспроизвести диалоги за едой.

– Просто он был нормальным человеком.

– Для меня – чересчур нормальным. Я любила мужа, но сами посудите, каково это – жить с дырявым решетом! Он забывал вообще все. Мне приходилось прощать ему оплошности. Даже когда он мне врал, он не запоминал свою ложь, а ведь самое главное свойство любого лжеца – хорошая память. Мне все это так надоело, что я развелась и больше не испытываю желания выйти замуж.

– Вынести меня вам было бы еще труднее, я, бывает, добравшись до конца фразы, уже не помню, как она начиналась. Все чаще спрашиваю: о чем я говорил? Кстати, о чем у нас беседа?

Она хохочет и явно чувствует себя более раскованно, чем сначала.

– Вы хотя бы трезво смотрите на вещи и стараетесь не повторить судьбу отца. А мой муженек, не помнивший дня моего рождения и вдобавок дня нашей свадьбы, считал это нормой, а меня нудной педанткой.

Она вздыхает.

– Но если бы все ограничивалось только этим! Поверьте, я могла бы перечислить все оскорбления и обиды, которые он мне нанес со времени после нашего первого сумасшедшего поцелуя, тоже им благополучно забытого. Теперь вы понимаете, как обременительно иметь абсолютную память? Приходится все прощать тем, у кого ее нет.

Они едят и пьют, глядя друг на друга.

– Я помню всех, кто сделал мне в детстве хорошее, как и тех, кто делал плохое. Мое сознание – как огромный эластичный рюкзак, растягивающийся без конца. В него попадает буквально все.

– Практично.

– Тяжело.

Он подливает ей вина.

– Мы друг друга дополняем…

– Вы даже не представляете, до какой степени. У вас есть доступ к вашей памяти за гранью бессознательного, то есть ко второму и к третьему рюкзаку, я же постоянно расширяю единственную память об этой жизни.

– Что, если это компенсация? Может, доступ к памяти о моих прежних жизнях – оборотная сторона слабеющей кратковременной памяти?

– Так или иначе, из-за вас мне все больше не терпится добраться до памяти о моих прежних жизнях.

Она пристально смотрит на него зелеными глазищами, и он гадает, не приглашение ли это. Этот взгляд невозможно выдержать, поэтому он опускает глаза в тарелку и, скрывая смущение, пьет вино, закусывая пиццей.

– Я согласна приютить вас на время, необходимое вам, чтобы набраться сил и спасти Атлантиду, но с одним условием.

– С каким?

– Оно вам уже известно. Вы поможете мне попасть в мои прошлые жизни.

Она наливает ему кофе и удаляется в ванную.

– Подождите в гостиной, я сейчас.

На стене висит картина Дали «Постоянство памяти». На ней изображены мягкие часы, пляж, скала вдали, другие, как бы текущие часы, муравьи, поедающие третьи часы, твердые. Посередине закрытый глаз с длинными ресницами, рядом четвертые часы, мягкие.

Возвращается Опал, переодевшаяся в спортивный костюм.

– Вас заинтересовала эта картина? Идея написать ее посетила Дали при виде тающего на солнце камамбера. Он стал размышлять о течении времени, отсюда эти часы на разных стадиях распада: твердые, мягкие, очень мягкие, текучие. Название «Постоянство памяти» отражает его понимание наших воспоминаний: они твердые, гибкие, мягкие, текучие. Твердые часы, на которые напали муравьи, – это, возможно, метафора трупа, чьи воспоминания пожраны временем.

Опал Этчегоен зажигает свечи, гасит свет и растягивается на диване.

– Надеюсь, вы помните, как надо действовать?

Она закрывает глаза, расстегивает ремень и верхнюю пуговицу на брюках и принимается дышать толчками, как при подготовке к родам. Потом ее дыхание замедляется, становимся глубоким, она показывает знаком, что готова. Он, впечатленный ее обстоятельностью, начинает:

– Видите лестницу?

Она кивает.

– Хорошо, спускайтесь, считая ступеньки: первая, вторая, третья, так до десятой. Спустились?

– Да.

– Вы должны увидеть дверь бессознательного. Видите ее?

Гипнотизерша снова утвердительно кивает.

– Хорошо. Теперь я протягиваю вам большой золотой ключ, вы вставите его в скважину. Повернете ключ, услышите громкий щелчок, потянете за ручку.

По телу гипнотизерши пробегают мелкие судороги. Она морщит лоб, кривит рот.

– Не открывается, – говорит она, не открывая глаз.

– Пробуйте еще, тяните сильнее.

Глаза под веками двигаются все быстрее.

– Никак. Застряла.

Почему не получается? Она должна видеть то же, что я.

– Может, не тянуть, а толкнуть?

– Пробую, не выходит.

– Тогда попробуйте отодвинуть в сторону.

Исчерпав все возможные варианты с дверью чужого бессознательного, Рене отчаивается и зовет Опал обратно. Он ведет обратный отсчет, щелкая пальцами.

Она открывает глаза.

– Заперта накрепко. Я знала, что так будет.

– Вдруг там что-то страшное? Вдруг ваше сознание отказывается вас туда пускать?

Говоря это, он замечает, что она чешет розовое пятно у себя на тыльной стороне кисти.

– Думаю, существует причина, по которой дверь настолько неприступна. Но я готова все увидеть и все услышать. Хуже всего – не знать. Я могу представить себе уйму разных тревожных тайн.

Она задирает рукав, и Рене Толедано видит у нее на предплечье розовые пятна, которые она отчаянно скребет ногтями.

– Я не смогу смириться с этой неудачей. Давайте еще попробуем, прямо сейчас, – просит она, расчесывая розовые пятна на руке и ниже затылка.

Похоже на псориаз.

Он помнит, что его мать мучилась тем же самым психосоматическим недугом, от которого не придумано никакого средства. Из розовых пятна у Опал стали красными и бросаются в глаза.

Сеанс регрессии привел к приступу.

– Начинаем! – торопит она, с трудом сдерживая нервное возбуждение.

– Извините, я устал.

Она колеблется, не зная, как быть, потом вздыхает.

– Что ж, ложитесь на диване. Займемся этим завтра.

60.

От завтрака их отрывает звонок в дверь.

– Вы кого-то ждете?

– Нет.

– Откройте, полиция!

Он видит в глазок лицо лейтенанта Разиэля.

– Я знаю, что вы здесь, мсье Толедано. Откройте, иначе мы взломаем дверь.

– Как они узнали, что вы здесь? – спрашивает хозяйка квартиры.

Рене сразу представляет себе все возможные причины.

– Джек-потрошитель!

– Что?!

– Официант, обслуживавший нас в тот раз. Я забыл ваш адрес и спросил у него. Он изображал Джека-потрошителя. Наверное, он меня узнал, меня же показывают по телевизору.

– НЕМЕДЛЕННО ОТКРОЙТЕ! – орет лейтенант Разиэль. – СЕЙЧАС МЫ ВЫЛОМАЕМ ДВЕРЬ!

– Не волнуйтесь, здесь есть черный ход, мы уйдем через него.

– «Мы»?

– Думаете, я так быстро откажусь от попыток преодолеть дверь моего бессознательного?

Быстро набив дорожную сумку, она ведет его на кухню и через черный ход выводит на запасную лестницу.

Они торопливо спускаются, слыша, как полиция бьет в дверь тараном.

Выскочив на улицу, Опал и Рене пускаются наутек.

– Мою физиономию показывают по телевизору, меня могут узнать.

– Я знаю, что делать.

Она затаскивает его в магазин, торгующий хиджабами, чадрами, паранджами и прочим. Там они выбирают самые радикальные черные паранджи, оставляющие только прорези для глаз. В такой можно выдать рюкзак за живот беременной.

Теперь беглецам ничего не грозит, они знают, что малейшая попытка полиции их задержать вызовет уличные беспорядки. Два черных призрака семенят к ближайшей станции метро, «Шатле».

Чтобы максимально замести следы, они присоединяются к стайке женщин в таких же одеяниях и вместе с ними ныряют в вагон.

– Теперь вы можете вернуться домой, – говорит Рене своей спутнице.

– Нет, я с вами.

– Это глупо. За мной гонится полиция, вам это не сулит ничего хорошего. Вы ничем мне не обязаны. Я искал временное убежище, чтобы отдохнуть, не более того. Надеюсь, вами движет не чувство вины за ваш первый сеанс.

– Говорю вам, вы нужны мне для регрессии. Пока что я – ныряльщица-любительница, а вы у нас чемпион.

– Я не единственный, с кем вы можете заняться регрессией.

– Я нашла себе проводника. Я вам доверяю. Не хватало вверить свое сознание неизвестно кому!

– У нас ничего не вышло.

– Интуиция мне подсказывает, что обязательно выйдет.

Что за муха ее укусила?

– Вы не представляете себе всей ситуации. Подумают, чего доброго, что я захватил вас в заложницы.

– Повторяю, вы виртуоз ныряния в бессознательное. Думаю, вы – единственный, кто способен меня «разблокировать».

Когда она говорит, колеблется черная ткань у рта. Выражения ее лица он не видит, видны только ее огромные зеленые глаза. Ресницы превращаются в способ общения, приходится внимательно за ними следить.

Ее не переубедить. Какое упрямство!

Он изучает через прорезь в своей парандже рекламу медикаментов на стенах вагона. Они якобы благотворно действуют на память и помогают успешной сдаче экзаменов.

– Будьте благоразумны, Опал, возвращайтесь домой. Иначе у вас самой будут неприятности с полицией.

Он оборачивается и убеждается, что обознался. В вагонной толкучке женщины немного сместились, так что он обратился к обладательнице карих, а не зеленых глаз.

– Простите, мадам, это я не вам.

Ресницы вокруг карих глаз испуганно трепещут.

Он находит нужные ему глаза.

– Домой, домой, Опал!

– Я поняла, вы хотите оставить Атлантиду для себя. Вы не отличаетесь от остальных мужчин: все вы эгоисты, думающие только о своих удовольствиях, на удовольствие женщины вам наплевать.

Состав остановился, шум утих, и ее последняя фраза разносится на весь вагон.

– Это слишком опасно, – отвечает он шепотом. – Не упирайтесь, возвращайтесь домой.

– Сначала вы поможете мне попасть в мое прошлое.

– Если вы останетесь со мной, полицейские сочтут вас за мою сообщницу.

– Я не против быть вашей сообщницей, лишь бы вы помогли мне преодолеть дверь. А потом, я верю в ваши рассказы. Ради спасения Атлантиды можно и рискнуть. Это мой сознательный выбор, я имею на него право: лучше удирать на пару с вами, чем вести разумную, а значит, скучную жизнь. Будем считать это тягой к приключениям.

Другие глаза под паранджами смотрят на них с подозрением. Рене вспоминает происхождение этого одеяния. Греческий историк и географ Геродот (считающийся первым историком) сообщает, что эта закрывающая все тело одежда была связана с месопотамским культом богини Иштар, существовавшим 2000 лет до нашей эры. Поклонницы этого культа, чтя свою богиню любви, совокуплявшуюся со смертным пастухом, должны были раз в год продавать свое тело в лесу за храмом Милитты. Не желая быть узнанными за этим занятием, женщины стали добровольно кутаться в материю. По прошествии 4000 лет эту практику воспроизвели афганцы, а потом салафиты, желавшие оградить женщин от мужской похоти и не позволить непристойного, по их мнению, оголения женского тела и лица в разлагающемся западном обществе.

– Благодаря вам, Рене, я кое-что поняла, – говорит Опал. – Мы приходим в жизнь не только для того, чтобы прожить ее, как ребенок, пассивно наблюдающий за происходящим из ярмарочного вагончика. Каждый наделен каким-то талантом, побуждающим делать выбор, действовать и нести ответственность за содеянное. Ваша способность помнить прошлое – не случайно доставшийся вам дар. У вас особая миссия: спасти от Атлантиды то, что можно. Я вам завидую, у меня иные таланты, и я еще не поняла своей миссии.

– Ваш талант – вскрыть мой.

– Я не хочу умереть, так и не найдя цели в своей собственной жизни.

– Если мы оба отправимся в тюрьму, то все провалим. Я не прощу себе того, что навлек на вас беду ради каприза. Умоляю вас, Опал, поезжайте домой.

– Не пойму, как мне относиться к этим вашим словам. Вы первый мужчина, от которого я их слышу. От меня так просто не избавишься.

Другие женщины в паранджах смеются под черной тканью. Рене бросается в глаза еще одна реклама на стене станции: молодая пара на борту парусной яхты, он в плавках, она в купальнике, заходит солнце, на горизонте пирамиды.

«КАК НАСЧЕТ ОТПУСКА С НЕЙ В СТРАНЕ С ТЫСЯЧЕЛЕТНЕЙ ИСТОРИЕЙ?»

Это реклама египетского турагентства, но для него это – послание, адресованное именно ему.

– Вы и вправду хотите остаться со мной? Вы и вправду верите, что один я могу помочь вам открыть дверь вашего бессознательного?

– Никого другого я не могу представить.

– Тогда у меня есть предложение. Вы не против проверить, реальны ли мои регрессии?

61.

«Мнемозина». Софизм

Софизм – это рассуждение, исходящее из ложной логики, то есть внешне логичное, но по сути абсурдное. Цель софизма – ввести слушателей в заблуждение.

Проиллюстрировать это можно анекдотом. Друзья детства встречаются на улице.

– Привет, ты теперь кто?

– Я учитель математики, а ты?

– Я преподаю логику.

– Что такое логика?

– У тебя есть аквариум?

– Есть.

– Значит, ты любишь рыбок.

– Люблю.

– Значит, ты любишь красоту.

– Да.

– Значит, любишь женщин.

– Да.

– Это и есть логика.

Учитель математики встречает другого друга детства и рассказывает о встрече с преподавателем логики.

– Объясни мне, чем занимается этот твой преподаватель логики, – просит друг.

– Давай. У тебя есть аквариум?

– Нет.

– Значит, ты гей.

62.

Замок Виламбрез – подлинная архитектурная жемчужина XVIII века. За оградой раскинулся большой парк с безукоризненной лужайкой. Кипарисовая аллея ведет к белой постройке с двумя башенками под шиферными крышами.

Рене Толедано и Опал Этчегоен разглядывают поместье снаружи. Выйдя из метро, они сняли паранджи и арендовали на имя Опал автомобиль. Купив в хозяйственном магазине необходимый инвентарь (лопату, кирку, веревку, кусачки, электрический фонарь, перчатки), они поехали в дом Леонтины де Виламбрез.

Воспользовавшись темнотой, они лезут на крышу автомобиля и изучают замок поверх высокой каменной изгороди. Во всех его окнах горит свет.

Мне знакомо это место. Оно было моим домом.

– Здесь кто-то живет, – заключает Рене таким тоном, как будто на самом деле произнес что-то вроде «замок захватили сквоттеры».

– Не думаете же вы, что после вашей Леонтины, жившей в замке, если я не ошибаюсь, в 1780-х годах, он стоял необитаемый?

– Я надеялся, что мы не застанем здесь жильцов. Что ж, придется соблюдать осторожность.

Опал указывает на табличку рядом с массивными деревянными воротами:

ОСТОРОЖНО, ЗЛЫЕ СОБАКИ.

ХОТИТЕ УЗНАТЬ, ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ?

НЕ БОЙТЕСЬ ПЕРЕЛЕЗТЬ ЧЕРЕЗ СТЕНУ.

Поверх забора натянута колючая проволока.

– Теперешние хозяева – остроумные люди, – констатирует гипнотизерша.

– Жаль, мы явились безоружными. Не помешал бы по крайней мере нож.

– На что он вам? Чтобы побороться с собаками? Они, скорее всего, внутри, с хозяевами. Парк, похоже, пуст.

Рене вспоминает препятствия, которые уже преодолел. Пожав плечами, он залезает, как на лесенку, на скрещенные руки Опал.

– Ждите меня здесь, – командует он.

Он режет кусачками колючую проволоку.

Как на Дамской дороге.

Он ловко спрыгивает на лужайку, озирается, крадется под лунным светом.

По пути он пытается вспомнить место, о котором думала Леонтина.

Дерево. Что там еще?

Только бы Шоб не уничтожил мой нейрон, соответствующий этому воспоминанию.

Он сосредоточивается. Представив свое сознание как лес, он ищет в нем необходимое дерево-воспоминание. Он продвигается среди репейника, уже отросшего и загородившего дорожки к важным деревьям-воспоминаниям.

Дух Леонтины, я не успел проделать регрессию, но ты наверняка где-то во мне. Помоги мне, если можешь.

Ему кажется, что он вспоминает мысли, пришедшие в голову старой графини перед смертью.

Под большим дубом в глубине парка, слева.

Он смещается влево, но потом спохватывается, что она имела в виду «влево от входа в замок», а это значит, что ему надо повернуть направо. Он светит фонариком на деревья, надеясь опознать нужный дуб. В школе он отлично успевал по истории, но, увы, имел пробелы по части всех наук, имеющих отношение к органической жизни.

Как отличить дуб?

Он направляется к дереву с самым толстым стволом, кажущемуся самым старым, и копает под ним. Появляется крышка огромного деревянного сундука.

Мне не дотащить такую тяжесть до стены, тем более не перелезть с ней на ту сторону. Попросить о помощи Опал? Нет, я должен все сделать сам.

Он пытается волочить сундук, но едва может сдвинуть его с места. Придется подойти к задаче по-другому.

Он изучает огромный замок. Просунув кончик кирки в железную петлю, он налегает всей своей тяжестью и отрывает замок он деревянной стенки сундука.

Внутри аккуратно сложены золотые слитки, мерцающие под луной.

Спасибо, Леонтина.

Взяв пять слитков, он торопится назад к забору, где ухает, подражая сове. Опал отвечает ему таким же уханьем.

– Это не монеты, а золотые слитки, – шепчет он, – я их переброшу. Готовы ловить?

Он со всей силы бросает слиток и слышит металлический звук, означающий, что Опал не успела сгруппироваться. Падение второго слитка сопровождается тихим криком: пострадало плечо Опал. Хорошая новость в том, что она встала в правильном месте. Он несколько раз преодолевает в обе стороны расстояние между забором и сундуком и перебрасывает на ту сторону слитки, а Опал их подбирает.

Когда он бежит за последними оставшимися слитками, рычание за спиной заставляет его содрогнуться. В мозгу включается сохранившийся с доисторических времен механизм. Срабатывают миндалины в центре полушарий, в кровь впрыскивается адреналин, сердцебиение ускоряется, готовя его к борьбе или к бегству. Повышается температура тела, увеличивая силу и эластичность мышц. Волосы на теле встают дыбом – наследие приматов, которым нужно было казаться крупнее для устрашения. Происходит выброс кортизола – гормона, вырабатываемого мозгом, который уменьшает восприимчивость к боли. При этом отключается кора мозга, отвечающая за мыслительный процесс.

Бывают моменты, когда мышление мешает действиям. Сначала действие, и только потом, когда все произойдет, я подумаю, верен ли был мой выбор.

Рено Толедано отказывается от намерения забрать три последних слитка и несется как угорелый, преследуемый двумя разъяренными, захлебывающимися лаем немецкими овчарками.

Как ни старается Рене, собаки его все равно нагоняют. Он оборачивается и бросает в ближнюю псину слиток, метя в морду. Один противник обезврежен, второй озадачен и замедляет бег. Это именно то, что нужно Рене.

Нельзя терять ни секунды. Сейчас не до раздумий.

Он с разбегу запрыгивает на стену и, цепляясь за ползучие растения, отбивается ногами от второй собаки, вхолостую лязгающей клыками. На лай уже бегут из замка двое с фонарями.

Благодаря приливу адреналина Рене подтягивается еще выше, оказывается на гребне стены и переваливается на другую сторону.

В доме уже кричат: «Грабители! Скорее вызывай полицию, Фабьен!» По ту сторону стены Опал поспешно забрасывает золотые слитки в багажник арендованной машины.

Рене падает в кресло рядом с Опал, и она рвет с места. Его дыхание постепенно успокаивается. Два гиппокампа, действующие не только на память, но и на эмоции, успокаивают миндалины. Прекращается впрыск адреналина в кровь, сердцебиение входит в норму, температура опускается. Волосы перестают дыбиться.

– Псина чуть не отгрызла мне штанины, – жалуется он, вытирая лоб.

– Вы настоящий герой.

Как Ипполит?

– Это неопровержимое доказательство действенности регрессивного гипноза. Я ни за что не нашел бы названия замка Виламбрез и места, где зарыт сундук, если бы не получил доступ к знаниям человека, жившего более двухсот лет назад.

– Вы в этом сомневались?

– Мое ремесло состоит в том, чтобы сомневаться в любой якобы исторической информации. Недаром мой отец говорил: «Есть три представления об истории: мое, твое и истинное». Теперь я знаю, что в данном конкретном случае моя и истинная истории совпадают.

– Медленно же до вас доходило! Все вы, мужчины, тугодумы.

– Жаль, нельзя довести эту информацию до широкой публики.

– Почему нельзя?

– Потом что сейчас уровень доверия ко мне близок к нулю.

– Зато я горжусь вами, мой первый испытуемый.

Она заговорщически ему подмигивает, и он впервые чувствует, что эта женщина по-настоящему его уважает. Ему хочется заключить ее в объятия, но он сдерживается, глубже погружается в кресло и засыпает, сломленный усталостью.

Опал включает радио. Звучит композиция 80-х годов «Увертюра дурака» группы «Супертрэмп».

Дороге нет конца. Почувствовав, что усталость уже мешает ей нормально вести машину, Опал сворачивает на стоянку маленького придорожного отеля.

Она накрывает слитки в багажнике одеялом и будит Рене. Тот в полусне бредет за ней. Она все делает сама: снимает комнату с двумя кроватями и укладывает на одну Рене. Тот немедленно засыпает. Дождавшись, пока он захрапит, она шепчет ему на ухо:

– Жаль, что вы вышли из строя, я бы не возражала против еще одного небольшого сеанса регрессии перед сном.

С материнской нежностью, удивившей ее саму, она укрывает его одеялом.

Качаясь от всего пережитого и плохо видя от напряжения, она умывается, раздевается, ложится, чешет те псориазные пятна, которые невозможно не чесать, и тоже засыпает.

63.

В комнату заглядывает солнечный луч. Рене просыпается первым.

Вот хорошо, я жив здесь и сейчас.

Он моргает и ощупывает десны языком.

В каком из моих тел я нахожусь? Солдата, аристократки, галерника, буддистского монаха?

Он разглядывает свои кисти, предплечья, одежду.

Я – беглый учитель истории, убийца скинхеда и обладатель сокровища в виде слитков золота в багажнике машины.

У него странное чувство.

Он мысленно пишет свое имя.

Рене Толедано.

В этот момент у него ощущение, что он находится снаружи и впервые видит эти два слова.

Он проводит ладонью по лицу, трогает подбородок, губы, нос, щеки, лоб, пытается поточнее вспомнить форму своего лица. Нюхает свои подмышки.

Вот как пахнет это тело.

Он встает и открывает окно, чтобы впустить в комнату свет и свежий воздух. Дождь перестал, небо очистилось. Он подходит к кровати Опал и смотрит, как она спит.

А это Опал. Опал Этчегоен.

Такое впечатление, что я знаю ее очень давно. Откуда это чувство дежавю? Раньше я никогда ее не встречал. Разве что мы были знакомы в какой-то прошлой жизни.

Можно ли вот так вспоминать лица из прошлого, как было с тем учеником, который меня раздражал? Если да, то не способность ли это узнавать дух, воплотившийся в другом теле?

Этот вопрос представляется ему сейчас определяющим, но еще больше, чем ответить на него, ему хочется позавтракать. Это поможет переварить вчерашние эмоции и набраться сил для предстоящих боев.

Он подходит к зеркалу.

Каждая жизнь – результат желания, формулируемого как реакция на прежний отрицательный опыт. Компенсация или попытка улучшить свою траекторию.

Это как в игре «Властелин разума», где нужно угадать комбинацию цветных фишек: для каждого нового существования делается вывод о том, что из не сделанного в предыдущем нужно сделать. Получается, что ты по-другому переставляешь одни и те же фишки.

Он предполагает, что в своей 110-й жизни, той, что была перед жизнью камбоджийца Фируна, думал, должно быть, что мистическая духовность монахов представляет больше всего возможностей для развития. В 108-й жизни, той, что была перед жизнью солдата Ипполита, он, видимо, воображал, что лучше всего быть отважным красавцем.

Перед тем как стать графиней Леонтиной, он предполагал, что способ обрести счастье – это родиться аристократкой, обладательницей замка и большого семейства.

До того, как стать Зеноном, он считал, что решение всех проблем – жизнь на свежем воздухе, на морском берегу.

Раз за разом он рассчитывал на выигрыш в силу сочетания неких талантов. Потом сама жизнь, непосредственный опыт, ставила пределы его желаниям.

До его рождения мальчиком Рене, в 112-й жизни, предыдущее воплощение, 111-я жизнь в виде монаха Фируна, желало постичь историю и разглядеть истину за изгородью официальных версий и легенд. Ему хотелось жизни «демистификатора» в демократической стране, в мирное время, чтобы не становиться свидетелем тех сцен, которые разыгрывались на его глазах в Камбодже.

Что до способности возвращаться в прошлые жизни…

Что, если Фирун сформулировал и эту способность в своем перечне желаний для следующей жизни? Это сохранило бы память о нем в случае damnatio memoriae… Да, кое-какие события должны были побудить его к борьбе с забвением истины. Круг замкнулся: Фирун спас память о себе, наделив меня любознательностью к истории и умением возвращаться в мои прошлые жизни.

Рене Толедано звонит дежурному и заказывает обильный завтрак: омлет, апельсиновый сок, разную выпечку, масло, джем, блины, вафли, даже жареный бекон.

Черт, я пропустил вчерашнюю встречу в 23:23!

Геб занят либо строительством корабля, либо сексом с Нут. Даже хорошо, что я предоставил ему свободный вечерок.

Опал шевелится под простыней, потом сбрасывает ее. На ней только трусики и футболка. Он невольно на нее засматривается. Без одежды и косметики видно, какая у нее белая и веснушчатая кожа.

Чем лучше я узнаю эту женщину, тем сильнее она меня потрясает. Она обладает всеми достоинствами: умом, волей, независимым характером, красотой. Она может быстро и без колебаний принимать трудные решения. Бросить учебу, начать выступать в одиночку на сцене, на все махнуть рукой и последовать за мной. Истинный герой не пасует перед выбором. Я поднялся на сцену не по собственному желанию, в меня ткнули пальцем; я не собирался драться со скинхедом, а просто защищался, когда он напал; я не рвался в психушку; не по своему выбору удирал от полиции. Я вроде пассажира в тележке американских горок: кричу, потею, боюсь, но руля от тележки у меня нет.

За волнением, вызванным восхищенным созерцанием Опал, следует мысль: «Никогда такая потрясающая женщина не заинтересуется таким рохлей, как я».

Она всхрапывает, и даже этот звук кажется ему мелодичным. Он продолжает с восторгом на нее глазеть, все больше наполняясь уверенностью, что она входит в его семейство душ. Ему вспоминается услышанное однажды от отца: «То, как мы общаемся с внешним миром, выражено в буддистской культуре семью чакрами. Чакра № 1, находящаяся под телом, – это связь с планетой. Чакра № 2, там, где половой орган, – связь с плотскими удовольствиями и с размножением. Чакра № 3, там, где пупок, – связь с семьей и с предметами. Чакра № 4, там, где сердце, – связь с эмоциями и чувствами. Чакра № 5, там, где шея, – наша связь с другими людьми. Чакра № 6 находится между глаз и называется еще «третий глаз», она связана с культурой и с красотой. Чакра № 7, на макушке – духовность и свое место во Вселенной и во времени».

Еще отец сказал: «Если ты думаешь о ком-то и твоя чакра № 4 пульсирует, значит, этот человек принадлежит к твоему семейству душ».

Теперь ему вспомнилось: как только он увидел в начале представления Опал, у него сдавило грудь. Он не придал этому значения, списав на внезапное появление артистки в облаке дыма и всполохах света. Когда он поднялся на сцену и они взглянули друг другу в глаза, у него ускоренно забилось сердце, его 4-я чакра задрожала, как шар раскаленной лавы. Он принял это за страх…

Он приближается к Опал, чтобы подышать ее духами, но она открывает вдруг свои зеленые глазищи, хлопает ресницами, понимает, что он на нее смотрит, зевает, потягивается и, завернувшись в простыню, убегает в ванную.

Стук в дверь.

– Обслуживание в номере.

Рене просит поставить столик для завтрака у залитого солнцем окна. Опал выходит из душа в халате, с полотенцем на голове, и он ищет, с чего начать разговор.

– Дождь наконец-то перестал.

Она с радостным видом садится напротив него.

– Доброе утро. Вы удачно подгадали с завтраком, я ужасно проголодалась.

Она наливает себе кофе.

– Вчера нам с вами… как это лучше выразить?.. Здорово досталось.

Она мажет на круассан масло и апельсиновый джем, потом впивается в него белоснежными зубами.

– Что вам понравилось больше всего?

Этот вопрос застает ее врасплох. Она со смехом отвечает:

– Больше всего – как вы перекидывали через стену золотые слитки. Это напомнило мне детские игры с отцом.

Она встает и выглядывает в окно, проверяя, на месте ли машина.

– Подумать только, набитый золотом багажник заперт на слабенький замочек.

Она смотрит на него и улыбается.

– Какая программа на сегодня?

– Сначала рекогносцировка. Где находится этот отель? – спрашивает Рене.

– В Лионе. Я гнала всю ночь.

– Так. Нас разыскивает полиция.

– У всех свои мелкие неприятности, без них жизнь была бы слишком простой и скучной, – иронизирует она.

– Вряд ли нас ищут хозяева замка Виламбрез. Им достался слиток, которым я запустил в морду их немецкой овчарке. Получается, сделал им подарок. Надеюсь, псина не пострадала.

– Надо будет найти скупщика, который превратил бы наши слитки в денежные купюры.

– Алхимика наоборот.

– Что потом?

– Потом я бы предложил податься на Лазурный Берег, купить парусник и пересечь на нем Средиземное море.

– Покинуть Францию?

– Мой отец утверждал, что все можно решить сменой географической точки.

– Какова же следующая точка?

Он медлит, чтобы впечатление было сильнее, а потом отвечает:

– Египет.

Она разбивает яйца всмятку с острой стороны, обильно перчит и с наслаждением отправляет в рот желтки.

– Почему Египет?

– Думаю, атланты бежали именно туда.

– Вы хотите воспроизвести то, что произошло тогда?

– В этом ключ: смогу ли я по своей прихоти переписать историю или мне остается только повторять уже произошедшее? Поскольку мы практически ничего не знаем о тех временах, ответить на этот вопрос можно только делом. Вопрос стоит так: есть ли у нас выбор? Или мы всего лишь встраиваемся в предопределенный, незыблемый сценарий?

Она размышляет:

– Если верно второе, то судьба Атлантиды и вашего Геба предрешена?

– Мне больше всего на свете хочется узнать ответ на этот вопрос.

Ее лицо озаряется улыбкой.

– Кажется, у меня есть в запасе фокус, который ответит на ваш вопрос.

Она звонит на ресепшен отеля:

– Могу я попросить в номер колоду из 52 карт?

Он хмурит брови, она показывает жестом, что он может ей довериться. Совсем скоро портье приносит колоду.

– Как видите, она совсем новая, не крапленая. Сомнительно, чтобы вчера вечером, смертельно уставшая, я сговорилась с портье… – Она подает ему колоду. – Мой отец называл этот фокус «Помимо меня». Вы сильно удивитесь!

При сложившихся обстоятельствах участие в карточном фокусе кажется ему не вполне уместным, однако он ей доверяет, а для нее происходящее, как видно, очень важно.

– Смотрите внимательно. Это очень просто. Вот здесь я кладу карту красной масти, здесь – черной.

Она выкладывает в нескольких сантиметрах друг от друга лицом вверх две карты.

– Вы будете класть карты двумя стопками, рубашкой вверх: на красную – те, которые, как вы чувствуете, принадлежат к красной масти, на черную – те, которые, по вашему ощущению, принадлежат к черной масти.

– И все?

– Мое дело сторона, я ни к чему не прикасаюсь. Как сами чувствуете, так и кладите.

Рене приступает к делу.

Вырастают две стопки карт.

– У вас есть сомнения? – спрашивает Опал.

– Вообще-то, да.

– Можете так же вслепую переложить любые карты, какие захотите.

Учитель истории берет две карты из «красной» стопки и переносит в «черную». Потом четыре «черных» карты перекочевывают к «красным».

– Сомнениям конец?

Он перекладывает еще три карты.

– Закончили?

– Теперь все. Больше менять нечего.

– Как вы думаете, на сколько процентов вы ошиблись?

– Скорее всего, половину карт я положил правильно, половину нет, 50 на 50.

Она напускает на себя загадочный вид.

– Я уверена, что ваш результат гораздо лучше, – заявляет она, подмигивая.

– Пока мы не открыли карты, действует принцип кота Шрёдингера: все возможно. 50 на 50. Либо я прав, либо нет.

– Вперед, Рене, переверните первую карту в «черной» стопке.

Он переворачивает. Это карта черной масти.

– У меня был один шанс из двух. В этот раз выпало так, – бормочет он.

– Дальше.

Следующая карта тоже черная.

– Опять случайность?

Этого не может быть.

Чем больше карт он переворачивает, тем больше его смятение. Все до одной карты в этой стопке черные.

Он проверяет вторую стопку, и там все карты оказываются красной масти.

Как она это подстроила?

– Как работает этот фокус?

– Все дело в вашей непогрешимой интуиции, – уклоняется она от ответа.

– Но так, чтобы даже сомнения попали в точку? Нет уж!

– У вас получилось, остальное не важно.

– Вы предупредили, что сейчас будет фокус, значит, мой талант тут ни при чем.

– Вы начинаете понимать, куда я клоню. Потому мой отец и назвал этот номер «Помимо меня». Он помогает ответить на ваш вопрос, свободны мы в нашем выборе или же мы – пешки в глобальном плане, и какой бы выбор мы ни сделали, результат будет тем же самым?

Он не может оторвать взгляд от двух стопок карт, красной и черной.

– Давайте повторим.

– Волшебство работает один раз. Ну, или не чаще раза в день.

– Как все-таки вы этого добились? Вы не могли на меня повлиять, как тогда, с червовой дамой, передернуть тоже не могли, вы были далеко.

– Тем не менее результат налицо: мы воображаем, что делаем выбор, однако кто-то или что-то подстраивает наш верный выбор «помимо нас». Может быть, ваша мысль отправиться в Египет и помочь атлантам – это часть уже написанного сценария.

Он набрасывается на яйца всмятку.

– Как если бы мы были персонажами фильма с заранее написанным финалом?

– Как если бы мы были героями романа. Мы воображаем, что действуем самостоятельно, каждую секунду делаем выбор, сами себе хозяева, а на самом деле…

– …повинуемся автору, решающему за нас, помимо нас, как нам поступать.

Учитель истории силится вникнуть в значение этой мысли.

– Вы тоже умеете делать недоступный мне трюк – регрессию. Так озарите мне путь!

– Вы объясните мне фокус «Помимо меня»?

– Может быть, если вы поможете мне войти в бессознательное. Пусть это вас мотивирует.

Опал вешает на дверную ручку снаружи табличку «просьба не беспокоить» и запирает замок на два оборота. Они задергивают занавески, создав в номере полумрак, и Опал растягивается на своей кровати. Рене садится рядом с ней.

– Закройте глаза, представьте себе лестницу. С каждой ступенькой вы все глубже погружаетесь в свое подсознание. Вы доходите до двери. Видите дверь?

– Вижу.

– Какая она?

– Толстая, железная, с большущим замком.

– Возьмите ключ и вставьте его в замочную скважину.

– Вставила.

– Поверните.

– Повернула.

– Теперь нажмите на дверную ручку.

Она морщит лоб, гримасничает.

– Не поддается.

– Пробуйте еще.

За гримасой следует крик боли. Она открывает глаза и разглядывает свою руку.

– Огонь! За дверью огонь! Я по-настоящему обожглась!

Она показывает руку с волдырями.

Сначала розовые пятна псориаза, теперь настоящие белые волдыри!

Она сует руку под холодную воду.

– Я не отрывала руку, и дверная ручка стала нагреваться. Я упорствовала. Из щели вырвались языки пламени, ручка стала менять цвет; стала желтой, потом оранжевой, красной, раскалилась, но я не отпускала ее, пока боль не стала невыносимой.

– В вашем подсознании прячется нечто, что не пускает вас дальше. Что-то такое, чего вы не хотите видеть. По крайней мере, какая-то часть вашей души знает, что это такое, и не хочет снова с этим сталкиваться.

– У меня только усиливается желание понять, что это.

– Как вы сказали? «Волшебство работает всего раз». Надо ограничиваться одним сеансом регрессии в день, по-моему, этого требует осторожность, иначе получится мазохизм.

Она сжимает ему руку в знак согласия. Они вместе покидают отель и садятся в машину с багажником, набитым золотыми слитками.

Приехав в центр Лиона, они находят скупщика золота, не требующего документов о происхождении слитков и решающего их проблему за приличную комиссию. Какой-то час ожидания – и они выходят на улицу с двумя чемоданчиками, в которых лежат в общей сложности пять миллионов евро купюрами крупного и среднего достоинства.

– Спасибо, Леонтина, – бормочет Рене, обращаясь к небесам.

Они едут дальше на юг. Еще несколько часов – и они в Йере. Перед ними простирается море.

Странное звуковое совпадение: от того, что произойдет в Йере, зависят завтрашние события[13].

Они обращаются в агентство по аренде яхт. Так как Рене могут узнать, Опал одна осматривает восемнадцатиметровый парусник «Летучая рыба». Это новенькая яхта-монокок с блестящим черным корпусом, с суперсовременной механикой и электроникой. Посредине белого паруса красуется голубая летучая рыба.

Опал довольна, она оформляет на свое имя все бумаги. Рене, поднимающийся на борт чуть позже, испытывает очень приятное ощущение.

Что подумал бы Зенон, если бы увидел современные парусники?

Учитель истории с наслаждением водит ладонью по деревянным деталям, по хрому, по мачте. Эта яхта кажется ему надежным убежищем и одновременно средством достижения свободы.

Сколько раз за все мои жизни мне приходилось спасаться бегством по морю?

– Годится, Рене?

– У меня чувство, что я снова хозяин своей жизни, что делаю правильный выбор, – отвечает он.

– Странно, но я чувствую то же самое, – говорит она и при этом чешет псориазные пятна у себя на затылке.

Под вечер, купив сейф, они устанавливают его на «Летучей рыбе» и запирают в него свои деньги. Из признательности к той, благодаря кому они стали обладателями этого военного трофея, они выбирают для сейфа код Marsaout – последнее слово, произнесенное графией перед смертью.

Занимаясь яхтой, Рене и Опал обмениваются заговорщическими взглядами.

У меня чувство, что мы наконец-то занялись тем, для чего родились. Восхитительное состояние.

Все происходит быстро и деловито. Они покупают напитки и еду, чтобы быть во время плавания совершенно автономными. Сдав автомобиль и поднявшись на борт, оба наполняются уверенностью, что теперь их уже ничто не остановит.

Гипнотизерша идет на корму, входит в рубку, гладит штурвал.

– Вы разбираетесь в плавании под парусом? – спрашивает Рене.

– Иногда плавала с отцом в каникулы. А вы?

– Я тоже. Я даже участвовал в регатах и завоевывал призы. Ко всему относящемуся к гребле у меня стойкое отвращение, а все, что связано с парусами, мне интуитивно знакомо.

– Вы забыли, что я знаю про Зенона?

– Простите. Конечно, это все проклятые провалы в памяти. А кому, как не вам, это знать…

– Значит, мы можем стоять у штурвала по очереди?

– Это необязательно. Здесь установлен автопилот последнего поколения. Похоже, на него вполне можно положиться.

Она, держась за веревочное ограждение, пробегает по шканцам, пересекает палубу и оказывается на носу.

– Вы правда хотите плыть в Египет?

– На такой переход нужно десять дней, в штиль – пятнадцать. План у меня в голове окончательно прояснился. После нового контакта с Гебом появятся уточнения.

Они не спеша проверяют все три каюты, уголок рядом с камбузом, где стоят банкетки и столик. Потом они выходят на нос «Летучей рыбы».

– У меня идея. Геб говорит, что сознание на многое способно, главное – его попросить. До сих пор мои отношения с Гебом вписывались в хронологию, подобную нашей.

– Их день соответствует нашему дню?

– Именно. Его и мое пространство-время разнесены аж на 12 000 лет, но дни здесь и там одинаковые. Ваш фокус навел меня на размышления. То, что там происходило, уже произошло, сколько времени у меня впереди, неизвестно, а сколько у него…

– …тоже неизвестно?

– Да, неизвестно, но где-то уже определено.

Мимо порта Йера под рев всех своих сирен проплывает огромный круизный лайнер. Тысячи седовласых пассажиров машут им издали.

– И все же мы не знаем, что стало с Атлантидой и с атлантами, – напоминает ему Опал.

– Все это предопределено и записано. Я знаю, что если четко пожелаю чего-то, то смогу очутиться в той или иной прошлой жизни в тот ее момент, который сам выберу. Почему бы тогда не применять мои желания, чтобы перепрыгивать в конкретные моменты в мире Геба?

– Вам надоело следовать синхронной хронологии нашего и их времени?

– Зачем придерживаться сроков начала моего первого посещения? Я захотел попасть в первую главу захватывающего романа – и встретил Геба до его знакомства с Нут. Так ли обязательно продолжать эту линию?

– В какой другой момент вам хотелось бы попасть?

– В решающее мгновение жизни Геба.

До нее доходит, куда он клонит.

– Вы хотите…

– …очутиться там за несколько минут до потопа.

На небо наползает большая темная туча. Глядя на нее, Рене Толедано договаривает:

– Хочу помочь Гебу преодолеть этот кризис.

– Вы понимаете, что в случае неудачи будете винить себя за трагический исход?

– Если ничего не предпринять, исход точно будет трагическим. Геб никогда не выходил в море, и вот теперь он попытается спасти свой народ и пересечь океан. Как он ни стар, как ни самоуверен, ему определенно не хватает опыта для такого испытания.

Вокруг них внезапно становится темно.

– Сейчас опять пойдет дождь. А они предрекали сушь…

– Надо поскорее покинуть порт Йера. В 23:23 я снова нырну в древность, задумав попасть туда ровно за четверть часа до потопа. Поглядим, что из этого выйдет.

Она не сводит глаз с антрацитового неба. Внезапно из тучи бьет серебристая молния, гремит гром.

– Что вас беспокоит, Опал? Погода? Вот увидите, через несколько минут гроза кончится.

– В моей глубинной памяти таится драма. Я сознательно ее забыла, и теперь она блокирует все мои попытки регрессии.

Она трогает волдырь у себя на правой ладони и ежится.

64.

«Мнемозина». Сознательно забытые моменты

История Франции испещрена дырами: в учебниках истории множество моментов сознательно обходят, а то и полностью замалчивают. Приведем два примера.

Азенкур, 1415 год. Столетняя война. Английский король Генрих V высаживается в Нормандии и идет на север, чтобы предъявить права на французский трон. Тогдашний король Франции Карл VI страдает душевной болезнью, поэтому сражением командует его министр. Место сражения – опушка леса Азенкур. Соотношение сил: 20 000 французских солдат против 10 000 английских.

Французы сделали ставку на кавалерию, англичане – на лучников. Почва была болотистой, французская кавалерия вязла в грязи, среди трупов, поливаемая дождем английских стрел. Итог: 6000 погибших и 2000 раненых с французской стороны, 600 погибших у англичан.

Хуже всего то, что аналогичным образом все сложилось и за 60 лет до этого, в 1356 году, в битве при Пуатье, когда французский король Иоанн II (Иоанн Добрый) сражался с Эдуардом Вудстоком (Черным Принцем). Все героические атаки французских рыцарей, превосходивших неприятеля численностью, были остановлены стрелами английских лучников, выпущенными с большого расстояния. Эта битва завершилась пленением Иоанна Доброго, за которого Черному Принцу был выплачен огромный выкуп.

Однако в книгах об истории рассказы о Столетней войне ограничиваются… Жанной д’Арк, поднятой на щит в 1870 году для доказательства того, что раз мы смогли отбиться от англичан, то и от немцев отобьемся…

Или возьмем Парижскую коммуну 1871 года. После победы немцев у Седана в 1871 году Франция принуждена к репарациям. Парижане восстают против правительства Адольфа Тьера, решившего в угоду немцам разоружить национальную гвардию. Парижане создают автономное правительство – Парижскую коммуну. Немцы требуют от правительства Тьера, находящегося в Версале, «очистить Париж». Первая отправленная туда армия отказывается стрелять в своих соотечественников. Она братается с ними и вливается в их ряды. То же самое происходит со второй армией. Поняв, что нужно действовать по-другому, Тьер набирает войска в удаленных от Парижа провинциях. Для мотивирования этих войск вспоминаются войны в Вандее, Альбигойский крестовый поход, все пережитые некогда унижения. Вспыхивает настоящая гражданская война между провинциалами и парижанами, французы воюют с французами в интересах немцев, наблюдающих за происходящим издали. Коммунары строят баррикады, идут уличные бои. После двух месяцев уличной партизанской войны и недели систематических убийств и расстрелов версальцы завладевают городом. Свирепствуют военно-полевые суды, происходят массовые казни и депортации коммунаров в Новую Каледонию. Гибнет 20–30 тысяч человек.

В официальных французских книгах об истории все эти события либо обходят молчанием, либо освещают скороговоркой.

65.

Волны похожи на огромные заостренные ладони с жемчужной пеной вместо ногтей. Ночь, ливень, гроза, буря. Яхту треплет шторм, ветер раздувает грот и кливер. Рене, стоящий у штурвала, чувствует себя на удивление бодро. Дождь и ветер наполняют его уверенностью вместо того, чтобы пугать.

Я покидаю старый мир, где мне больше нет места.

Особенно сильная волна бьет его в лицо и опрокидывает навзничь. Он вскакивает и, грозя небу кулаком, кричит:

– Я НЕ БОЮСЬ! ТАК ПРОСТО МЕНЯ НЕ ОСТАНОВИТЬ!

Буря отвечает ревом.

Я спешу навстречу судьбе. Это то, чего я всегда хотел.

Найти свой путь. Изменить то, что можно изменить. Выразить себя истинного вопреки взглядам и суждениям других. Наконец-то я на своем месте. Обожаю!

Опал кричит, перекрывая шум бури:

– Придется попробовать пристать к итальянскому берегу. По радио обещают усиление ветра. Он достигнет 7 баллов.

– Не беда, держимся курса. Вы в порядке? Морская болезнь не мучает?

Она, бледная как полотно, мужественно мотает головой:

– Все хорошо.

– Как только буря немного уймется, я передам штурвал вам, а сам отправлюсь на встречу с Гебом, идет?

Она не возражает.

Но буря, наоборот, расходится все сильнее, волны вздымаются все выше, «Летучую рыбу» болтает как щепку. Ночная тьма и дождь не мешают Рене следить за часами. В 23:10 он показывает жестом, что намерен уединиться в каюте.

– Не беспокойте меня, что бы ни случилось.

– Так вы?..

Адский шум глушит окончание ее фразы.

– Я хочу помешать потопу, который смыл Атлантиду. Думаю, там обстановка хуже, чем здесь.

– Мужайтесь. Не сомневаюсь, вы их спасете.

– Когда эти слова звучат в кино, все обычно кончается неудачей.

– Вы часом не суеверны?

– Зависит от обстоятельств. Признаться, становлюсь немного.

Она подмигивает ему, он отвечает тиком в правом глазу – свидетельством начавшейся фазы стресса. Он растягивается на своем спальном месте – в гамаке в центральном проходе, где не так ощущается качка.

Качаясь в подвесном ложе, он закрывает глаза и представляет себе лестницу. Отрывает дверь бессознательного, проходит в коридор со 111 дверями, доходит до первой и, прежде чем повернуть дверную ручку, думает:

Хочу вернуться в жизнь Геба перед самым потопом.

66.

Ярко светит полуденное солнце, все беспечно прогуливаются по цветущему городу Мем-сет. Геб и Нут стоят на террасе, среди фруктовых деревьев. Их ждет обед.

Нут, хлопая в ладоши, зовет:

– Осирис! Изида! Сет! Нефтида! Дети, за стол! Все готово.

Появляются два мальчика и две девочки в мягких бежевых туниках. Все устраиваются за круглым столом, Геб накладывает им что-то вроде салата из кореньев, трав и грибов. Семья обедает. Вокруг бродят кошки.

Рене, наблюдая эту картину, держится в отдалении.

К нему подходят кошки. Он опять испытывает щемящее чувство гармонии, связанное с этим местом и с этими людьми. Внезапно кошки дружно напрягают уши и прячутся по углам.

Через считаные секунды начинает дрожать земля.

Вот и момент, которого я ждал. Наконец-то я увижу, что произошло на самом деле.

Вулкан выплевывает облако сизого дыма и начинает извергаться. Оранжевый заряд лавы взлетает, как струя гейзера, высоко в небо, потом опускается, как мерцающее желе, на склоны горы, натекает на ближний лес, который тут же вспыхивает.

Земля снова содрогается. Второй толчок гораздо сильнее, от него медленно рушатся дома вокруг. Терраса Геба разверзается, как пасть, пол, стены, деревья не спеша превращаются в мелкое месиво. Никто не успевает бежать, да и не пытается. Атлант и его семейство падают в пыль и труху, оставшиеся от их дома. На счастье, никто не ранен.

Все вокруг – дома, деревья – валится и рушится, дороги трескаются, в них разверзаются зияющие провалы, пышущие багровым жаром. Слышны крики, неумолчно бьет тревогу барабан.

Рене решает, что настал момент вступить в контакт со своим древнейшим «я».

– Геб! Я здесь.

– Рене!

– Ты построил корабль?

– Да.

– Бежим туда.

Геб бежит со спутницей жизни и с четырьмя детьми, старшему из которых не больше десяти лет, к пляжу, где Рене встретил его в первый раз.

Вокруг них падают кокосовые пальмы. Океан совсем другой: берег захлестывают свирепые волны. Геб, Нут с детьми и еще полсотни людей достигают верфи. Вокруг мечутся в неописуемой панике атланты, это похоже на разворошенный палкой жестокого ребенка муравейник. Людей ослепляют тучи поднятого ураганом песка.

– Надо спустить корабль на воду! – кричит человек XXI века.

– Он тяжелый! Вряд ли мы успеем дотолкать его до воды!

– Ты сколотил колесницу, как я тебя учил?

Геб сдергивает кожух и демонстрирует изделие.

Сделали! Челн готов. Кажется, Геб послушался всех моих советов.

Под ободряющие крики учителя истории Геб и толпа атлантов толкают корабль, водруженный на огромную колесницу. Рене быстро оценивает ситуацию и обращается к Гебу:

– Чтобы дело шло быстрее, позволь моему духу вселиться в твое тело. Я стану управлять изнутри твоими руками и ногами. Так мы справимся гораздо лучше.

– Я тебе доверяю, Рене. Вселись в меня и спаси нас.

Учитель истории завладевает телом атланта-астронома и тут же берется за дело.

Колесница вязнет в песке и, даже толкаемая большой толпой, ползет невыносимо медленно. Рене в облике Геба карабкается на палубу, распускает парус и виснет на снастях. Парус пузырится от ветра, а колесница катится шустрее. Судно медленно приближается к воде. В последний момент Нут кидает вниз концы канатов, чтобы толкавшие колесницу люди могли вскарабкаться на корму.

Несмотря на толкотню, сотня счастливчиков оказывается на борту. Корабль неуклонно погружается в пучину.

Устами Геба Рене подсказывает Нут немного ослабить парус, чтобы до них смогли добраться вплавь еще несколько человек. Но сила инерции огромного судна такова, что оно продолжает удаляться от берега. Рене приказывает жестом закрепить толстый деревянный брус, который будет служить рулем. Встав на корме, он завладевает брусом. Издалека на берег неспешно надвигается гигантская волна, не чета всем прежним: это темно-зеленая стена высотой в полсотни метров с гребнем из бурлящей серебристой пены.

Думать. Не давать волю эмоциям. Сейчас не время поддаваться страху. Запастись отвагой Ипполита и спокойствием Фируна перед лицом грозной стихии.

Он знает, что, когда это чудовище обрушится на остров, все там будет затянуто течением в водоворот. Ждать пловцов больше нельзя. Всех не спасти. Сейчас главное – отойти дальше от берега.

Вулкан снова издает рев, и в океане, над разломами в дне, разверзаются ревущие бездны. Парус раздут ветром, судно набирает скорость.

Спокойствие. Не уступать страху.

Рене видит, как на палубу карабкаются последние из висящих на канатах атлантов.

После столетий беспечности им придется познать страх, тревогу, ужас смерти – и все одновременно. Они обнаружат, что эти чувства существуют и предназначены не только для человеческого несчастья, но и для спасения ужаснувшихся. Стресс появился не просто так. Он позволяет выживать.

Нут сажает четверых своих детей у мачты. Судно, сотрясаемое волнами, опасно кренится.

– Киль в воду! – кричит Рене-Геб.

Несколько человек опускают в специальный деревянный колодец длинный тяжелый киль. Невзирая на волны, качка уменьшается, и корабль ускоряет ход, убегая от опасно приближающейся злодейской волны.

Вулкан взрывается алыми снопами, осыпая все вокруг дымящимися, свистящими ядрами, скалы лопаются. Темно-зеленая пятидесятиметровая волна добирается до острова и катится по нему, слизывая все, как языком. Атлантов, оставшихся на берегу, смывает с пляжа, как крошки со стола. Скоро приходит черед города-цветка. Дома, устоявшие при землетрясении, уходят под воду. Синяя пирамида захлестнута волной, ни остановить, ни замедлить которую не в силах ничто.

Рене-Геб, вцепившись в руль, держит курс в открытое море, подальше от погибели. Спасшиеся в оцепенении наблюдают за уничтожением всего, что им дорого.

Город Мем-сет скрылся из виду, его больше нет.

Вулкан не перестает плеваться раскаленными ядрами, со свистом обрушивающимися на корабль. О дно дырявит грот, который вот-вот вспыхнет, но Нут успевает заметить опасность и залить огонь водой из ведра.

Темная волна продолжает подниматься, затопляя лесистые склоны вулкана. Вода все покрывает, и остров, кажется, раскалывается надвое, как рыхлая глиняная табличка.

Рене подает знак, что расслабляться рано: им грозит новая опасность. Он знает, что рухнувший в океан остров создаст страшную воронку.

Надо выбраться из зоны, где возникнет центростремительное течение.

Прежде чем потонуть, вулкан выплевывает еще одно облако черного дыма, и Рене чувствует, как движение судна в открытый океан замедляется: дает о себе знать усиливающаяся с каждой секундой тяга вспять.

– Добавьте оснастки, надо поймать парусами побольше ветра!

Опасность быть затянутыми в воронку нарастает. Медлить нельзя.

– Вынуть киль! Будет качать, зато разгонимся, – командует Рене.

После подъема киля корабль кренится правым бортом. Весь он трещит под напором ветра, течения, волн, парусов и руля. Пассажиры, повинуясь команде Нут, переползают на левый борот, чтобы компенсировать крен.

Дальше все происходит замедленно. Судно застыло на месте, притяжение воронки влечет его в одну сторону, ветер, дующий в паруса, – в противоположную.

Сила ветра против силы воды.

Доски корпуса зловеще трещат от натуги.

Нут закрывает глаза. Осирис кидает канаты с носа в воду. Концы ловятся неясными тенями. Из воды выныривает плавник.

Нам на помощь приплыли дельфины!

Атлантида неуклонно погружается в пучину, и только клубы черного вулканического дыма указывают на место, где недавно находился остров.

Уходящие с носа под воду канаты натянуты, как струны, что говорит о том, как напрягает силы дельфинья стая.

Нут не отходит от Рене-Геба. Пассажиры жмутся друг к другу.

Напряженное ожидание.

Дрожь. Стук зубов. Расширенные зрачки. Фонтаны огня. Натянутые канаты. Черные тучи. Ветер. Крики. Вспышки. Сумасшедшие удары волн. Десятки дельфиньих плавников. Безумное биение сердец. Природа бушует. Небо ревет. Вода кипит.

Лишь бы получилось.

Над кораблем с криками кружат чайки, как будто насмехаются над теми, кто так зависит от суши и от моря, в отличие от них, вольных дочерей воздушной стихии.

На всех лицах читается смертельная тревога. Вокруг вакханалия погибели, грохота, вспышек, сотрясений, пены и лавы.

Секунды текут нестерпимо медленно, разгулу стихии не видно конца.

Должно получиться.

Кажется, этот апокалипсис на века.

Но в конце концов тянущие судно дельфины торжествуют над тащащим его назад течением.

Дельфинов, бросившихся нам на выручку, должно быть видимо-невидимо.

Тяга вспять больше не властна над кораблем. Он медленно, но неуклонно набирает ход.

Получилось?

Выжившие переглядываются, не веря в свое везение. Ветер упорно надувает паруса, корабль ускоряет ход под хмурящимися небесами.

– Сколько нас? – спрашивает Рене-Геб.

– Я сосчитала, кроме нас двоих и наших четверых детей, еще сто шестьдесят восемь человек. Всего выживших сто семьдесят четыре, – докладывает Нут.

Сто семьдесят четыре. Я спас сто семьдесят четыре атланта из восьмисот тысяч!

– Куда мы теперь? – спрашивает молодая, всего 245 лет от роду, женщина, с трудом сдерживая рыдание.

Устами Геба ей отвечает дух Рене:

– На восток. Держим этот курс. Скоро мы подойдем к берегу и поплывем вдоль него на землю, которую в будущем назовут Египтом.

Взгляды мореплавателей поневоле обращаются назад, туда, где раньше находилась Атлантида, а теперь витает пар над водой.

Нут кидается в объятия к Гебу, не выпускающему из рук руль. Только сейчас она дает волю слезам. Атлант видит, что и его тело сотрясается от неподвластного ему приступа эмоций. Рене не составляет труда понять, что это.

Бесконечная грусть.

Все на борту разрываются между отчаянием, вызванным гибелью всего, что им дорого, и облегчением.

Грусть и надежда.

Корабль со 174 последними атлантами, обессиленными и дрожащими, набирает скорость, устремляясь на восток. Дух учителя истории отделяется от тела астронома, чтобы оглядеть всю картину со стороны.

Теперь это не будущее и не настоящее, это прошлое. Я пережил потоп и гибель в океанской пучине цивилизации атлантов.

Отныне этот уникальный исторический момент будет жить в моих воспоминаниях.

67.

Рене Толедано возвращается из своей регрессии на «Летучую рыбу», все еще воюющую со штормом. Его силу, правда, уже не сравнить с прежней, но плавание по-прежнему сопряжено с трудностями и неудобствами.

Учитель истории обнаруживает, что потратил три часа на помощь атлантам, угодившим во Всемирный потоп.

Он выпивает чашечку кофе, надевает непромокаемый плащ и поднимается к Опал, не выпускающей штурвал парусника, взлетающего на гребни волн посреди бушующего моря.

– Сто семьдесят четыре, – докладывает он. – Столько людей пережило потоп.

Она делает одобрительный жест.

– Как я погляжу, вы кардинально поменяли ход истории человечества! – кричит она, перекрывая вой ветра.

– Мы увидим, так ли это, когда проверим, сумели ли выжившие возродить свою цивилизацию. Встретимся с Гебом, Нут, их детьми и другими атлантами там, куда они должны были прибыть. Курс на Египет.

Парусник летит по волнам, иногда подбрасываемый ветром в воздух, подтверждая, что не зря получил свое имя – «Летучая рыба».

Весь первый день пути Опал и Рене вынуждены бороться с шестибалльным штормом, но яхта освоилась с волнами, обрела свой оригинальный способ справляться с ними и уверенно держит курс на юго-восток.

К вечеру ветер немного стихает, и обессиленные мореходы решают доверить управление автопилоту.

Они садятся ужинать в кают-компании.

– Расскажите про потоп, – просит Опал.

– Невыносимая несправедливость! Небывалая красота и гармония превращены в ничто только потому, что кому-то или чему-то захотелось, чтобы всего этого больше не было. У меня было чувство, что я борюсь с гневом Посейдона.

– Если бы не вы, никто бы не выжил.

– Тем не менее все мифы, упоминающие Всемирный потоп, утверждают именно это.

– Мы возвращаемся к нашей проблематике: было ли содеянное вами заранее предопределено?

– Именно. Предопределил ли произошедшее мой выбор?

– Как вы сами считаете?

Он колеблется и меняет тему:

– Теперь я хотя бы знаю, что могу попасть в любой момент прошлого.

– Значит, вы можете нагрянуть в конец книги и прочесть развязку. Вы можете узнать, как все это кончилось.

– Нет. Что-то меня здесь не устраивает. Я продолжаю думать, что лучше продвигаться шажками и делать свой выбор по мере развития ситуации. Убежден, что свободная воля сильнее фатальности. Лучше следовать за событиями жизни Геба покадрово. Это как с романом: теряется всякий интерес, если заглянуть в конец, чтобы узнать, кто убийца и достигнет ли герой успеха.

Она согласно кивает.

– Мне, конечно, хочется узнать, как все будет, но можно и потерпеть.

– Понимаю. Однажды в детстве я смотрела фильм «Инопланетянин». Помните страшную сцену, когда инопланетянин умирает? Мама, видя, что я не плачу, спросила, почему я не переживаю. «Потому что я уже три раза видела этот фильм, – ответила я, – и знаю, что инопланетянин оживет. Чего мне за него беспокоиться?»

Тут до их слуха доносится сирена. Поднявшись на палубу, они видят проплывающий в нескольких сотнях метров от яхты большой танкер. Обоих посещает одна и та же мысль.

Если бы у нас сел аккумулятор, эта громадина не увидела бы нас в темноте и раздавила бы, как слон – мышь, даже не заметив.

Они возвращаются в кают-компанию.

– Остается вопрос о незыблемости конца что их, что нашей истории, – говорит Рене. – Возможны ли иные развязки?

– Что думаете об этом вы сами?

– Существует эффект бабочки. Небольшая деталь может поменять всю траекторию.

– И?

– Мы не узнаем этого иначе, чем проживая все этап за этапом, не торопя события и не забегая вперед.

– Я тоже думаю, что так будет разумнее.

– Остается ваше «Помимо меня», противоречащее теории эффекта бабочки. В этом вашем фокусе, если я правильно понял, невозможно ошибиться.

– Вы поняли правильно. Это беспроигрышный трюк. Все заранее предрешено. Фокусником.

– Давайте провернем это еще раз, я попробую понять.

– Если хотите.

– Только у меня просьба: в этот раз я хочу все сложить наоборот. Можно так?

Опал соглашается, достает купленную перед отплытием колоду карт, выкладывает красную и черную карту и отдает ему оставшуюся стопку из 50 карт. Он не глядя раскладывает их на две стопки, по предполагаемому цвету. Как и в прошлый раз, ему позволено перекладывать карты, меняя первоначальный расклад.

В этот раз на красной карте лежат одни черные, на черной – одни красные.

Здесь по некоей загадочной причине не действует эффект бабочки. Сценарий – верный или неверный – прописан заранее. Все происходит так, как должно произойти.

– Теперь ваша очередь показать мне фокус, Рене. Но учтите, я не хочу провала, пора открыть эту дьявольскую бронированную дверь, плевать на раскаленную ручку!

Учителя истории не надо просить дважды. Он опять ведет Опал к двери ее бессознательного. Он считает, что в этот раз ей лучше представить себя в огнеупорном обмундировании пожарника. Но и это не помогает, дверь не поддается. Она в ярости пинает дверь ногой – безрезультатно. Она разочарованно поднимается по ступенькам, к Рене.

– Мне жаль, – говорит он.

– Ничего, не беда. В следующий раз получится, – уверенно произносит она.

Они ужинают и ложатся спать в отдельных каютах.

Каждому из нас известно что-то, неизвестное другому. Мы друг другу необходимы. Надо только найти правильный способ взаимопомощи. Сколько жизней назад у нас появилась привычка встречаться и действовать вместе?

Опал чешет новое псориазное пятно у себя на лодыжке.

68.

Они по-прежнему в шоке от гибели своих родных, столицы, всей цивилизации.

– Нам надо еще многое совершить, – говорит Геб. – Умереть – это не самое страшное. Еще страшнее быть забытыми. Избежать этого мы можем только с помощью Рене.

– Нас сто семьдесят четыре. Мы – носители памяти об утонувшем мире, мы постараемся не исчезнуть. После нас это дело продолжат наши дети, – подхватывает Нут.

– Я хочу есть, – жалуется Нефтида.

Они не позаботились захватить с собой еды. В их распоряжении только мертвая рыба. Охотятся для них дельфины, забрасывающие добытую рыбу на палубу. Разглядывая изгибающихся в агонии сардин, атланты испытывают отвращение и страх.

Разрываясь между тошнотой и голодом, некоторые преодолевают себя и подносят ко рту алую плоть. Многих, вкусивших сырой рыбы, рвет. Остальные выбирают пост.

Всего за один день они знакомятся с неведомыми раньше эмоциями – страхом, грустью, яростью, сожалением.

Необходимость питаться трупами усиливает эти четыре отрицательные эмоции.

Геб сосредоточен на задачах капитана корабля, ему хочется совершенствовать свое мореходное искусство. Он чувствует, что чего-то они лишились навсегда, но, следуя древним заветам атлантов, твердит про себя: «Ничего, не беда. Происходящее с нами только нам во благо».

Он сосредоточивается на будущем, гоня ностальгию по прошлому, которого не изменить. Он видит в собственных детях возможность весны для цивилизации атлантов, только что пережившей жесточайшую зиму.

Что до Нут, то она сочиняет песню, которую все распевают хором, чтобы подбодрить друг друга:

Все, что мы любили, разрушено,
Все, что нам светило, потушено,
Но пульсирует руар у нас в крови,
Он приказывает каждому: живи.
Наше первое сердце – Мем-сет,
Он для нас путеводный свет.
Ободряют нас сгинувших души,
Ха-мем-птах возродим мы на суше.

69.

Ветер несет «Летучую рыбу» над пенными барашками волн. Светает, Рене, вцепившийся в штурвал, твердо держит курс на юго-восток. Когда его оставляют силы, к штурвалу встает Опал, отпуская его отдохнуть.

Вечером учитель истории и гипнотизерша обсуждают все приключившиеся с ними. Опал еще раз пытается спуститься на десять ступеней вниз, но огнедышащая дверь никак не поддается.

Перед сном Рене встречается с Гебом, чтобы научить его главному правилу мореплавания: лавированию, позволяющему не сбиваться с курса даже при встречном ветре.

Время от времени Опал и Рене повторяют фокус «Помимо меня» и утыкаются в не дающий им покоя вопрос: «Является ли все происходящее с нами незыблемой судьбой?»

70.

«Мнемозина». Ананке

В древнегреческой мифологии Ананке – божество неизбежности.

Ананке олицетворят неподвластную человеку необходимость – естественную, физическую, логическую и божественную. Нет смысла боготворить ее, осуждать, стараться разжалобить, она – воплощение понятия «надо».

При этом Ананке не требует от человека бескрайнего смирения. Наоборот, он должен гармонично вливаться в поток своей и коллективной судьбы, не плывя против течения и не сетуя.

Греки никогда не чтили эту богиню, считая ее источником неприятностей. Кстати, Ананке – мать трех зловещих сестер Мойр, управляющих людскими судьбами. Клото плетет нити людского существования, Лахесис распутывает узлы, Атропос не прощает и режет нити ножом, отчего наступает смерть. Но примерно с 560 года до нашей эры последователи культа Орфея начинают поклоняться Ананке как отдельной богине.

Слово «Ананке» вырезано на одном из самых заметных камней собора Парижской Богоматери, где оно обозначает основополагающий принцип, управляющий миром.

71.

На третий день пути многие пассажиры начинают требовать возвращения обратно.

– Возможно, остров снова всплыл, – предполагает один атлант-оптимист.

– Вдруг из моря осталась торчать верхушка вулкана, – фантазирует другой.

– Возможно, остались выжившие, уцепившиеся за обломки.

– Возможно, есть более близкий берег.

Так вслед за страхом, гневом и печалью атланты открывают для себя внутренние раздоры. Но судно одно-единственное, и разделиться нет возможности. Желающие плыть дальше на восток и желающие повернуть на запад уже спорят с пеной у рта.

Каждый уверен в своей правоте и переходит на крик. Отвешена пощечина, завязывается потасовка.

Некоторые позволяют себе рукоприкладство, и Гебу, которого уважают за то, что он спас их и управляет кораблем, приходится восстанавливать спокойствие, напоминая всем, что главный их долг – выжить, основать колонию и сберечь память о своей погибшей цивилизации.

Нут усмиряет соплеменников пением, уже не славя исчезнувшую цивилизацию, а пророча ее возрождение в новом краю. Ей начинают подпевать и перестают бушевать. Это относится не ко всем, но к большинству.

Понимая, что людям нужно больше уверенности в своей безопасности, Геб выступает с рассказом о Рене. Он объясняет, что этот человек, явившийся из будущего, указал точное расположение места, где они смогут спокойно поселиться.

Он напоминает, что проект спасения принадлежал Рене, что приводит их к решению обессмертить его имя и наречь корабль «Рене». У них это звучит примерно как «Ра-Нехе».

72.

На третий день ветер совсем стихает. У Рене и Опал появляется время для себя. Они посвящают день разговорам про гипноз, перевоплощения и фатальность истории.

Затем они переходят к более личным сюжетам и делятся своими любовными неудачами, приходя к тому, что создать гармоничную пару трудно.

73.

Геб следит за курсом. Он направляет судно в сторону восходящего солнца, когда на борту вспыхивает мятеж. На него наваливаются двое, трое других налегают на рулевое весло и разворачивают парусник. Теперь он плывет в сторону заката.

Желающие плыть дальше дерутся со сторонниками возвращения. Бою не видно конца. Один мятежный атлант гибнет.

Это порождает новую эмоцию, кладущую конец разногласиям.

Мертвое тело опускают в океан. Сначала дельфины не дают ему утонуть, потом позволяют погрузиться в глубину.

Испуганные мятежники отказываются от своего намерения.

После мятежа сто семьдесят три выживших сталкиваются с новой напастью – цингой. У многих жар, они не держатся на ногах. Традиционные приемы врачевания не имеют эффекта.

Мятеж и болезнь губят в общей сложности восьмерых. К концу дня на борту остается сто шестьдесят шесть человек.

74.

На четвертый день Опал опять пытается подступить к двери своего бессознательного, опять обжигается и отступает. Ее все больше донимает псориаз, но она не падает духом.

75.

Испытания следуют одно за другим.

Гебу приходится воевать с новым штормом, и парус, продырявленный вулканическими бомбами, окончательно рвется. Нут смело лезет на мачту, чтобы зашить парус, и падает в воду. Дельфины спасают ее и возвращают на борт.

Этот эпизод, как ни странно, сплачивает атлантов, понимающих, что право принимать решения принадлежит Гебу и Нут. Плавание продолжается в спокойной обстановке.

Так, столкнувшись с необходимостью выйти в открытое море, давиться сырой рыбой, испытывать отрицательные эмоции, конфликтовать, болеть, атланты открывают принцип доверия к вождю. Становится ясно, что в их ситуации другого выхода нет, иначе все будет валиться из рук. Они понимают, что должны передать право принимать решения одному-двум людям, способным на быструю реакцию и доказавшим свою дальновидность.

76.

Утром пятого дня, пользуясь установившимся штилем, Опал и Рене бросают якорь и купаются в Средиземном море.

После обеда они загорают на палубе, наслаждаются праздностью и набираются сил, прежде чем продолжить плавание на юго-запад.

Рене и Опал стали настоящими напарниками. Они играют в шахматы и слушают на палубе «Четыре времени года» Вивальди.

Устанавливается режим дня: днем они плывут и едят, вечером дискуссия, в 23:23 Рене навещает Геба. Он решил направить атлантов туда же, куда плывут они с Опал, и помогает им советами.

77.

«Ра-Нехе» напарывается на риф. Днище корабля пробито, на борту паника.

Геб и Нут кое-как останавливают поступление воды в трюм, но судно медленно погружается в море. Все, меняя друг друга, вычерпывают воду, Геб тем временем ныряет, чтобы заделать течь. Это ему удается.

Теперь они именуют свое спасительное судно не кораблем, а ковчегом – словом, обозначающим на их языке «защищенное и подлежащее защите место». Отныне речь идет не о корабле «Ра-Нехе», а о ковчеге «Ра-Нехе», превратившемся потом для простоты в ковчег «Не-хе».

78.

Шестой день.

Бегут похожие один на другой дни. Плыть нос к носу на маленьком суденышке предстоит еще долго, и Опал предлагает Рене обмениваться знаниями.

Она учит его гипнозу: как сосредотачивать внимание, как контролировать и использовать его, чтобы придать своей мысли направление и силу.

Она показывает, как выяснить, восприимчив ли испытуемый. Объясняет, что гипнотизер ничего не делает сам, все исполняет сам гипнотизируемый. Но для этого нужно уметь его мотивировать, чтобы он достаточно сильно пожелал успеха.

Опал рассказывает о своих учителях: Месмере, Шарко, Фрейде, Эриксоне. Объясняет, как они развили искусство гипноза.

Рене в ответ учил ее истории, с наслаждением делясь своим представлением о прошлом. Рассказывает об «ошибках истории», которые считает подлежащими исправлению и которые заносит в свою «Мнемозину».

79.

«Мнемозина». Ошибки истории

Кое-что нелишне напомнить.

Гомер не писал «Одиссею» по той простой причине, что был слеп от рождения. Он был бардом, сказителем. Текст поэмы записали, должно быть, с его слов поклонники.

Философ Диоген не мог жить в бочке, так как в его времена в Афинах еще не было бочек. Не исключено, что это был глиняный сосуд.

Клеопатра была не египтянкой, а гречанкой, дочерью Птолемея XII Авлета. Она всегда одевалась по-гречески и говорила только на греческом языке.

Никаких свидетельств существования Верцингеторикса не существует. О нем известно только из сочинения его заклятого врага Юлия Цезаря. Очень вероятно, что тот его выдумал ради собственного возвеличивания, перемешав свойства разных галльских вождей. Умертвив первого попавшегося галла, он нарек его Верцингеториксом и провез его останки по Риму во время своего триумфа.

Аттила не был неотесанным дикарем. Он говорил на десяти языках, в том числе на греческом и на латыни, и занимался всеми известными в его эпоху искусствами – музыкой, танцем, стихосложением.

Карл Великий не изобретал школу. Он был неграмотным жестоким военным вождем. Этот миф слепили из чего попало, чтобы узаконить всеобщее школьное образование.

Исаак Ньютон сформулировал закон всемирного тяготения не в результате падения ему на голову яблока, а после падения ему на лицо кота. Историю о яблоке придумал Вольтер, считая, что так проще будет запомнить принцип падения тел.

Гильотину изобрел не Жозеф Гильотен, а врач Антуан Луи. Гильотен был депутатом, который ради облегчения страданий приговоренных провел через Собрание решение о более «гуманной» казни, нежели повешение или обезглавливание топором. Когда гильотину под именем «Луизетта» впервые пустили в ход, толпа улюлюкала, разочарованная скоротечностью и недостаточной занимательностью зрелища. Мысль усовершенствовать агрегат, подвесив косой нож, пришла королю Людовику XVI, механику-любителю, которому этот нож и отсек потом голову.

Взятие Бастилии не стало решающим моментом падения монархии. 14 июля 1789 года в тюрьме сидело всего семеро заключенных. Большинство ворвавшихся в крепость людей погибло либо в схватках между собой за ружья, либо при попытках применить без малейшего умения эти самые ружья, взрывавшиеся в их руках.

Слава Наполеона отчасти связана с введенным им запретом на свободу прессы и с тем, что он лично либо писал, либо редактировал статьи о своих сражениях. Ему принадлежит авторство формулы: «История соткана из лжи, в которую все верят».

Образ Наполеона III был, наоборот, искажен той кампанией систематического обличения, которую развернула против него тогдашняя литературная звезда Виктор Гюго. Наполеон III был первым главой французского государства, избранным на всеобщих выборах. При нем появилась густая сеть железных и шоссейных дорог, он положил начало современной экономике, способствуя созданию банков и интеграции экономики в новаторскую финансовую систему.

Художник Винсент Ван Гог не отрезáл себе уха. По утверждениям очевидцев, он лишился его в пьяной драке со своим другом Гогеном.

По легенде Нобелевскую премию не присуждают за математические открытия потому, что жена изменила Альфреду Нобелю с математиком. Но штука в том, что Альфред Нобель так и не женился. Просто он считал математику слишком абстрактной наукой.

Уолт Дисней не изобретал Микки-Мауса для развлечения дочки. Он воспользовался эскизами работавшего у него малоизвестного аниматора Аба Айверкса.

Акт III
Египет

80.

Наконец-то.

После пятнадцатидневного плавания из порта Йер «Летучая рыба» подходит к египетскому берегу.

Не зная, объявлен ли он в международный розыск, Рене предпочитает соблюдать осторожность и не соваться в большой город. Он предлагает высадиться вблизи курорта Мерса-Матрух, на 300 километров западнее Александрии.

Они причаливают в небольшом порту. Таможенник требует у них паспорта и намерен осмотреть яхту. Опал предлагает ему 100 евро. Египтянин морщится.

– Решили меня подкупить? – возмущается он на прекрасном английском.

Рене добавляет еще триста.

– Вы усугубляете свое положение, сейчас я приведу сослуживцев, и мы обыщем вашу крайне подозрительную яхту. Наркотики? Спиртное? Сигареты? Вы преступники?

Но Опал догадывается положить ему на плечо руку.

– Нет, вы этого не сделаете, – говорит она, глядя ему в глаза своим зелеными глазищами.

– Это почему же?

– Потому что вы устали. Очень устали.

– Вовсе нет.

– Вы утомлены, обессилены. Наверное, у вас тяжелая работа. Вам нужны силы. Я вам помогу. Полюбуйтесь на мой кулон, он всех расслабляет.

Таможенник не намерен менять свой враждебный тон на дружелюбный, но любопытство берет верх, и он заглядывает в ее глубокое декольте.

– Не сводите с него глаз, он хорошо на вас подействует.

Она снимает кулон – дельфинчика из ляпис-лазури – и покачивает им, как маятником.

– Смотрите на дельфинчика не отрываясь. Он вас завораживает, наполняет энергией. Вы впускаете его в себя. Несмотря на растущую усталость, вы пристально сморите на дельфина. Теперь я разрешаю вам сделать то, чего вам больше всего хочется: опустить веки.

Он повинуется.

– Слушайте меня хорошенько, мой голос – единственный звук, который вы слышите, он вами руководит. Пусть он укажет вам, как поступить. Вы скажете сослуживцам, что с этой яхтой все в порядке, не так ли?

– Да.

– Если вы сделаете то, о чем я вас попросила, то будете счастливы. Но сначала вы закончите с нами все административные формальности.

Таможенник соглашается.

– Благодаря этому все в вашей жизни наладится. А если вы нас предадите, то не будете знать ничего, кроме бед. Вы серьезно заболеете, вам изменит удача, вас никто не будет любить. Вы этого хотите?

– Нет, не хочу.

– Выбор за вами. Делайте то, что лучше для вас. На счет три вы откроете глаза и почувствуете себя прекрасно. Вашим единственным желанием будет упростить жизнь и нам. 1… 2… 3.

Она щелкает пальцами. У таможенника такой вид, будто он только что понял что-то крайне важное.

После ухода растерянного таможенника Рене обращается к Опал с вопросом:

– Можете объяснить, как действуют эти ваши впечатляющие пассы?

Опал продолжает ликбез:

– Представим, что в нашем мозгу сидит дирижер оркестра. Гипноз позволяет предложить этому дирижеру передышку. Достаточно сделать это учтиво, чтобы он согласился, не считая, что его прогоняют. Он должен сохранять уверенность. Мы занимаем место дирижера и начинаем управлять всеми музыкантами совсем по-другому. Таков принцип «предложение-согласие». После ухода дирижера можно предложить музыкантам исполнить не ту мелодию, к которой они привыкли.

– Разве можно идти наперекор воле гипнотизируемого?

– Нет. Надо, чтобы человек захотел гипноза или хотя бы не возражал. Потом надо предложить ему приемлемые вещи. Вряд ли я могла бы потребовать, чтобы таможенник разделся догола. Это вступило бы в конфликт с внушенной ему родителями стыдливостью. Ни в коем случае нельзя противоречить глубинным ценностям личности. Наоборот, надо вести ее в том направлении, в котором она, сама того не зная, хочет двинуться. Делаем отсюда ноги, хватит с меня моря, хочу на сушу.

Прикинувшись европейскими туристами, пара идет в городок, не принадлежащий к главным туристическим центрам страны и больше ценимый самими египтянами, чем людьми с Запада.

Их мигом окружает ребятня, чтобы клянчить деньги, попутно пытаясь продать путеводители и блестящие пирамидки.

– Евро, евро! – галдят они.

Двое французов дают им немного денег, отчего детская стая вырастает в несколько раз. Они покупают путеводитель и селятся в современном приморском отеле Beau Site. Отель стерегут вооруженные солдаты и танкетка. Чтобы пройти в туристическую зону, надо преодолеть контрольно-пропускной пункт, но документов никто не требует, достаточно туристического вида и соответствующей одежды.

В отеле они наконец-то переночуют с удобствами. Beau Site – большое U-образное сооружение, с выходом на собственный пляж с пальмами.

Французы заносят в номер вещи, принимают душ и идут ужинать в ресторан «Панорама» с морским видом. Заказав два кускуса с овощами и узнав, что в ресторане подают вино, они расслабляются. Рене листает туристический путеводитель.

Одна страничка посвящена истории городка.

– Мерса-Матрух существовал еще в античном Египте. Александр Великий назвал его Амунией, римляне переименовали в Параэтониум. Здесь встретились Антоний и Клеопатра, здесь началась их идиллия.

Мне тоже хотелось бы начать здесь идиллию с вами.

– Хватит истории! Каков ваш дальнейший план?

– Я направлю Геба сюда. Потом я уговорю атлантов основать колонию.

– Разве наше присутствие здесь что-то изменит? Вы могли бы заняться этим, находясь где угодно.

– Я хочу предложить Гебу оставить в определенном месте неоспоримое материальное свидетельство их существования. Если бы я просто определил его на карте или в интернете, то мы не могли бы ни сориентироваться на местности, ни самостоятельно обнаружить это свидетельство.

– Пока что его не существует?

– Геб должен его изготовить. Сегодня вечером я с ним об этом поговорю.

– Это и был ваш план с самого начала?

– Я бы не мог оставаться во Франции, там я очутился бы в тюрьме или, того хуже, снова в лапах у Шоба.

Он содрогается при воспоминаниях о том, что с ним проделывал психиатр-извращенец. За кускусом он старается выбросить из головы эти картины.

– Я вас не понимаю, Опал. Вы все бросили, чтобы последовать за мной, рискуя обвинением в сообщничестве. Так вы можете всего лишиться.

– Ладно, скажу вам правду: во-первых, я, как вы знаете, убеждена, что тоже была атланткой; во-вторых, я считаю, что мы уже встречались раньше и что с вами я сделаю много важного; и, в-третьих, я твердо знаю, что эту проклятую дверь в мое бессознательное сможете открыть только вы.

Официант приносит бутылку египетского вина Kouroum de Nile. Рене посещает новая мысль:

– Вы говорили, что на самом деле вы не та, кем себя считаете. А вы сможете вспомнить, кто вы?

– Что вы хотите этим сказать?

– Это ваша ключевая фраза. Возможно, она и есть ключ к разблокировке.

– Не понимаю.

– Возможно, вы утаили от меня ваше истинное прошлое.

– Я говорила, что у меня гипермнезия, я помню все мелочи.

– Что-то вы могли забыть. Все мы – пленники истории, которую рассказываем себе о себе же. Даже если она ложная.

– Прошлое, о котором я вам поведала, – правда.

– «Ваша» правда. Вот вы сказали, что у вас было чудесное детство, прекрасные, любящие родители. Что-то я сомневаюсь. Вдруг ваше счастливое детство, которое вы так хорошо «помните», окружено ложью?

Он наливает ей полный бокал. Она показывает жестом, что не хочет вина.

– Выпейте.

– Не буду.

– Для вас это лекарство. In vino veritas. Истина в вине. Вы все время себя контролируете, за все наше знакомство я ни разу не видел, чтобы вы пили больше бокала. Похоже, вы боитесь полностью расслабиться.

Ее взгляд меняется, она тяжело вздыхает, медленно выдыхает.

– Не люблю перебирать, вот и все.

– Боитесь потерять контроль? Ответьте на вопрос: что вас пугает, Опал? Вы сами сказали, что считаете меня единственным, кто может вас разблокировать. Доверьтесь мне, это просто полезная химия, не так ли?

Азы нейролингвистического программирования: пользоваться словами-паразитами своего визави, чтобы он бессознательно уверился в вашем сходстве.

Опал соглашается пригубить вина.

– Еще. Хочу вас напоить.

– Почему вы сами не пьете?

– Врачу необязательно принимать лекарство, которое он прописывает, – изворачивается он.

Она делает еще несколько глотков. После необходимой, по мнению Рене, дозы Опал с трудом удерживается от смеха.

– Кажется, я уже навеселе. Вы этого хотели?

– Именно. Теперь я буду спрашивать, отвечайте не думая.

Он берет ее за обе руки и сильно сжимает.

– Закройте глаза.

Она невольно прыскает и подчиняется.

– Какое первое плохое воспоминание о детстве приходит вам в голову?

Она резко открывает глаза.

– Вы хотите разблокировать прошлое или нет? – строго спрашивает он.

Она опять закрывает глаза.

– Это тот день, когда…

Она морщится.

– Я в школьном дворе… Мне лет восемь. Ко мне подходит девочка. Она жмется, как будто меня побаивается. Потом вдруг дает мне пощечину и кричит…

Опал трудно договорить.

– Ну?!

– ГРЯЗНАЯ РЫЖАЯ ВОНЮЧКА!

Она кривится, словно оскорбление прозвучало снова.

– Все девчонки вокруг смеются надо мной и хлопают в ладоши. Видимо, она сделала это на спор: «Спорим, я ударю Опал и обзову ее?»

– Как вы отреагировали?

– Я за ней гонюсь. Чтобы дать сдачи. Я бешусь, реву, не могу ее догнать. Весь двор видит эту погоню и потешается надо мной. Потом…

Она прерывается, не договорив.

– Что было потом?

Опал молчит, он снова наполняет ее бокал. Она сидит с закрытыми глазами, поэтому он осторожно подносит к ее губам бокал и вливает вино ей в рот.

На них начинают обращать внимание.

– Опал, расскажите мне, что было дальше.

– Дальше звонок, мы бежим на урок. Я никак не переживу удар и оскорбление. Я чувствую, что на меня все смотрят, все довольны, как будто ей хватило храбрости сказать то, что у всех на уме. Я плачу, задыхаюсь, учитель спрашивает, что случилось, я не отвечаю. Мой сосед по парте говорит: «Виолен назвала Опал грязной рыжей вонючкой, мсье». Класс опять покатывается со смеху. Виолен вскакивает и делает победный жест, показывая, что добилась своего, как тореро, воткнувший в быка бандерилью, только бык – я. «Всем успокоиться, – говорит учитель. – А ты, Опал, либо прекрати реветь, либо выйди из класса». Он говорит это так, словно провинилась я. Но я не могу перестать рыдать. Учитель повторяет: «Если ты не успокоишься, Опал, я тебя выставлю». Я не успокаиваюсь, и тогда учитель велит мне выйти из класса. Все хохочут. «Я оставлю тебя сидеть после урока, чтобы ты пришла в себя», – говорит он. Меня душат слезы, и я возвращаюсь домой. Дома я не осмеливаюсь пожаловаться родителям.

Она умолкает.

– Давайте дальше.

– В следующие дни я чувствую на себе взгляды учеников, для которых я теперь «грязная рыжая вонючка», да еще не умеющая за себя постоять. Я твержу себе, что мне никто никогда не поможет: ни учителя, ни другие ребята, ни родители. Постепенно до меня доходит, что я одна во враждебном мире и что так будет до самой моей смерти.

Он берет ее за руку, чтобы подбодрить.

– Это не все. Вспоминается еще кое-что неприятное из моей юности.

– Выкладывайте.

– Это произошло гораздо позже. Я в театре, в первом ряду. Я смотрю на отца. Вдруг появляется мать. Она поднимается на сцену в разгар номера с распиливанием женщины на куски и говорит ассистентке отца: «Не думай, что я не знаю, что ты спишь с моим мужем, стерва!» Она показывает залу двойное дно ящика и разоблачает отца перед зрителями.

– Полагаю, после этого его ассистенткой стали вы.

– Мои родители начинают постоянно ссориться. Мать упрекает отца в том, что он выступает с целью соблазнять женщин, и требует, чтобы он ушел со сцены. Он отказывается, твердит, что фокусы – это вся его жизнь. Мать начинает пить, становится злой и агрессивной, даже со мной. Однажды я вижу ее лежащей, с остановившимся взглядом. Она твердит, что ее жизнь загублена, что она пустое место. Она принимает антидепрессанты, становится спокойнее, но почти все время спит, а когда бодрствует, то кажется совершенно безучастной. При этом она продолжает работать психиатром, и пациенты не видят, что ей еще хуже, чем им, потому что она обильно пользуется косметикой.

Опал делает паузу, досматривает картины прошлого и заключает:

– Я говорю себе, что никогда не буду такой, как она. Тем не менее почему-то получаю одну с ней профессию, прохожу этот опыт до конца, а потом решаю продолжить дело отца.

Она разражается слезами в объятиях Рене, он старается ее успокоить. Она открывает глаза. Их пара вызывает в ресторане все больше любопытства.

– Все будет хорошо, все будет хорошо. Это жизнь, – твердит он. – Все через это проходят, просто вы прятались от себя. Теперь вы взглянули в лицо реальности. Может быть, уже сегодня, после разблокировки двери ваших детских воспоминаний, удастся разблокировать дверь вашего бессознательного.

– Я еще не все рассказала. Дальше ситуация только ухудшалась, но родители упорно не желали разводиться. Мать все чаще поносила отцовскую работу, оскорбляла его. Отец называл мать сумасшедшей. Она все больше курила и в конце концов умерла от рака легких.

Опал пытается улыбнуться несмотря на заплаканные глаза.

– У каждого есть свои скелеты в шкафу.

– Две эти истории сильно повлияли на мое будущее. Я была одержима тем, чтобы не быть «рыжей вонючкой», и обливалась духами. Наверняка я перебарщивала и пахла, как парфюмерная лавка.

– По-моему, вы хорошо пахнете, даже без духов.

– Я перекрасилась в блондинку, потом в брюнетку. В семье я определилась и встала на сторону отца: бросила ремесло матери и занялась иллюзионизмом, потом гипнозом.

Он дает ей бумажный платок, она вытирает слезы, сморкается и залпом выпивает целый бокал вина.

– Простите меня, вы сами отвернули кран, вот струя и хлынула.

– Вода тушит огонь.

Она серьезно смотрит на Рене.

– Думаете, этот опыт поможет открыть дверь в мои воспоминания о прошлых жизнях?

– Вы вскрыли период, отделяющий вас от рождения. Будем надеяться, что теперь откроется дверь в ваши прошлые жизни.

– Вот скажите, эта девчонка, которая меня обозвала… Виолен… Зачем она это сделала?

– Наверное, у нее тоже были проблемы, и она решила, что, обидев другую девочку, испытает облегчение.

– Думаете, бывают неисправимые злодеи?

– У их злодейства обязательно есть конкретные причины. Взять доктора Шоба: этому психиатру определенно нравится мучить пациентов ради ощущения своего всевластия. Это объясняется глубинной мотивацией – комплексом неполноценности.

– Простое оправдание.

– Вы правы, не всегда нужно искать оправдания, некоторым просто нравится делать других несчастными. Но ваша молодость, насколько я понял, состояла из уравновешивавших друг друга достоинств и недостатков.

Их отвлекает шум. Официант включил телевизор, и многие посетители сбились в кучу, чтобы посмотреть футбольный матч.

Опал и Рене чувствуют, что им пора ретироваться.

– Я готова, – сообщает она. – Вернемся в номер и проведем сеанс, пока не наступит ваше время, 23:23.

Ему снова хочется ее обнять, но он сдерживается.

81.

Его кожа горит от соленой воды, но Геб твердо удерживает руль ковчега «Не-хе».

После множества повреждений, мятежей, штормов они подошли к берегам континента, который, по словам Рене, когда-нибудь назовут Африкой. За кормой больше нет дельфинов.

Следуя подсказкам своего будущего «я», атлант преодолел Гибралтарский пролив и вошел в Средиземное море. Следуя вдоль североафриканского побережья, он минует края, которые потом назовут Марокко, Алжиром, Тунисом, Ливией, и в конце концов достигает Египта.

Когда ковчег «Не-хе» уже близок к цели, вдруг вздымаются волны. Снова свищет ветер. Деревянную скорлупку швыряет сильнее, чем когда-либо прежде.

Судя по звуку, грот треснул по всей длине. Внутри ковчега все за что-нибудь хватаются. Ковчег «Не-хе» взлетает на гребни валов, ухает в глубокие пропасти, опасно раскачивается. Еще более зловещий треск говорит о том, что киль напоролся на риф.

Особенно высокая волна швыряет ковчег на скалу. Его корпус раскалывается, как орех.

Геб не успевает среагировать, и все сто шестьдесят шесть человек, не удержавшись, падают в воду, где их мотает, как щепки. Они захлебываются в пене, вода и ветер словно сговорились с ними расправиться.

Убедившись, что его женщина и все четверо их детей живы, Геб придумывает, как спастись. Он предлагает всем потерпевшим кораблекрушение взяться за руки, образовать круг и не разжимать руки, чтобы каждого поддерживали на поверхности два соседа. Нут для храбрости начинает петь, ей подпевают.

Гремит гроза. Сцену апокалипсиса озаряют молнии. Люди упорно разевают рты, хотя не слышат друг друга среди грома с небес и грохота шторма.

Некоторых выдирает из круга волнами, и они тонут. Рука, упустившая соседа, тянется к другой ближайшей руке, чтобы снова замкнуть кольцо.

Так пассажиры ковчега «Не-хе» добираются до берега, где некоторое время лежат без сил на песке.

82.

Опал молча снимает жакет, сбрасывает туфли. Растянувшись на кровати, она закрывает глаза. Ее гид по регрессии приступает к привычному ритуалу.

– Готовы? Спускайтесь по десяти ступенькам лестницы. Видите дверь, не так ли?

Проклятие, она заразила меня своей фразой-паразитом.

– Вижу.

– Теперь представьте, что все пролитые вами в юности слезы собраны в цистерне, которую вы можете вылить на дверь вашего бессознательного.

Она корчит гримасу, глазные яблоки движутся под веками.

– Готово. Я облила дверь.

– Дергайте ручку.

Она хмурится, потом ее лицо разглаживается.

– Получилось! Я смогла открыть дверь!

– Что вы видите?

– Коридор. Коридор с дверями.

– Оглянитесь. Какой номер на вашей двери?

– 128.

– Значит, это ваша 128-я жизнь. Перед вами 127 дверей предыдущих жизней, согласны?

– Да, но есть одно «но». Дверь бессознательного не тронута огнем, я потушила его своими детскими слезами, но коридор объят пламенем.

– Тушите его слезами.

– Я иду по коридору. Я… – Она запинается. – Вижу дверь, откуда бьет огонь. Она из красного металла. Языки лезут из щелей.

– Какой номер у двери?

– 73.

– Вы пережили детскую психологическую травму, но есть еще травма, связанная с вашими прежними жизнями, что-то, мешающее вам двигаться по коридору. Полейте эту дверь и откройте ее.

Она сосредотачивается.

– Открываю.

Ее лицо перекошено гримасой боли.

– Что вы видите?

Глаза быстро вращаются, рот кривится.

– Нет, только не это, нет! – бормочет она.

– Скажите мне, что видите!

– Вокруг меня женщины. Я их знаю, это мои подруги, прекрасные люди, их сотня, нет, несколько сотен. И…

– Что?

– Мы в цепях. Мы бредем по широкой дороге. Люди вдоль дороги кричат: «Смерть ведьмам!» Другие, их меньше, кричат: «Несправедливость, несправедливость!» Впереди торчат столбы, вокруг них кучи дров и хвороста… Это костры. Думаю, большинство этих людей принимают нас за колдуний, солдаты ведут нас туда, чтобы сжечь живьем на кострах.

– Продолжайте.

– Мы подходим к столбам. Нас заставляют взойти на помост, привязывают к столбам. Появляется разодетый мужчина. Все умолкают. Он разворачивает свиток.

Она молчит – похоже, прислушивается.

– Вот что он говорит: «Я, Пьер де Ланкр, судья, разбиравший по повелению короля и папы дело ведьм из Сугаррамурди, проведя допросы и выслушав показания об ужасных деяниях, доказывающих их сделку с сатаной и демонами, постановляю, что эти женщины подлежат очищению. Да будет приговор суда Сен-Жан-де-Люза приведен в исполнение сим ноябрем года милостью Божьей 1609-го».

По ее телу пробегают судороги.

– Что происходит?

– Ко мне подносят факел. Я бьюсь в цепях. Я вижу других женщин, моих подруг, прикованных к столбам. Я знаю, почему нас убивают. Потому что мы возжелали свободы, и это не понравилось местным святошам и аристократам. Ненавижу своих убийц! Чувствую волну сочувствия к подругам. Как же мне хочется их спасти! Хворост уже занялся. Меня обволакивает дымом. Я слышу вопли других женщин и свои, огонь уже лижет мне пальцы ног. Ужасное чувство, я горю, огонь переходит с ног на все тело, охватывает волосы. Я тоже…

Опал истошно кричит, Рене едва успевает зажать ей рот, чтобы не перепугать жильцов в соседних номерах.

– Скорее наверх! – кричит он ей. – Бегите с костра! Живо в дверь! В коридор, к двери 128, вверх по ступенькам. На счет три откройте глаза. 1, 2, 3.

Он щелкает пальцами. Она поднимает веки, ее зрачки расширены.

Она не может шелохнуться, обессиленная пережитым, дыхание вырывается толчками, взгляд безжизненный.

Звонок в дверь. Рене открывает, на пороге коридорный.

– Я слышал крик, – встревоженно сообщает он по-английски.

– Моей подруге приснился кошмар.

Коридорный в сомнениях, он проходит в номер и видит молодую рыжеволосую женщину в совершенно растрепанных чувствах.

– Вы в порядке, мэм?

– Да, извините. Он прав, мне приснился кошмар, сейчас мне лучше.

Она трусящейся рукой наливает себе воды и показывает жестом, что беспокоиться не о чем.

– Вы вся красная. Вы уверены, что не нуждаетесь в помощи? – все еще сомневается коридорный.

– Это все солнце. Я рыжая и белокожая, легко обгораю.

Это объяснение его убеждает.

– Если вам что-то понадобится, сразу меня зовите, – говорит он перед уходом.

– Все пройдет. Благодарю вас.

Рене запирает за коридорным дверь. Опал может наконец перевести дух.

– Это было ужасно.

Теперь она с ног до головы покрыта розовыми пятнами и отчаянно чешется. Раздевшись, она мажет пятна мазью.

– Вы были правы, моя проблема была в этом!

Ей удается восстановить дыхание.

Он обнимает ее.

– А все остальные… Это были чудесные женщины, мои близкие подруги. Я знаю, что они всего лишь лечили людей, оказывали им помощь. Этот судья, Пьер де Ланкр – бессовестный негодяй! Он подверг всех нас пыткам и заставил сознаться в том, чего мы не совершали, заставил возвести друг на друга напраслину.

– Хорошо, что теперь вы все знаете.

– Дверь бессознательного защищала меня от калечащих воспоминаний о той жизни. Огонь не подпускал меня к ней, не позволял вспомнить эту драму. Но мне надо знать, что произошло на самом деле. Я хочу знать, что на самом деле тогда со мной случилось, я так мучилась! Только так можно окончательно перестать чувствовать себя жертвой.

– Кажется, я знаю. Король, о котором там говорилось, – это Генрих IV, папа – Павел V. Я знаю про этот процесс баскских ведьм.

– Это было на самом деле?

– Жюль Мишле решил, что от царствования Генриха IV у нас должна остаться только курица в горшочке[14] и память о том, что его убил Равальяк, все остальное предано забвению. На самом деле он был воинственным королем, принявшимся воевать, едва оказавшись на троне. Часто забывают о его повелении судить за колдовство, чтобы пресечь на корню стремление Страны Басков к независимости. Если не ошибаюсь, в своем труде 1862 года «Колдунья» Мишле посвятил этой теме целую главу, где представил Ланкра героическим борцом с порочными нравами и с поклонением дьяволу.

После этой маленькой лекции Рене решает, что лучше оставить гипнотизершу в покое, чтобы она сама пережила эту драму, и устраивается на балконе. Посмотрев на часы, он видит, что пора связаться с Гебом. Но сначала ему хочется больше узнать о пережитом Опал кошмаре. Он ищет в интернете соответствующие сведения и создает в своей «Мнемозине» отдельную главку об этой всплывшей из глубины веков драме.

83.

«Мнемозина». Ведьмы из Сугаррамурди

Все началось с соперничества двух кланов, поспоривших из-за земельных угодий. Два аристократа, сеньоры Аму и Уртуби, не имея доводов в защиту своей правоты, обвинили соседа-землевладельца в колдовстве. Дело могло бы затихнуть, если бы король Генрих IV не прислал к ним для примирения судью Пьера де Ланкра, который, отличаясь особенным суеверием, ретиво взялся за дело.

Придав соседским распрям оттенок религиозного фанатизма, он заподозрил в колдовстве всех незамужних баскских женщин. Положение усугублялось возраставшим свободолюбием баскских общин, отвергавших власть аристократов и духовенства.

В то время в Стране Басков часто встречался так называемый недуг Лайры – настоящая болезнь, с симптомами в виде судорог и странного поведения, которое включало в себя, например, лай, похожий на собачий. Естественно, для Ланкра это подтверждало необходимость заняться ведьмами.

Со 2 июля 1609 года передвижной суд Пьера де Ланкра заседал попеременно в Сен-Жан-де-Люзе, Байонне, Саре, Камбо. Подозреваемых – в основном незамужних женщин – хватали по доносу или по простому подозрению судей.

Дознание происходило по ритуалу инквизиции: поиск дьявольских отметин, допросы под пыткой, скорая казнь ввиду загруженности тюрем.

Процессы распространились и на Страну Басков, невзирая на многочисленные попытки населения взбунтоваться против инквизиторов и спасти невинов- ных.

Так продолжалось до 1610 года. На кострах были заживо сожжены более 600 женщин, заподозренных в колдовстве.

84.

На рассвете она убирает с лица длинные черные волосы, липкие от морской воды.

Первым делом Нут убеждается, что при ней ее четверо детей. Вокруг них с трудом поднимаются с песка люди.

Они понесли потери. Болезни, мятежи и последний шторм, волны и рифы проредили их ряды. Перекличка обнаруживает утрату еще двадцати двух человек. Из ста семидесяти четырех спасшихся из Мем-сета в живых осталось сто сорок четыре.

Шторм утих, встает солнце, небо проясняется, и они могут осмотреть берег. Здесь нет ни кокосов, ни белого песка: только камень и обрывающиеся в море скалы.

Геб замечает наблюдающее за ними существо, которое он сначала принял за крошку-обезьяну. Десятки ее соплеменниц, как выясняется, следят за ними издали с ветвей. Они одеты в звериные шкуры и держат в руках какие-то предметы.

Геб полагает, что этот дикий край населен мелкими приматами и надо быть настороже, чтобы не подвергнуться нападению. Он помнит рассказ Рене о том, что всюду, кроме острова Ха-мем-птах, животные, даже самые развитые, склонны защищать свою территорию и проявлять агрессию в отношении любых чужаков.

Атлант делает жест, призывающий выживших собраться и разложить большой костер. Они сушатся и греются у огня.

– Нам предстоит возродить здесь то, что мы утратили там, – говорит он. – Мы должны приспособиться к новым условиям жизни.

Они жмутся друг к другу, воспроизводя кольцо, которое образовали в штормящем море.

– Я заметила на деревьях обезьянок, – сообщает одна атлантка.

– Я тоже. Они совсем не такие, как у нас. Эти носят шкуры зверей и держат палки. Некоторые агрессивно скалят зубы. Осторожно, они могут быть опасны.

Говоря, Геб чувствует, что с ним пытается связаться Рене.

85.

Геб отходит от соотечественников, садится на камень над морем и вступает в разговор с Рене.

Учитель истории доволен открывшейся ему картиной – собравшимися у большого костра атлан- тами.

– Для меня огромное облегчение узнать, что у вас все получилось, Геб. Теперь все возможно.

– Только благодаря тебе, Рене. Все сто сорок четыре выживших знают, кому они обязаны. Здесь тебя называют Не-хе, так нам проще всего произнести твое имя. Своей идеей большого судна ты, можно сказать, изменил курс нашей истории. Мы нарекли его ковчегом «Не-хе». Это в твою честь.

– Я не достоин такого почета.

Вдвоем они осматривают окрестности.

– Здешняя флора и фауна сильно отличаются от той, что была на Ха-мем-птахе.

– Я предупреждал. Вы послушались моих советов и приплыли в Северную Африку, в страну, именуемую в наши дни Египтом. Конечно, здесь все не так, как в Атлантиде.

В следующее мгновение Рене видит нечто странное: крохотную кошку, нюхающую следы спасшихся после кораблекрушения.

Что еще за зверь?

Рене приглядывается к обстановке вокруг. Его изумленному взору предстает целая мини-экосистема: низкорослые деревья, похожие на пальмы и смоковницы, другие мелкие кошки, ослики, верблюдики, газели и львы – все совсем маленькие.

Все как на подбор какие-то миниатюрные.

– А еще эти, – говорит Геб.

Рене видит пигмеев в шкурах, следящих за ними с почтительного расстояния. Те потрясают копьями и луками.

– У меня родилась одна догадка, Геб… Какой у тебя рост?

– Как это – какой рост?

– А вот так – какой?

– Думаю, у нас разные календари и разные единицы измерения. Надо найти объективную мерку…

Они размышляют вдвоем. Первым находит решение Рене.

– Дельфины. Они есть везде, и в Атлантиде, и в Египте. Ты говорил про дельфинов, тянувших ваши суденышки.

– Да, им приходилось впрягаться по много голов в каждое.

– Сколько требовалось дельфинов на одно ваше судно?

– Много.

– Таких же? Я хочу спросить, дельфины в Ха-мем-птахе и здесь одинаковые?

– Наши уплыли от нас при подходе к Африке, а здесь я дельфинов еще не видел. Думаю, они должны быть одинаковыми.

– Хорошо. Мы, люди моей эпохи, моей страны, ростом примерно с длину дельфина. Во мне, например, метр семьдесят пять, средний дельфин имеет такую же длину. А в среднем атланте сколько… дельфинов?

Геб потрясен.

– В тебе всего один дельфин?! Так ты тоже кроха!

– Нас восемь миллиардов людей ростом примерно с одного дельфина. Это нормальный рост. А вы, атланты, какого роста?

– Во мне, например, дельфинов десять.

Молчание.

– Я не расслышал.

– Десять дельфинов. Чтобы получился мой рост, надо вытянуть в цепочку десяток дельфинов.

– Тогда в тебе 17 метров.

– Да, думаю, наше соотношение – 1:10. Похоже, Рене, там у вас, через 12 000 лет, все сократилось в десять раз: и продолжительность жизни, и рост. Ты совсем малыш.

Учитель истории никак не придет в себя.

– В ТЕБЕ 17 МЕТРОВ РОСТА!

Теперь понятно, почему все кошки, верблюды, ослы кажутся ему такими мелкими: он видит всю эту живность глазами Геба. В Атлантиде кокосовые пальмы и кошки были в десять раз больше. Там все было гигантским.

Становится понятной продолжительность их жизни: крупным организмам, например китам, принадлежат рекорды долголетия. Большое сердце, большой мозг – длиннее жизнь.

– Признаться, Геб, я думал, что все понял о вашем мире. Как оказалось, я был совершено не прав. Тем более необходимо его возродить.

– Без тебя, Рене, я здесь не освоюсь.

– Теперь, после легенд об Атлантиде и о Ноевом ковчеге, то есть о ковчеге «Не-хе», нам предстоит превратить в достоверную историческую информацию третью легенду – о великанах.

– О ком?

– О великанах. Практически во всех мифах упоминаются времена, когда по земле ходили великаны, предки современных людей. Древние греки называли их титанами. В Библии народ великанов – исполины. В индийской мифологии – асуры. У скандинавов – йотуны.

– Ничего не понимаю в твоих рассказах, человек из будущего.

– У меня озарение. То, что мы считаем легендами и мифами, – на самом деле правда: Атлантида, потоп, великаны. Ты не представляешь, что все это значит для преподавателя истории. Знал бы ты, как бы мне хотелось открыть глаза восьми миллиардам моих современников.

– Ступай и открой, что тебе мешает?

– Нужны конкретные доказательства. Пока что все ограничивается моим свидетельством. Если я стану рассказывать все, что узнаю от тебя, это объявят бредом, меня назовут сумасшедшим, скажут, что у меня галлюцинации. Мне потребуется материальное, неопровержимое доказательство вашего существования.

Они бредут по каменистому мысу. Оттуда виден лагерь атлантов. Посредине лагеря горит костер. Уже началось строительство хижин.

– Приведи пример.

– Нужен какой-то предмет, над которым не властно время. Что-то неоспоримое.

– Например?

Придумал!

– Я должен повторить находку свитков Мертвого моря.

– Не забывай, что ссылки на твою эпоху для меня бессмысленны.

– Прости. Идея в том, чтобы вы записали на пергаментах историю народа атлантов в подробностях, тогда это будет трудно оспорить. С именами, названиями мест, датами вашего календаря. С рисунками, графиками, схемами. Ничего не забудьте: ни рецептов блюд, ни способов астральных вояжей, ни техники возведения пирамид. Объясните, как действует ваше правительство из шестидесяти четырех мудрецов, перечислите их имена, нарисуйте план Мем-сета. Поведайте о потопе и о вашем бегстве. Чем больше подробностей, тем больше доверия. Сшейте страницы, сверните в свитки, положите в кувшины и спрячьте. Пройдет 12 000 лет, мы найдем эти документы и проведем экспертизу. Радиоуглеродный анализ подтвердит датировку.

– Тексты в свитках, кувшины… Но как найти хорошую пещеру?

– Нужна такая, куда никто не попадет случайно. Такая, куда нельзя будет залезть на протяжении 12 000 лет. Идеально было бы загородить ее огромным валуном, скрыв от любопытных глаз.

– Думаешь, в ваше время вы сможете ее отыскать?

– Я займусь этим уже завтра. Пока что ваша задача – построить поселение. Решив главные проблемы выживания, вы составите этот текст о своей цивилизации и спрячете в пещере, которую я вам укажу.

Геб заражается воодушевлением от своего будущего «я».

– Я все сделаю так, как ты сказал. На кувшины мы нанесем символ, который Нут и я носим на шее: дельфина. А свой город мы назовем так же, как прежний, – Мем-сет.

– Может, лучше придумать новое название?

– Да, лучше новое, ты прав. «Мем-сет» значит на нашем языке «первое сердце». Новый город мы назовем «второе сердце», Мем-фис.

86.

Он резко открывает глаза.

– Великаны! – восклицает он. – Атланты – великаны! Сначала я не понимал, какого они роста. Они семнадцатиметровые гиганты!

Опал, постепенно приходящая в себя после собственной регрессии, вопросительно сводит брови. Рене встает, чтобы доверить своей «Мнемозине» свежее открытие.

– Соотношение между пространством-временем у нас и у них – 1:10, – объясняет он. – Они живут вдесятеро дольше. Они в десять раз выше нас, настоящие гиганты! Атланты – великаны! – повторяет он, как будто сам не может в это поверить.

– Раньше вы этого не замечали? – следует резонный удивленный вопрос.

– Нет, потому что там были соблюдены все пропорции. Кокосовые пальмы, кошки, птицы, бабочки – все им под стать. А мы для них…

Обезьянки.

– Мелюзга, чья жизнь – пшик.

Опал недоумевает и от волнения расчесывает свой псориаз.

– Вы мне не верите?

– Почему, верю. Я уже согласилась, что они жили по тысяче лет и блуждали в астрале, как мы летаем на самолетах. На этом фоне принять титанический рост – это так, мелочь.

Рене небывало возбужден.

Великаны. Я беседовал с великаном. Нашему виду предшествовал вид великанов.

– В целом их прибытие в Египет было благополучным?

– Вполне. Мы разработали план: они оставят нам послание, и мы его найдем. Надо только подобрать идеальную пещеру, чтобы доказательства их существования пролежали все это время нетронутыми. Нам останется их обрести и датировать.

Она выпускает облачко дыма.

– Если так, то вы пишете историю.

– В каком смысле?

– Если бы вы не вернулись в прошлую жизнь, не предупредили Геба о потопе, не заразили его идеей постройки ковчега, не научили добраться до Египта, то они сюда, возможно, не попали бы.

– И?

– Возможно, они положили начало египетской цивилизации. В древнеегипетской космогонии есть гиганты, не так ли?

– Я всего лишь реагирую на события оптимальным, на мой взгляд, способом, думая о выживании…

– Наверное, вы сделали то, что должны были сделать. Наверное, я овладела гипнозом для того, чтобы повстречать вас. Мы – пешки в огромном, недоступном нашему пониманию проекте.

– Вы ударились в мистику, мадемуазель Этчегоен?

– Нет, просто сознаю, что нахожусь в гуще игры с непонятными мне правилами. Я говорю не о судьбе и не о Боге, а о том, что мы – герои заранее написанной истории. Все карты сданы. Мы спасли сто сорок четыре атланта, и теперь они осваивают Египет.

Как будто боясь, что ее подслушают, она включает радио. Раздается местная музыка, заглушающая автомобильные гудки на улице.

– Если все написано, то я ничего не решаю…

– Это я и пытаюсь осмыслить. Как представляется, решение все же принадлежит нам, все меняется в зависимости от нашего выбора.

Она садится на подоконник и смотрит на освещенный фонарями берег моря. У входа на частный пляж отеля стоит танк, троица египетских солдат режется в карты.

– Вы сделали открытие колоссальной важности, это несомненно. Благодаря вам мы оба знаем, что 12 000 лет назад на острове в середине Атлантического океана обитали семнадцатиметровые великаны, жившие по тысяче лет. Этими новыми знаниями мы обязаны вам.

– Значит, вы мне верите.

– Конечно, иначе меня бы здесь не было. Но это ничего не меняет: меня вы убедили, других – нет. Не доказано – значит, не существует.

Его так и подмывает обнять и поцеловать ее, но боязнь быть отвергнутым заставляет его сдержаться. У него опять дергается глаз, на что она отвечает своим привычным подмигиванием.

Хотелось бы мне ознакомиться с прописанным сценарием моей жизни и узнать, может ли у нас с ней что-то произойти. До чего хочется ее поцеловать! Поцеловать, прижать к себе. Но она кажется такой недоступной.

Они ложатся – в одном номере, но в разные постели.

– Спокойной ночи, Рене.

– Спокойной ночи, Опал.

Но дрожь от великого открытия и желание обладать Опал не дают ему уснуть.

Отчаявшись погрузиться в объятия Морфея, он испытывает соблазн заглянуть к атлантам, но решает не тревожить Геба, строящего новую столицу Мем-фис. Тогда ему приходит мысль побывать за еще одной дверью.

Десять ступенек вниз. Дверь бессознательного. Коридор со 111 дверями.

Он формулирует желание: «Хочу в ту жизнь, где я лучше всего умел соблазнять женщин».

Красная лампа над дверью 72.

87.

Он разглядывает свои тонкие кисти, длинные, покрытые лаком ногти, узкие запястья с разноцветными браслетами. Пальцы унизаны двумя десятками колец с переливающимися драгоценными камнями. Весь в украшениях, как женщина.

Либо я женщина, либо до невозможности женоподобен.

Обуреваемый подозрениями, он прислушивается к собственному телу и обнаруживает грудь в лифе.

Наверное, я выразился как-то неудачно. Мне хотелось в ту жизнь, где я соблазняю женщин, а не в ту, где я женщина.

Он окружен другими женщинами, все смотрят на него по-доброму, даже с восхищением. Появляется мужчина в индийском одеянии, на голове тюрбан. Он смугл, с тонкими усиками, весь в шелках. Толпа людей, одетых как индусы, осыпает его лепестками цветов.

Он приглядывается к обстановке.

Я в Индии. Кажется, я вступаю в брак.

Его сажают на трон, надевают на него цветочные венки.

Суженый изображает серьезность, соответствующую важности момента.

Стоящая рядом с Рене индийская красотка подает ему заговорщический сигнал, и он догадывается, почему угодил именно в это тело.

Женщина, в чьем теле я нахожусь, выходит замуж, но спит с этой красавицей. Это мое перевоплощение бисексуально, отсюда одаренность по части соблазнения женщин.

Музыканты с замысловатыми инструментами – ситаром, лютней, флейтами и барабанами – наигрывают что-то веселое.

Мое «я» скучает. Воспользуюсь этим как лазейкой, чтобы представиться.

– Здравствуйте, мадемуазель.

Дрожь во всем теле.

– Кто ко мне обращается?

– Меня зовут Рене Толедано, я – одно из ваших будущих воплощений. Я вернулся в эту жизнь, потому что мне потребовалась экспертиза в области соблазнения женщин. Можно немного вас побеспокоить?

Сохраняя неподвижность, с взглядом, устремленным вдаль, она соглашается.

Дух Рене вылетает из тела женщины и располагается перед ней. Теперь он видит ее целиком, все ее яркое платье невесты. Она очаровательна, на лбу горит красная точка третьего глаза, в мочках ушей и в носу кольца. В сложную прическу вплетены золотые нити и драгоценные камни.

При виде его индианка слегка вздрагивает, но, учитывая ситуацию, не смеет ни шевелиться, ни говорить.

– Как вас зовут?

– Шанти. Но вы-то кто? Если одна из моих инкарнаций, то где вы живете?

– Во Франции, лет, наверное, через триста после вас. А вы, Шанти? Где вы живете? И в каком году?

– В Бенаресе. Мне знаком западный календарь, им пользуются французы. По нему у нас сейчас… 1661 год.

– Отлично. Не буду ходить вокруг да около, Шанти: я явился за советами. Похоже, вы – лучшая советчица.

– Если я могу помочь своей будущей инкарнации, то непременно это сделаю.

Рене понимает, в чем достоинство разговора буквально по душам с индианкой: она не видит ничего странного в понятии переселения душ.

Пользуясь тем, что музыке и танцам не видно конца, Рене старается максимально точно изложить ей свою ситуацию в сфере чувств. Он рассказывает о той, кого вожделеет и кому не смеет признаться в сжигающем его чувстве, – об Опал.

– Во-первых, – начинает она, – вы, как я чувствую, боитесь женщин. Думаю, вам надо что-то преодолеть. Это как-то связано с вашей матерью или с неудачным опытом молодости.

Видимо, думает Рене, она имеет в виду разочарования, сделавшие его опасливым. Насколько ему известно, ни Фирун, ни Ипполит не успели познать полноценных любовных связей. Даже Зенон успел только плениться женщиной, но дальше этого дело не зашло.

Дух Шанти спокойно растолковывает духу Рене основы любовных отношений. Она объясняет, как рассуждают женщины, во что верят, чего ждут от мужчин. Она толкует о желании, фантазиях, женском воображении.

Только после этого она переходит к энергии кундалини, поднимающейся по позвоночнику, как вулканическая лава. Дальше речь заходит о Камасутре, о пробуждении органов чувств – глаз, ушей, ноздрей, рта, кожи, затем о соприкосновении губ, языков и, наконец, душ.

У Рене впечатление, что он в школе.

Каждое мое прошлое «я» – в чем-то эксперт. Сочувствую тем, кто довольствуется своими знаниями лишь об одной своей жизни.

Он не может не сожалеть о том, что в его реальности не принято учить всех этим премудростям отношений между полами и духовной сексуальности.

Он понимает, что раньше не разбирался в любовных отношениях, что все его прежние связи были неудовлетворительными из-за блокировок и страхов. Он никогда не задавался вопросом, о чем думают его партнерши. Даже свои собственные ощущения во время любовного акта мало его интересовали. Для него венцом всех усилий было согласие женщины на близость, дальше имело значение только утоление плотского желания. Но из учения Шанти следует, что в момент согласия все только начинается. Всего за двадцать минут Шанти, неподвижно сидящая на собственной свадьбе, мысленно преподает ему всю науку чувств и секса.

Потом к Шанти подходит отец, чтобы вести ее к мужу, и им приходится расстаться.

– Я совсем забыла спросить вас, каким будет мир через триста лет, – извиняется юная индийская принцесса. – Моя нелюбознательность непростительна.

– У вас такая древняя и утонченная культура, что вы поглотите всех, кто попытается ее изменить. Желаю вам счастья в этом браке и… и других ведомых вам услад.

Он поднимается по лестнице. Судя по часам, он пробыл на свадьбе Шанти в Бенаресе гораздо дольше, чем думал.

Столько всего узнав об отношениях полов, он полон энтузиазма. Благодаря Шанти он убедился в бездонности своего мужского невежества, хотя раньше полагал, что к 32 годам все познал.

Он любуется спящей Опал. Она невыносимо желанна. Наконец-то он понял, как завязать с ней любовную связь. Он вспоминает слова Шанти: «Делай все, чтобы она считала, что сама тебя выбрала. Позволь ей действовать. Считай себя самого труднодосягаемым предметом желания. Относись к себе так же, как к ней. Относись к себе как к недосягаемой женщине…»

Рене мысленно оговаривается, что для красавицы Шанти это проще, чем для него, всегда воспринимавшего себя робким и неуклюжим. Он не может оторвать взгляд от крепко спящей женщины.

Отчаявшись уснуть, он включает компьютер и ищет в окрестностях Мерса-Матрух пещеру с высотой свода 17 метров.

Завтра он вернется к атлантам, начавшим строить свой Мем-фис, и укажет им место, где можно оставить драгоценные доказательства.

88.

«Мнемозина». Свитки Мертвого моря

В 1947 году в Иордании, близ деревни Кумран, в двух километрах к северо-западу от Мертвого моря, пастушок Мохаммед эд-Диб, искавший заблудившуюся козу, нашел пещеру.

Там хранились глиняные кувшины с завернутыми в льняную ткань пергаментными свитками давностью более 2000 лет.

Всего насчитывается 97 рукописей в основном на иврите, а также на арамейском и на греческом языках. В них говорится об иудейской общине ессеев – вегетарианцев, холостяков и экологистов, развивших собственную форму духовности, отличную от тогдашнего официального иудаизма.

Среди кумранских текстов фигурирует Книга великанов.

Там говорится о том, что великаны столкнулись с полным и быстрым разрушением их города. В катастрофе выжили очень немногие. Среди спасшихся был Енох, чьим именем названа «Книга Еноха», где, в частности, сказано, что великан Енох научил людей письменности, и знанию, и мудрости. Он научил их читать небесные знаки по месяцам, дабы люди знали времена года. Он первым написал свидетельства для сынов человеческих.

89.

– По-моему, я нашла, – говорит Опал.

Солнце уже взошло. Двое французов сидят на балконе своего номера с видом на море. Рене включил свой ноутбук, Опал – предоставленный отелем компьютер. Оба ищут идеальное место, изучая карты.

Опал нашла пещеру, служащую в наши дни историческим музеем, – бункер Роммеля, где немцы готовились к сражению при Эль-Аламейне во Вторую мировую войну.

– Не годится, – вынужден разочаровать ее Рене. – Во-первых, это музей, слишком много народу. Во-вторых, атланты должны как-то туда пролезть. Нужна высота сводов не менее 20 метров.

Он продолжает поиск, но приходит к выводу, что вокруг Мерса-Матрух ничего подобного нет. Приходится увеличить область поиска до 20, 100, даже 300 километров.

– Вот это, кажется, подойдет лучше, – сообщает она наконец. – Оазис Сива на юге, близко к ливийской границе. Вокруг известковые горы со множеством пещер.

Он смотрит на экран поверх ее плеча.

– На вид годится. Сколько километров отсюда?

– 307. Но недавно построена дорога из Мерса-Матрух прямо до Сивы.

Он смотрит в свой компьютер. Оазис расположен в каменистой впадине посреди пустыни, на землях берберов.

– Это изолированное местечко посреди пустыни, – продолжает Опал, – но люди жили там с незапамятных времен. Там в 500 году до нашей эры таинственным образом пропала армия персидского царя Камиса II, разорившего весь север Египта. Там был построен храм Амона, где собирались оракулы. В 331 году до нашей эры оракул Амона якобы сообщил Александру Македонскому, что тот ведет свой род от бога Амона, что позволит ему провозгласить себя новым фараоном. Потом там жили берберы, сложился перекресток народов, пересечение торговых путей, по которым везли слоновую кость, ладан, золото, экзотических животных. В 708 году берберы сумели остановить арабо-мусульманское нашествие. До XII века оазис оставался очагом сопротивления. Первым попавшим туда европейцем стал в 1792 году английский путешественник. С недавних пор там развивается туризм, в 1987 году в оазис Сива провели электричество.

– Вы нашли подходящую гору, где можно спрятать кувшины?

– Да, достаточно высокую и изрытую сообщающимися ходами. Называется странно, не для суеверных – Гора смерти.

– Прекрасно. Можете точно назвать место?

Она показывает ему страничку в интернете.

– Нет, тоже не пойдет. Там нашли древнеегипетские захоронения, привлекающие туристов. Мало ли кто туда заглянет?

Учитель истории задумывается:

– Есть другие горы?

Поискав, она докладывает:

– Нашла еще одну, лучше отвечающую вашим требованиям, – Белую гору. Она выше, больше, круче, чем Гора смерти. Там три пещеры. В туристических путеводителях сказано, что гора не представляет интереса: сплошь скорпионы и змеи.

– Лучше не придумаешь. Не будем терять времени. Едем туда. Сегодня вечером поселимся в отеле в Сиве, завтра проверим, что это за место. Затем я устрою сеанс регрессивного гипноза и подскажу Гебу, где спрятать свитки.

Они быстро собирают вещи, расплачиваются и покидают отель. Потом находят в Мерса-Матрух агентство аренды автомобилей, берут внедорожник, запасаются питьевой водой, канистрой бензина и инструментами.

Их путь лежит на юг.

Постепенно городские пригороды сменяются фермами, фермы – редкими деревцами. Дальше простирается пустыня.

До самого горизонта тянутся одни песчаные дюны. Все вокруг бежевое и гладкое, как стол. Человек оставил здесь одно – антрацитовую ленту шоссе. По нему, правда, мало кто ездит. В пути им встречается один туристический автобус, одна повозка торговца арбузами, один военный грузовик.

Реклама на арабском чередуется с дорожными знаками, предупреждающими о переходящих через дорогу верблюдах. Чтобы не клевать носом, они включают кондиционер и «Лето» из «Четырех времен года» Вивальди. Становится все жарче, над раскалившимся асфальтом дрожат миражи.

Горизонт растворяется в поглощающем пространство мареве.

90.

Атланты трудятся над строительством нового города.

Быстро возникают временные деревянные домики, предшествующие более долговечным, каменным. Этот Мем-фис расположен на большом отдалении от одноименного города, который появится через 10 000 лет, на северо-западе.

Сто сорок четыре спасшихся постепенно привыкают к незнакомому континенту. Они чувствуют, что лишились самого дорогого, но знают, что им повезло не погрузиться на дно вместе со своим островом.

Иногда у них вспыхивают ссоры по пустячным поводам. Однажды Геб, поставив опору для крыши, прерывает работу, услышав, как два соотечественника угрожают друг другу. Он подходит к Нут. Та отказалась от прежней сложной прически и от платья, не закрывавшего грудь, теперь, участвуя в стройке, она носит простую практичную тунику.

– Мы начинаем вести себя как современники Не-хе.

– Нет худа без добра. Потеряв наш остров, мы обрели паруса. Выйдя в море, мы научились питаться рыбой. Начав работать, мы открыли колесо. Чувство собственности сопровождается новыми для нас технологиями.

– Что будет дальше? Деньги? Брак? Господа? Полиция? Суды? Тюрьмы? Пытки? Все эти диковины, перечисленные Не-хе?

– Ха-мем-птах был убежищем, огражденным от любого зла. Здесь мы, естественно, расстанемся с былой безмятежностью.

– Нельзя забывать о живущем в нас руаре.

Женщина утирает со лба пот и озирается.

– Ты их видел? – спрашивает она.

– Кого?

– Обезьянок в звериных шкурах. Их становится все больше.

– Нет, сегодня не видел.

– Осторожно посмотри влево: ты увидишь на мысу целую стаю.

Геб медленно поворачивает голову и видит обезьяноподобные фигурки в серо-коричневых одеяниях, прячущиеся за пальмами и явно наблюдающие за атлантами.

– По-моему, это не обезьяны, а приматы, предки мелких людей будущего. Предки Не-хе.

– Почему ты так думаешь?

– Они прикрывают тела и, если ты присмотришься, пользуются копьями и другими острыми предметами, служащими им оружием. Как рассказывал Не-хе, в его время будут идти войны, люди, сбившись в стаи, займутся смертоубийством ради земель и богатств соседей.

– Параллельная порода людей! Как же в этом случае у Не-хе может быть такой предок, как ты?

– Дух свободно переходит из тела в тело, ему необязательно вселяться в тела одинаковых размеров, даже в людей одинаковой породы. Возможно, до приматов наши души жили в телах животных. Мне, например, мнится порой, что я – бывший дельфин.

Она указывает на одного из первобытных человечков, подкравшегося к ним в высокой траве.

– Что им здесь надо?

– Их озадачивают наши дома. Сами-то они живут на ветвях деревьев и в пещерах.

– Почему они не пытаются вступить с нами в контакт?

– Мы внушаем им страх. Разве ты сама не боялась бы людей, похожих на тебя, но в несколько раз больше?

– Скорее это они меня тревожат, – признается Нут.

– Это потому, что после гибели нашего города мы стали испытывать неведомые нам прежде отрицательные эмоции. Но им нельзя подчиняться, иначе мы сами начнем воевать и жить в постоянной тревоге. Храни спокойствие, в этом наша главная сила. Ничего, не беда. Все происходит для нашего же блага.

Нут в сомнении качает головой:

– Что, если они на нас нападут?

91.

Они добираются до оазиса Сива к 19 часам, еще при свете дня. Их встречают пальмы, редкие фонари, несколько видавших виды машин, велосипеды, мулы, впряженные в телеги. Жителей почти не видно.

Чего здесь с избытком – так это армейских грузовиков. Военный приветливо машет им рукой: дескать, туристам нечего опасаться, пока за их безопасность отвечают они, люди в форме.

Двое французов ставят машину, вырываются из толпы торгующих и просящих милостыню и находят отель с виду приличнее остальных – «Сива Лодж». Бежевые стены их номера сложены из местного материала «каршеф» – смеси каменной соли и грязи. Большой балкон выходит на пальмовую рощу. Их приветствуют жужжанием тучи комаров. На счастье, кровати снабжены противомоскитными сетками, потолочный вентилятор безостановочно перемалывает кровососов в труху.

Они садятся в свою машину и едут к Белой горе. Скалистый утес смахивает издали на декорацию из вестерна. Склоны изрыты отверстиями, проделанными ветром и дождевой влагой. На гору ведет дорога. Они долго исследуют пещеры с фонарем, пока не натыкаются на одну, зажатую между двумя другими и удобно запечатанную огромной, поросшей растительностью скалой.

Это оно!

– Что чему предшествует: яйцо курице, курица яйцу? – философствует Опал при виде огромной каменной затычки. – Кто побывал здесь первым? Эту пещеру запечатают благодаря нашему появлению, или мы выберем ее для Геба, потому что она запечатана?

– В любом случае на вид это именно то, что мы ищем.

Они делают фотографии и записывают координаты GPS.

С наступлением темноты они садятся в машину и возвращаются в гостиницу. Ужин заказан в номер, им приносят кошари (рис, макароны, чечевица под острым соусом). Потом Рене по привычке готовится к встрече в 23:23.

92.

– Здравствуй, Не-хе.

– Здравствуй, Геб. Как дела с созданием колонии?

Атлант показывает ему десяток домов вокруг маленькой деревянной пирамиды.

– Я нашел место для ваших кувшинов. Это пещера в горе под названием Белая. Трудность одна: это далековато от Мем-фиса.

– На каком расстоянии?

– В нескольких тысячах «дельфинов» отсюда. В наши дни этот промежуток – бесплодная пустыня, но при вас, возможно, это еще не так.

– Мы сделаем все что нужно, усилия не будут напрасными. Разве моя продолжающаяся жизнь не подарок? Ведь я должен был сгинуть при потопе.

Рене просит Геба взять его с собой в астральный вояж к Белой горе.

93.

«Мнемозина». Ящик Пандоры (окончание)

В древнегреческой мифологи история ящика Пандоры имеет продолжение.

Когда Пандора, движимая любопытством, откупорила глиняный кувшин, знаменитый «ящик Пандоры», наружу вырвались все беды человечества: война, старость, болезни. Пандора продолжила жить со своим мужем Эпиметеем и родила от него дочь Пирру. Напомним, что Эпиметей и Прометей были братьями-титанами (сыновьями великанов Япета и Климены), великаншами были и сама Пандора, и ее дочь Пирра. Пирра тоже стала женой титана по имени Девкалион, сына Прометея и Пронойи.

Но Зевс, снова прогневавшийся на смертных, повелел Посейдону устроить потоп и раз и навсегда погубить все человечество.

Выживших в этом катаклизме было всего двое: Пирра и Девкалион. Вовремя предупрежденные, они забрались на гору Парнас, прежде чем океан затопил всю сушу.

Пирра и Девкалион снова населили землю: они подбирали камешки и кидали их за спину. Камешки Пирры превращались в женщин, камешки Девкалиона – в мужчин.

Недаром одно и то же греческое слово, «лаос», значит и «камень», и «народ».

К этому можно относиться как к метафоре. Наверное, дочь Пандоры Пирра и сын Прометея Девкалион путешествовали и основывали колонии, способствуя возрождению человечества.

94.

Геб открывает глаза и вздыхает. При каждом выходе из медитации ему кажется, что он видел сон, он испытывает потребность ощупать себя, чтобы снова овладеть своей телесной оболочкой. Нут, как всегда, не терпится его выслушать.

– Все хорошо. Не-хе показал, где спрятать кувшины. Это на юге, в нескольких днях пути.

– Нам придется пересечь пустыню, взвалив на себя кувшины?

– Поэтому кувшинов должно быть только два, один для меня, другой для тебя. Мы сможем нести их на спине, закрепив веревками.

– Ты начал писать пергаменты?

– Конечно, но это потребует еще времени.

Лежа в его объятиях, Нут шепчет:

– Для ускорения дела я тоже могу писать.

– Пожалуй, если хочешь.

Глядя на горизонт, он снова видит людские фигурки.

– Их становится все больше.

В это мгновение атлант чувствует в сердце эмоцию, с которой познакомился не так давно: беспокойство из-за неведомой угрозы. Он знает, что, когда они не знали страха, он бывал нужен. Но теперь страх их вообще не покидает. Выход один – не терять связи с увлекающим их вперед духом из будущего.

Из своего деревянного дома он наблюдает за соплеменниками. Они тоже чувствуют угрозу, исходящую от туземцев: тех становится все больше, и они берут пришельцев в кольцо.

95.

Хорошо выспавшись, несмотря на десятки комариных укусов, Рене просыпается первым и снова любуется спящей Опал.

Что она делает в моей жизни? Кто она? Мы живем вместе уже несколько дней. Она рассказала мне о своей юности и о детских обидах, мы вместе открыли самый травмирующий момент в ее прежней жизни – и все же я ее почти не знаю. Она – причудливый компромисс между фантазиями своего отца и суровостью матери. Она всегда разрывалась между их энергиями и сомневается, как и я, в правде любви – этом источнике всех надежд и всех разочарований. Тем не менее в нее надо верить. Я в нее верю. Она источает прекрасную энергию.

Опал пробуждается и потягивается. Все в ней, все, что она делает, кажется ему невыразимо прекрасным. Она открывает глаза и встает. Взглянув на часы, она говорит вместо «доброго утра»:

– Нельзя терять времени. Надо ехать туда, пока не началась жара.

Приходится пожертвовать завтраком. Приняв душ, они одеваются, прыгают в джип и мчатся к Белой горе. В разгар дня светло-бежевая гора похожа на водруженный посреди пустыни прямоугольный стол.

Они поднимаются к пещере с загороженным входом. Вокруг них колеблется раскаленный воздух.

Сейчас все решится. Сейчас я узнаю, могу ли действовать в прошлом.

Температура быстро растет. Сухой воздух обжигает легкие, они часто припадают к бутылке с водой, но это не спасает.

– Скорее! – торопит Опал.

Рене достает динамитные плашки и подсовывает под круглую скалу. Потом разматывает длинный фитиль, ведущий к электродетонатору. Распластавшись за валуном, они затыкают уши. Рене нажимает ногой на детонатор.

Над ними проносится туча каменой картечи, почва содрогается. От огромной скалы осталась куча щебня.

Рене достает фонарь и светит внутрь пещеры. В глубь горы уходит длинный коридор. Они спускаются вниз по этому естественному тоннелю метров в десять высотой.

Атлантам приходилось нагибаться, чтобы здесь пролезть.

Спускаться очень трудно. От просачивающейся внутрь влаги здесь образовались сталактиты и сталагмиты, все более длинные и острые по мере спуска. Через них приходится пробираться, как через лес.

12 000 лет назад эти каменные образования могли еще не появиться. А если уже появились, то были не такими длинными.

Воздух становится все прохладнее, все влажнее.

Нас проглатывает темная каменная пасть.

Спуск никак не кончается, пещера оказалась глубже, чем они ожидали.

Сейчас мы в пищеводе.

Наконец они попадают в огромный зал с бирюзовым водоемом, где сверкают наслоения и кристаллы соли.

Желудок горы и ее желудочный сок.

Зал велик и в ширину, и в высоту. Светя фонарем на стены, два спелеолога различают в глубине этого каменного собора какие-то узкие выступы. Сначала они принимают их за сталагмиты, потом, поняв, что это, смотрят друг на друга в благоговейном ужасе.

Ребра.

Луч фонаря выхватывает позвонки и тазовые кости.

Огромные человеческие скелеты.

Разные формы таза позволяют различить мужчину и женщину. Над позвонками видны плоские треугольники лопаток, дальше громоздятся два человеческих черепа диаметром в несколько метров.

Рене проникает в более крупный костяной шар – видимо, это череп мужчины.

Это Геб? Если да, то я там, где помещался его дух. Его гиппокамп. Он освещает череп изнутри, светит лучом из пустых глазниц наружу.

Опал интересен второй, меньший череп. Переступив через нижнюю челюсть, она освещает кости носа, потом идет вдоль позвоночника этого двадцатиметрового скелета, вдоль узнаваемых костей плеча, предплечья, вдоль лучевой кости.

Пройдя каждый по своей траектории, они сходятся там, где сплелись пястные кости и фаланги двух скелетов.

– Они умерли, держась за руки, – говорит взволнованная Опал.

Она светит на грудину, там что-то поблескивает. Это ожерелье, заканчивающееся дельфином. Такое же осталось на мужском скелете.

Это они, больше некому.

Опал и Рене тяжело вздыхают, у обоих щемит сердце.

У них получилось. У нас тоже.

– Я не осмеливалась полностью в это поверить. До последней минуты, – признается она.

Вместе они освещают два прекрасно сохранившихся скелета. Все кости, до самой мелкой, на месте. Рене продолжает осмотр пещеры, освещает стены под всеми мыслимыми углами и наконец застывает перед нишей.

– Вот они!

Он указывает на два гигантских, высотой в десяток метров, кувшина.

– Расколем и посмотрим, есть ли там свитки?

Опал уже готова замахнуться топориком, но Рене хватает ее за руку.

– Свитки Мертвого моря – и те пострадали от света и воздуха. Когда кувшины разбили, пергаменты потрескались и рассыпались в пыль, в лучшем случае на конфетти. Археологам пришлось возиться много лет, чтобы разобраться в головоломках, в которые превратились тексты.

– Что же вы предлагаете?

– Они ждали 12 000 лет, пусть подождут еще несколько часов.

Рене светит на дельфинов, нацарапанных на обоих кувшинах.

– Этот опознавательный знак предложил сам Геб. Сомнений больше нет, это те самые кувшины, в них бесценные, но очень хрупкие тексты.

– Этот момент надо запечатлеть.

Они достают фотоаппараты и фотографируют находку во всех ракурсах.

– Теперь мы сможем сообщить миру о нашем открытии и о существовании атлантов. Откроется правда о происходившем 12 000 лет назад, – говорит Опал.

Но Рене не покидает озабоченность.

– Даже фотографии ничего никому не докажут. Скептики будут твердить, что это подделка. В интернете видимо-невидимо снимков, демонстрирующих всевозможные колоссальные скелеты. В этих увидят очередной артефакт, не более того.

– Как же быть?

– Нам понадобятся неангажированные, объективные свидетели, подозревать которых никому в голову не придет. Идеальный вариант – знаменитый журналист или серьезный ученый. Ничего не трогаем, привозим прессу и археологов. Так мы выстроим неопровержимую доказательную базу, и о произошедшем узнает весь мир.

Опал с нежностью глядит на два гигантских скелета.

– Чтобы умереть здесь после завершения миссии вот так, держась за руки, нужно было очень сильно любить друг друга.

Рене думает с улыбкой: «Это самая прекрасная история любви, которую я пережил за все 111 реинкарнаций, за все 12 000 лет».

96.

Геб старательно пишет на папирусном пергаменте тонко обструганной палочкой, макая ее в чернила:

«Меня зовут Геб, это свидетельство о том, что я видел и что пережил.

Я родился на острове Ха-мем-птах. Этот остров был целым миром, моим миром. В нем счастливо жило 800 000 человек.

Нас прогнала оттуда природная катастрофа. За один день землетрясение, извержение вулкана и огромная океанская волна уничтожили все построенное нами.

Наша цивилизация ушла на дно. Но группе людей удалось вовремя уплыть и добраться до этой земли, гораздо более обширной, чем любой остров. Здесь все не так. Растения и животные крохотные…»

Нут заглядывает ему через плечо.

– Как он поймет наш язык? – спрашивает она.

– Я намерен обучить Рене нашему алфавиту и нашему словарю. Мы без труда общаемся мысленно, поэтому я легко объясню ему основы нашего языка.

– Это послание к человеку будущего, не забывай, что у них совсем другие понятия.

– Я растолкую ему каждое слово. Главное, чтобы этот текст существовал и чтобы он смог его найти.

До них доносится звук трубы. Геб и Нут выбегают из своего деревянного дома. Их взору открывается пугающее зрелище. Окрестные холмы усеяны тысячами человечков, вооруженных палками и копьями. Они мечут в их сторону дротики.

– Что это?

– Думаю, это то, что Не-хе называет «война». Мелкие приматы решили нас перебить.

Так и есть: человечки напали всей гурьбой на гигантов-чужаков, строящих на их территории свой город.

Дротики с кремневыми наконечниками и копья с обожженными концами не могут пробить кожу атлантов, но застревают в ней, как иголки.

Туземцы окружают пришельцев. На некоторых лезут сотни человечков в звериных шкурах, не скрывающих злобы и намерения причинить вред. Женщины-крохи враждебно верещат и тычут в ступни гигантов кремневыми ножиками.

К счастью, великаны без труда отражают первый натиск и разгоняют смешных врагов.

По сигналу одного из своих те откатываются. Они движутся плавными волнами, как стаи скворцов.

– Думаю, от этих аборигенов у нас будет немало неприятностей, – говорит Нут, аккуратно извлекая из своего бедра горсть дротиков.

97.

– Это шутка? Я не ослышался – «атланты»? В пещере близ оазиса в египетской пустыне? Простите, у нас нет времени на подобный вздор.

Собеседник бросает трубку. Опал и Рене, сидя в своем гостиничном номере, смотрят друг на друга. Они обзванивают все телекомпании, редакции всех журналов и газет.

Их нигде не принимают всерьез, никто не желает слушать их объяснения. Они наталкиваются на пренебрежение, слышат насмешки, в лучшем случае шутки. Чаще всего ответивший на звонок просто кладет трубку, не потрудившись вежливо завершить разговор.

– Обнародование нашего открытия сопряжено с трудностями, не так ли?

– Новое всегда сначала кажется смешным, потом опасным, но в конце концов становится очевидным. Взять хоть Эйфелеву башню.

– Избирательное право для женщин тоже прошло три этапа…

Рене пытает счастья в журналах об истории и археологии. Там он тоже натыкается на отказ, пускай и вежливый, и вынужден снизить планку. Готовность делиться предложенной им новостью выказывают только сайты, специализирующиеся на эзотерике, магии и заговорах. Опал советует Рене не идти по этому пути:

– Их поддержка еще больше дискредитирует наше открытие.

– В таком случае мы остаемся с пустыми руками. Наше открытие обессмысливается.

Рене приходится пойти ва-банк. Он набирает еще один номер.

– Мне нужна твоя помощь, Элоди.

– Рене?! Где ты? Тебя все ищут.

– Знаю и вовсе этому не рад. Все из-за скинхеда и пожара в больнице?

– А вот и нет! Полиция нашла видеосъемку, на которой видно, что скинхед сам тебе угрожал и сам напоролся на нож.

Боже, возможно ли, чтобы беда приходила и уходила с такой легкостью? Если бы я ей не позвонил, то не узнал бы, что все разрешилось без моего участия.

– Теперь тебя подозревают только в неоказании помощи человеку, находящемуся в опасности. Возможно, его еще можно было спасти. Об убийстве речи больше не идет. Единственное возможное обвинение – что ты сбросил тело в воду. Уже легче.

– А больница?

– Одна пациентка больницы показала, что была свидетельницей всего происходившего. Она сказала, что Шоб пытал ее и что ты пришел ей на помощь. У полиции накопились улики, чтобы завести на него дело. Теперь обвинение грозит ему! Ты можешь вернуться и представить свою версию событий, ты больше не подозреваемый. Гарантирую, что больше всего Шоб боится именно твоих показаний.

Маятник качнулся в другую сторону. Иногда достаточно подождать, и ситуация меняется на противоположную. Что было на дне, всплывает, что плавало на поверхности, тонет.

– Сейчас у меня другое срочное дело. Опять вся надежда на тебя. Потому и звоню. Мне необходима твоя помощь.

– Ты сейчас где?

– В оазисе Сива на юге Египта, посреди пустыни, рядом с ливийской границей.

– Каким ветром тебя занесло в пустыню? Ты скрываешься там от полиции?

– Я все тебе объясню. Но сначала ты должна кое-что сделать для меня и для торжества истины.

Он слышит ее разочарованный вздох.

– Только не это! Неужели снова твои бредни об атлантах?

– Представь, они были великанами. Нашим умишком этого не постигнуть. Об этом должен узнать весь мир. Пора восстановить историческую правду.

– Ладно, выкладывай.

Рене Толедано рассказывает поразительные подробности обо всем произошедшим с ним со времени их последней встречи. Когда он умолкает, преподаватель естественных наук тоже долго молчит.

– И ты говоришь, что нашел кувшины со всеми доказательствами?

– Два кувшина и два скелета. Все, что требуется, – это прибыть сюда, во всем удостовериться и провести радиоуглеродный анализ. После этого не останется никаких сомнений.

– Все как-то смутно… Что анализировать?

– Я все сфотографировал всего несколько часов назад.

– Можешь прислать фотографии на мою электронную почту?

Учитель истории отбирает лучшее и спешно отправляет.

Элоди разглядывает фотографии.

– Согласна, на подделку не похоже. Если это монтаж, то мастерский.

– Клянусь, никакого монтажа!

– Ты утверждаешь, что рванул динамитом скалу, перекрывавшую вход в пещеру, чтобы добраться до этих чудес. Как ты догадался, что там было чего искать?

– Если ты наберешься храбрости сюда приехать, я все тебе покажу и растолкую.

– Опять будешь рассказывать про свой регрессивный гипноз?

– Способы уже не важны, важен результат, а он налицо. Ты видишь фотографии. Если окажешься здесь, то сама все увидишь и все поймешь. Сделано грандиозное, фундаментальное археологическое и историческое открытие. Оно полностью опрокидывает наше понимание прошлого.

Элоди Теске колеблется.

– Слушай, в кои-то веки мне хочется тебе доверять. Посмотрю, чем тут можно помочь. Что именно тебе нужно?

– Не что, а кто. Пользующийся доверием ученый и именитый журналист. Их стараниями информация получит распространение и признание.

Рене заканчивает разговор.

– Остается ждать, – говорит он Опал.

Они выводят фотографии на большой телеэкран и выбирают ту, на которой поместились оба лежащие на полу пещеры огромные скелеты. От вида сцепленных рук у них щемит сердце.

98.

«Мнемозина». Ошибки ностальгии

Фраза «раньше было лучше» надолго стала рефреном для тех людей, которые идеализируют прошлое. Вот некоторые объективные сведения, показывающие необоснованность их сожалений.

Подсчеты продолжительности жизни начались в 1740 году. Тогда она составляла во Франции в среднем 25 лет, в 1900 году 50 лет, в 2000 году 80 лет.

Иными словами, менее чем за три века средняя продолжительность жизни увеличилась более чем втрое.

Детская смертность тоже была несравненно выше. В 1740 году во Франции четверть детей умирали уже на первом году жизни. Треть детей не доживали до 15 лет. Родители, не зная, кто из их потомства останется жить, не вкладывали в детей душу и отдавали младенцев кормилицам.

Выжившие почти не могли надеяться на медицину. Мелкими хирургическими операциями до 1900 года занимались цирюльники, располагавшие острыми бритвами и ножницами – увы, редко чистыми, не говоря о дезинфекции. При любом заражении, опасаясь гангрены, проводили ампутацию. Эту операцию делали уже мясники и плотники, умевшие орудовать пилами. То же самое в стоматологии: больные зубы выдергивали щипцами, без всякого обезболивания, прямо на рынке, на глазах у толпы, почитавшей это за развлечение.

Из-за отсутствия проточной воды люди мылись редко, а то и вообще никогда.

Ввиду слабого освещения на улицах (а то и за отсутствием оного) любая ночная прогулка предпринималась в кромешной тьме и сопровождалась риском ограбления. Поэтому с наступлением темноты люди почти не выходили из дому.

Путешествовать тоже было опасно: дороги кишели разбойниками (часто это были уволенные солдаты).

Еда была однообразной, а ее качество никем не контролировалось. В отсутствие холодильников сохранность мяса обеспечивалась только солью, избыток которой вредил пищеварительной системе.

Свирепствовали эпидемии, в частности, оспы и сифилиса.

Несмотря на тревожные новости, нельзя не заметить, что в наши дни все меньше людей гибнет от голода и от войн. Становится все меньше смертельных вирусов. Неуклонно сокращается риск пасть жертвой убийства, уровень насилия в целом снижается. В нашей стране, например, количество убийств за последние двадцать лет упало вдвое. Параллельно растет информированность о случаях насилия, поэтому создается впечатление, что оно, наоборот, возрастает.

Пытаться понять наш мир по новостям – это все равно что представлять весь Париж как отделение неотложной помощи одной из его больниц.

99.

Передышка длится недолго. Нут снова указывает на холмы, усеянные маленькими фигурками. Теперь первобытных туземцев уже не тысячи, а десятки тысяч.

Геб волнуется.

– Спрячь детей, – шепчет он Нут.

100.

Из окна номера видны финиковые пальмы оазиса, за ними два соленых озерка с заросшими берегами и две крепости, встроенные в горные отроги, – свидетельницы войн, разыгрывавшихся здесь, посреди пустыни.

Долгожданный телефонный звонок.

– Есть две новости, хорошая и плохая, – сообщает Элоди.

– Начни с хорошей.

Рене включает для Опал громкую связь.

– Я решила твою проблему. Помнишь, я тебе рассказывала про университетского знакомого, он был в меня влюблен, а потом стал телезвездой? Его зовут Готье. Я связалась с ним, рассказала ему твою историю, показала твои фотографии. Он готов прилететь и сделать репортаж.

Наконец-то.

– Готье Карлсон?

– Он самый.

– Идеальный вариант.

– Между нами говоря, я думаю, что он до сих пор ко мне неровно дышит и рассчитывает, что эта история предоставит ему новый шанс.

Несовпадение важности открытия и причины интереса журналиста огорчают Рене.

Что я слышу, ухажер из ее молодости намерен снова за ней приударить, ну, и подтвердить существование атлантов заодно.

Он сглатывает, стараясь скрыть разочарование.

– А плохая новость?

– Я не нашла «серьезного» ученого. Довольствуйся мной. Между прочим, у меня диплом по палеонтологии, меня очень интересовала эта дисциплина.

– Твой друг-журналист и твой диплом? Думаю, этого должно хватить.

– Мы нагрянем не одни. Готье берет с собой съемочную группу.

– Когда вас ждать?

– Уже завтра. Признаться, в этот раз ты меня убедил.

Неужели она так переменилась?

– Эта история начинает меня волновать. Не терпится залезть в твою пещеру! Готье сказал, что сможет найти все необходимое для радиоуглеродного анализа.

– Ты прелесть, Элоди.

– Есть только одна загвоздка: Готье хочет все официально засвидетельствовать, поэтому нам понадобится разрешение на съемку от египетского Министерства культуры. Придется тебе передать точные GPS-координаты пещеры, мы сообщим их властям и получим право снимать.

– Никаких проблем. Ты говоришь о Министерстве культуры. Означает ли это официальное признание египетским правительством?

– Конечно. По-моему, это будет дополнительный плюс.

– Конечно, но…

– Что «но»?

– Не слишком ли мы торопимся? Мне кажется, сначала надо получить научное подтверждение, потом поддержку прессы, а потом уже официальное признание.

– Знаешь, Рене, в наши дни все происходит очень быстро. Ты сам часто говоришь, что история ускоряется. Готье уже поставил в известность местные власти, и те воодушевлены: возможно, ты открыл новый участок для перспективных археологических раскопок, который потом можно будет превратить в музей, то есть в туристическую достопримечательность, а это редкий шанс для тех заброшенных мест. Сам понимаешь, как это важно для Министерства культуры. Завтра туда, наверное, пожалуют египетские чиновники, специалисты из министерства, а то и сам министр… Ты хотел признания. Не станешь же ты теперь жаловаться, что его слишком много?

– Извини. Все как-то слишком быстро обрушилось. Это как без толку стучаться в дверь и уже быть готовым уйти – и вдруг дверь распахивается…

– Ты боишься захлебнуться?

– Ставки так велики, что я ко всему готов, лишь бы у моего открытия была самая большая аудитория и максимальное официальное признание. Желательно и прессы и правительств.

– Тогда ты будешь доволен. Готье на этом собаку съел. Ты не представляешь, как он загорелся! Он долго изучал фотографии вместе со специалистом со своего телеканала. Они пришли к выводу, что такая изощренная подделка снимков с высоким разрешением немыслима. Между нами говоря, он рассчитывает, что это подтолкнет его забуксовавшую карьеру.

– Даже не знаю, что сказать, Элоди.

– Тогда молчи. Тебя ждет слава. Теперь тебя будут показывать по телевизору не с подписью «разыскивается за убийство». Там будет написано: «научное открытие».

– Как все это странно, все так быстро.

– Ты большой молодец, твое вдохновение дало плоды. Можно я буду называть тебя «мой Шампольон»?[15] – ласково шутит она.

– Называй как хочешь. Для меня главное, чтобы как можно больше людей узнало правду. Ради этого я на все пойду. Если придется немного покрасоваться, чтобы привлечь внимание, жать руки египетским чиновникам, я и на это готов.

101.

Раздается крик. Туземцы катятся с горы плотной толпой, вопя и размахивая палками, копьями, каменными топорами.

Снова маленькие человечки сталкиваются с великанами.

– Почему они такие враждебные? – восклицает Нут.

– Страх рождает страх. Насколько я понял мир Не-хе, они живут в постоянной тревоге. Их настораживает любая новизна. Из страха перед ударом они сами наносят удар. Этот страх заразителен, поэтому они не предпринимают попыток вступить с нами в контакт.

Атлантке досаждают десятки маленьких аборигенов, обматывающих ей ноги веревкой, чтобы повалить.

– У них появляется стратегия войны с нами. Нам придется обороняться.

Геб смахивает ладонью кучку туземцев и кричит остальным ста сорока трем атлантам:

– Обороняйтесь!

Атланты хватают палки и методично сметают нападающую мелочь, следя за тем, чтобы не причинить им большого вреда. Но туземцы не унимаются. Сопротивление великанов только усиливает их воинственность. Один из домов атлантов вспыхивает от зажигательных стрел. Человечки встречают пожар победными криками.

Второе наступление длится дольше первого. Горящие стрелы, топоры, копья, пики и ножи маленьких аборигенов против огромных ног и кулаков.

Занимается второй дом, и человечки поздравляют друг друга с тем, что их настойчивость приносит плоды.

– Как же нам быть? – спрашивает Нут, отодвигая палкой толпу задир.

– Все это превосходит мое понимание. Думаю, нам снова грозит опасность. Я должен немедленно посоветоваться с Не-хе.

Прежде чем он успевает договорить, ему в щеку вонзается горящая стрела.

102.

– Это надо отпраздновать.

Опал открывает маленький гостиничный холодильник и достает бутылку шампанского.

Это я так сильно изменился после разговора с Шанти и стал смотреть на Опал по-другому или она сама стала другой?

Она включает музыку, «В твоих глазах» Питера Гэбриэла, и наполняет два хрустальных бокала золотистой влагой.

– Я не устаю вас благодарить за все, что вы для меня сделали, – говорит она. – С вашей помощью я поняла, что лгала себе о своем детстве. Вы разблокировали дверь моего бессознательного. Теперь вашими стараниями я осознала все те видимые и невидимые блоки, которые не давали моей душе двигаться вперед и открывать свою истинную сущность.

– Это естественно. Вы допустили меня до ваших скрытых воспоминаний, а я вас – до своих. У всех нас есть свои скелеты в шкафу, только в вашем шкафу сильнее заржавели петли.

Она тяжело вздыхает.

– Хорошо, что мы встретились, Рене. Если бы не вы, моя жизнь была бы неполной.

– Если бы не встреча с вами, я бы до сих пор твердил на уроках истории то же самое, что в прошлом и в позапрошлом году, потом обедал бы с Элоди в лицейской столовой, возвращался домой и глотал книги по истории. Это по вашей милости я из наблюдателя превратился в деятеля.

Она вертит своего дельфина из ляпис-лазури, как на сеансах гипноза, только сейчас она делает это не для зрителей: сама не отрывает от дельфина глаз, словно ждет подсказки.

Она манит Рене на балкон, чтобы продолжить разговор там. Они любуются небесным сводом, озаренным полной луной. Песчаные дюны превращаются в волнистое белое поле.

– Скажите мне правду, Рене. Вы думаете, что Нут – это я?

– Не знаю. Чтобы это понять, нам надо войти в вашу дверь под номером 1.

Она делает еще глоток шампанского и приближается к нему. Их лица разделяет пара сантиметров.

– Я вот думаю, что гигантские скелеты – это мы с вами 12 000 лет назад.

Он не отвечает.

– Как бы то ни было, я думаю, что мы с вами, Рене, – родственные души. Родство душ – понятие, связанное с реинкарнацией, оно подразумевает знакомство в прежних жизнях и решение воссоединиться, принятое перед рождением.

Спиртное идет ей на пользу. Она расслабляется, отбрасывает страхи, становится гораздо восприимчивее.

Она придвигается еще ближе, он чувствует ее дыхание с ноткой выпитого шампанского. Он тоже залпом опрокидывает свой бокал, ставит его на ограду балкона и говорит:

– Мой отец тоже рассказывал о родстве душ, говорил, что наша четвертая, сердечная чакра позволяет узнавать людей из своей духовной семьи.

– Тогда, в «Ящике Пандоры», я, наверное, не случайно выбрала вас. Думаю, я вас узнала.

Не забывать советы Шанти: подвести ее к мысли о том, что инициатива принадлежит ей. Создать пустое пространство, которое она захочет заполнить.

– Вы действительно считаете, что все случившееся – совпадение, что мое присутствие здесь, посреди пустыни, всего лишь следствие цепочки случайно принятых решений? – спрашивает она.

– Вспомните волшебство «Помимо меня». По-вашему, мы здесь не по своей воле, а потому, что так предписано?

Небосвод прочерчивает падающая звезда.

– Да, я уверена, что мы здесь неслучайно. Я думаю, что сделанное вами тоже неслучайно, и это мгновение в нашей жизни – не случайность, – твердо произносит она.

У нее такой вид, словно она хочет донести до меня какую-то мысль, только я не знаю какую.

Она подливает себе шампанского, берет его за руку и усаживает на кровать.

– Лягте и закройте глаза.

Он подчиняется.

– Собираетесь меня загипнотизировать?

Он лежит с крепко зажмуренными глазами, чувствуя ее приближение, видя сквозь ресницы ее тень над собой. Волосы Опал касаются его щек. Он вдыхает аромат ее духов, опять улавливает нотку шампанского в ее дыхании. Его глаза закрыты, так легче наслаждаться происходящим.

Наконец он, не сдержавшись, слегка размыкает веки. Два зеленых круга втягивают его в себя.

По-прежнему звучит музыка Питера Гэбриэля, с финиковых пальм ей подпевают птицы. Он мысленно переводит песню:

«В твоих глазах
Свет, тепло.
В твоих глазах
Я становлюсь собой.
В твоих глазах
Итог всех моих прежних тщетных поисков».

Кажется, музыка долетела до слуха муэдзина, и тот, встрепенувшись, начинает созывать правоверных на молитву. Она берет его ладонь и кладет ее себе на грудную клетку.

– Чувствуете мою четвертую чакру?

Он ощущает под ладонью частое биение – возможно, свой собственный пульс.

Женщина кладет свою ладонь на его сердце.

– Когда-то сердце считали вместилищем памяти, – говорит он.

– Ваше бьется так сильно! Чувствуете перетекание наших энергий? Закройте глаза. Как называется эта энергия?

Он ждет, не смея снова приоткрыть глаза.

У него ощущение, что она все ближе. Она дышит в нескольких сантиметрах от его лица. Они соприкасаются губами.

Не открывать глаза. Слишком велик риск, что это окажется сном. Или, как в мифе об Орфее, стоит взглянуть – и все немедленно исчезнет.

Их губы соприкасаются. Сладостное, скользящее, тончайшее ощущение, как щекотка от шелка.

Я так ждал этой секунды.

Они чувствуют частое биение сердец в унисон, резкий жар в области четвертой чакры.

Вот он, прекраснейший момент моей жизни. Полнее насладиться всеми ощущениями!

Он приоткрывает рот, и туда нежно проскальзывает женский язык. Он хочет прижать ее к себе, она расстегивает бюстгальтер и стягивает блузку, чтобы он почувствовал ее обнаженную грудь.

– Люблю, чтобы медленно и постепенно, – сообщает она ему на ухо.

Она покрывает поцелуями его подбородок, шею, ключицы. Нежные пальцы ласково скользят по его коже. Ему кажется, что его ласкает десяток ртов и сотня пальцев.

Она целует его живот, медленно опускаясь вниз.

И в этот момент внутри его черепа раздается голос:

– Прости, что беспокою, Не-хе, но это важно.

– Нет, не сейчас.

– Виноват. Мне немедленно нужна твоя помощь, Не-хе.

– Говорю же, сейчас СОВСЕМ не время.

– Это очень срочно. Можешь уделить мне хотя бы минуту?

Рене со вздохом останавливает партнершу.

– Извини, – бормочет он.

– Что такое?

– Со мной хочет говорить Геб.

Молодая женщина с огромными зелеными глазами не скрывает изумления. С большой неохотой она отрывается от Рене и запирается в ванной.

Рене, кусая губы, садится в позу лотоса, закрывает глаза и отправляется туда, куда его зовет долг.

103.

Ситуация становится понятной сразу.

Человечков уже десятки тысяч, и они намерены убить великанов. Несколько деревянных домов уже полыхают.

– Поверь, Не-хе, если бы не эта неожиданность, я бы не позволил себе побеспокоить тебя в неурочный час.

Учитель истории быстро прикидывает, что к чему, и размышляет, как помочь своему прошлому «я».

– Мы могли бы их отбросить, но не в привычках атлантов прерывать чужие жизни, – объясняет Геб.

– На кону ваше выживание. Вам придется отбросить их любой ценой. Дальнейшую стратегию будем обдумывать потом. Сейчас главное для вас – самозащита. Это называется «самооборона».

– Ты советуешь нам их убивать?

– Боюсь, другого выхода нет. Скажи другим атлантам, пусть бьют сильнее, чтобы напугать. Для них вы – великаны. Как только у них появятся убитые, они присмиреют. Неприятно это говорить, но мои предки – как звери, они понимают только силу. Выбор прост: убить или быть убитыми.

– Ты действительно даешь нам разрешение отнимать жизнь у людей, возможно, твоих предков?

– Генетически они, может, мне и предки, но ты – мой духовный предок. Дух для меня важнее плоти.

Получив разрешение от себя будущего, Геб сообщает остальным, что они могут не сдерживаться. Следуя совету своего капитана, спасшего их от потопа, сто сорок три атланта принимаются методично отшвыривать орды человечков, с криком кидающихся на них. Так они отбивают несколько атак, завершая ударами ног начатое палками.

Результат не заставляет себя ждать: появление убитых принуждает человечков изменить поведение, их воинственные вопли сменяются жалобными мольбами.

Вторая часть сражения, в отличие от первой, длится недолго. Когда великаны начинают одерживать верх, один из приматов, как видно, вождь, издает клич, туземцы бегут и скрываются в лесу.

Атланты с облегчением выстраиваются цепочкой, чтобы залить водой пожар.

– Они вернутся, – предупреждает Рене. – Они приведут подкрепление. Увидев, что ваши дома можно поджечь, они попытаются снова прибегнуть к этому оружию и тем восполнить свою слабость.

– Как же быть? Продолжать драку?

– У меня есть другое предложение, Геб.

– Я тебя слушаю.

– Придумайте… религию!

– Я даже не знаю значения этого слова.

– Вы великаны, явились неведомо откуда, обладаете техническими и духовными познаниями, которых они лишены. Почему бы не прикинуться богами?

– Что такое «бог»?

Рене схематично набрасывает вариант – поклонение богам-титанам, вышедшим из моря.

Геб в сомнении.

– Неужели такой детский прием позволит нам избежать войны? – изумляется атлант. – Эти маленькие люди так наивны?

– Все сделает их воображение.

– Не понимаю.

– Для большинства людей то, во что они верят, важнее истины.

Атланту не по себе от таких нелепостей.

– Вы предложите им мировоззрение, на которое они смогут опереться.

– Мировоззрение?

– Объяснение появление Вселенной, почему она такая, а не другая, почему они родились и почему умрут.

– Но…

– Пока что у них ничего подобного нет, только одни и те же охотничьи байки, впервые прозвучавшие два-три поколения назад. Что было до того, они не ведают. Собственное происхождение и само существование для них пока загадка.

– Я начинаю понимать…

– Создав религию, вы обеспечите их обязательным чтением обо всем, что происходило до них, но не только. Еще они получат представление о том, что может случиться после них.

– Заманчиво.

– Вы предложите ответы на их вопросы.

– Ложные ответы.

– Им это не важно. Они хотят одного – похожего на правду сценария, пищи для грез. Проявите творческий подход, воображение, постарайтесь создать сильные образы. Начать можно, например, с такого: «Сначала был свет», «Сначала было дыхание жизни» или «Сначала было две энергии, мужская и женская». Что-нибудь в этом роде.

– Занятное упражнение для ума, – соглашается атлант. – Лишь бы оно помогло умиротворить этих дикарей.

– Потом вы объясните, что из света или из мужской и женской энергий появились первые великаны и что это они, к примеру, изобрели маленьких человечков.

– И они поверят?

– Конечно – за неимением другого способа объяснить собственное существование. Такова сила религии: она заполняет пустоту, оставляемую невежеством.

– Впечатляюще.

– Да, и не забудьте прибавить, что вас изгнали из рая.

– Рай – это Ха-мем-птах?

– Назовите это «раем». Потом вы объясните им, что дух и тело – разные вещи и что дух живет после смерти.

– И они поверят?

– Если вы сочините красивый рассказ – без всякого сомнения. Немного поэзии, красоты, красочности. Подбавьте эмоций. Надо, чтобы в самом повествовании хватало грохота, страха, убедительных образов.

– Я мог бы рассказать им про руар.

– Лучше про свет и про жизнь, это им будет проще понять.

– Что, если они все-таки не поверят? Что, если кто-то другой расскажет им что-то другое?

– Все будет зависеть от вашего таланта рассказчика. Выиграет тот, чей рассказ будет лучше.

Видя, что его древнее «я» обеспокоено идеей создания религии, Рене решает черпать вдохновение из того, что ему известно о древнейших египетских верованиях. Он раскрывает Гебу изначальную космогонию, о которой позволяют догадываться папирусы. Геб легко запоминает механизм, при помощи которого можно выдать великанов за богов, явившихся спасти человечество.

– Остается только узнать, как они отреагируют на религию, которую вы им принесете. Главное, не забудь все отразить в свитках.

– Можешь на меня положиться, – твердо отвечает атлант.

Две души разъединяются. Открыв глаза, Рене видит, что Опал оделась и уснула. Он чувствует сразу все: радость, удовлетворение, досаду, беспокойство.

Радость от находки – пещера с двумя гигантскими скелетами и двумя глиняными кувшинами. Удовлетворение оттого, что спутница наконец проявила к нему интерес. Досада из-за необходимости прервать то, о чем он так мечтал. Беспокойство за атлантов, которым грозит смерть от рук людей.

Какой необыкновенный день. Кажется, все происходит независимо от меня, и все только к лучшему. Надо отказаться от стремления все контролировать и смириться с грядущим. Смириться и успокоиться.

С мыслями о грядущем счастье – об оповещении человечества о существовании Атлантиды и о продолжении романа с Опал – он засыпает.

Если все пойдет хорошо, то уже завтра древний мир будет умиротворен благодаря появлению религии. Новый же мир обретет завтра умиротворение, узнав о своих корнях.

104.

«Мнемозина». Древнеегипетская мифология

Согласно египетской мифологии, в начале были Геб и Нут.

Геб был богом земли, плодов, деревьев и минералов. Нут была богиней неба, а значит, дождя, туч и звезд.

Два эти божества были неразлучны.

Геб изобрел власть над людьми и стал первым царем Египта. Слово «фараон» означает «трон Геба».

В папирусах Геб изображается бородатым великаном в красной короне из трех частей. В правой руке он держит Анх, символ перевоплощения, в левой – гуся, символ процветания.

Геба чтили также и как бога памяти. Он водил рукой писцов, записывавших историю человечества.

105.

Вертолет приземляется в пять часов вечера на стоянке около отеля «Сива Лодж». Из него вылезает Элоди, за ней еще трое.

– Ты не представляешь, как я рада тебя видеть, Рене!

Когда стихает шум лопастей взлетевшего вертолета, женщина представляет своих спутников.

– Готье Карлсон.

Журналист одет как путешественник колониальных времен.

– Рене Толедано. Для меня это большая честь. – Рене жмет телезвезде руку.

– Я привез свою группу.

Молодая брюнетка и лысый мужчина трясут руку Рене. Тот представляет свою спутницу:

– А это Опал, она открыла вместе со мной пещеру.

Общие приветствия.

Рене приглашает гостей в садик перед отелем.

– Я счастлив, что вы не стали медлить, – говорит учитель истории.

– Не будем тратить время на расшаркивание. Когда Элоди рассказала мне о тебе и показала снимки, я был ошеломлен, слышишь, Рене? О-ше-лом-лен!

Рене сбит с толку мгновенным переходом на «ты».

– Не знаю, как тебе это удалось, но гарантирую, что мы с тобой, Рене, созданы друг для друга. Рассчитываю, что пресса будет трубить о твоей истории много дней, понимаешь?

– Я понимаю.

Рене поворачивается к свите телезвезды.

– Это Сериз, она будет нашим оператором.

Молодая брюнетка делает реверанс.

– Я буду счастлива работать с вами. Когда Готье рассказал мне об этом проекте, я вспомнила фильмы, которые смотрела в детстве. Сплошной восторг!

– Николя, звукооператор.

Лысый толстяк носит светлую бородку, на нем футболка с символикой английской хард-рок-группы «Айрон Мейден».

Указывая на своих спутников, журналист продолжает:

– Я пригласил лучших в своем деле, они обеспечат качество материала. Свет, звук, съемка – все это дорого, но может обогатить.

– А я захватила с собой целый чемодан оборудования для научной экспертизы, – скромно напоминает о себе Элоди.

– Спасибо за стремительный отклик, – говорит Рене. – Немного отдохните – и можно выезжать.

– Не знаю, Рене, сказала ли тебе Элоди, что сегодня в восемь вечера у меня прямой репортаж по национальному телеканалу. Это медиаосвещение, о каком можно только мечтать.

– Браво!

– Думаю, было бы идеально снимать все шаг за шагом, с плеча. Предлагаю тебе, Рене, быть нашим проводником, мы совершим открытие вместе с тобой. Как думаешь, получится? Мы предложим всем нашим зрителям невероятное приключение в прямом эфире.

И он от души хлопает Рене по спине.

– Зритель нынче пресыщенный. Без приправы новость получается пресной. Мы, Рене, боремся с безразличием и с забывчивостью. Как удержать внимание зрителя, только что видевшего оставленное бомбой крошево из тел, слышавшего полные ненависти речи диктатора, призывающего к массовому истреблению, узнавшего о результате футбольного матча и о забастовке, заблокировавшей вдруг всю страну? Как все это переплюнуть, а, Рене? У тебя есть ответ?

– Извините, я… я не знаю.

– Знаешь, Рене. Нужна сенсация, что-то невероятное, чудесное, невиданное, из разряда «ущипните меня, я брежу», «с ума сойти», «расскажу соседям, что они пропустили, они позеленеют от зависти». Понял, Рене?

Я знаю одно: тележурналист работает как гипнотизер. Он добивается внимания, чтобы манипулировать. Его фокус – повторять мое имя, чтобы вовлечь в свои делишки.

– Это вызов, Рене. Я хочу собрать такую аудиторию, чтобы сломались все счетчики. Двадцать миллионов, забывающие болтать, есть, трахаться, поливать грязью соседей. Хочу, чтобы вся Франция разинула рты, как после убийства Кеннеди, первых шагов землянина по Луне, гибели Всемирного торгового центра или финала Кубка мира Франция – Германия.

Другой его фокус – пьянить болтовней.

– Не забудь, Рене, наш враг – отсутствие интереса. Наше оружие – потрясающая постановка. Для этого я и привез Сериз и Николя. Сериз набила руку на фильме «Трупы пустыни», она умеет ставить свет в таких местах. Она снимет в замедленном режиме рушащийся дом, приблизит плачущую над убитым ребенком мать. Николя – обладатель приза за лучший звук в «Воплях в замке», фильме ужасов, который ты наверняка смотрел, Рене. Он и в пещерах работал, умеет решать звуковые проблемы с эхом. Он мастер поймать момент, оглушить испуганным дыханием.

– Понимаете, наше открытие не из области пугалок, это история, наука.

– В том-то и проблема, Рене. Видишь ли, когда я был начинающим журналистом, я недоумевал, почему газеты так любят печатать всякую жуть. Ответь мне, зачем все эти трупы, бойни, автокатастрофы, террористы? Зачем?

– Ну…

– Вот-вот, затем, что это вызывает наибольший эмоциональный отклик! Хорошими новостями рейтинг не сделаешь. Думаешь, людям интересно, что в мире все меньше смертей от голода? Или что озоновая дыра в атмосфере затягивается сама собой? Что благодаря электроавтомобилям в Париже очищается воздух? Нет, им подавай страх. Страх загрязнения среды, терроризма, войны, страх перед фашизмом, перед роботами, которые отнимут рабочие места, перед искусственным интеллектом, который подчинит себе мир. Так…

– …погоняют стадо баранов?

– А ты шутник, Рене! Среди учителей это редкость, мне нравится. Я дам тебе хороший ответ: так добиваются максимальной эмоции, чтобы люди не уходили с канала и смотрели рекламу, побуждающую покупать ненужные вещи, придающие уверенности. Потребление – результат страха.

– Вот как?

– Нам платят из рекламных денег. Больше страха, эмоций, внимания – это больше рекламы, больше денег и выше продажи зубной пасты, стирального порошка, постельного белья, шоколадного печенья, автомобилей, турпакетов, ветчины и йогуртов.

– Простите, я-то думал, что…

– Таков наш мир. Проблема одна – растущие требования. Раньше брошенный в реку и утонувший ребенок заставлял задохнуться всю страну, а теперь никто глазом не моргнет, если это не влечет разоблачения педофильской сети во главе как минимум с министром. Им подавай все больше сенсаций. Приходится добавлять музыку, слезы в глазах ведущего, показывать трупы погибших в авариях, заплаканных вдов крупным планом. Прямо на месте происшествия журналист напрямую обращается к потерпевшему: «Жить так страшно, как кажется?» Что нужно народу? Хлеба и зрелищ, как было написано над воротами римских арен.

– Не совсем так, это выражение применялось для…

– В общем, ты меня понял. Брось свои придирки, меня не впечатлить историческими лекциями. Во-первых, мне наплевать, во-вторых, главное не точность, а в-третьих – главное, чтобы зритель переставал есть, когда смотрит мой эфир.

Да он маньяк.

– Отрицательная эмоция всегда победит положительную, потому что между тем, кто намерен отвесить тебе пощечину, и тем, кто полез за печеньем, ты непременно уделишь больше внимания первому. Такова человеческая натура. Это у нас от зверей. Понимаешь, Рене, это программа с древнейших времен. Скорее всего, еще тогда появление льва вызывало больше интереса, чем обнаружение улья с медом. Негатив сильнее, а значит, он лучше для рейтинга передачи.

Он снова от души хлопает Рене по спине.

– Ну, хватит философии. Мы стоим, если я правильно понял, перед потрясающим вызовом: заинтересовать людей, располагая всего лишь мертвецами…

– Есть два скелета возрастом 12 000 лет, – считает необходимым уточнить Опал.

Журналист пропускает ее слова мимо ушей.

– Ни тебе рыдающего ребенка, ни даже «Скорой» и вопящих людей? Попробуй на таком безрыбье добиться внимания зрителей! Тем более когда конкурирующий канал открывает журнал сюжетом о рэпере, которому его питбуль откусил руку во время съемки клипа! Они как-то умудрились раздобыть видео. Песик играл откушенной рукой, как мячиком, пока рэпер не прибил его уцелевшей рукой. Кровища, крик, собака, рэп, знаменитость – не скрою, вот это сюжет так сюжет, к тому же эти мерзавцы заполучили эксклюзивные права. Я даже не знаю имени певца. Никто не знает, и всем хочется узнать. С этим будет трудно конкурировать.

Я должен продолжать улыбаться и изображать интерес к его трепу. Чего ни сделаешь ради благой цели.

– Мне все-таки удалось убедить главного редактора, что у меня припасена бомба, и эта бомба – ты. Но она сработает, только если ты как следует взорвешься. Знаешь, как на канале культуры, но чтобы сенсация была ой-ей-ей! Для света я предлагаю создать обстановочку по-старинному, с факелами. Конечно, в идеале нужно было бы пустить по первому плану змей, но при таком хронометраже особо не разгуляешься. Я приготовил для вас обоих костюмы, чтобы не было разнобоя. Будете как Индиана Джонс.

Мы в «обществе зрелища», описанном Ги Дебором[16]. История превратилась в потребительский продукт вроде еды. Как блюда фастфуда, ее приходится сдабривать для вкуса сладким сиропом или острым соусом.

– Да не переживай ты, Рене! Говорю же, ты в компании лучших. Полгода назад я уже поработал с открытой в пирамиде Хеопса тайной нишей, помнишь?

– Извините, не помню.

– Хочешь верь, хочешь не верь, Рене, но наш Хеопс получил лучший рейтинг, чем конкурирующий канал, открывший выпуск новостей звездой реалити-шоу, пырнувшей сожителя ножом. Эти мерзавцы пустили свой репортаж под музыку из «Психо» Хичкока – не помогло. Я-то на этом деле собаку съел. Николя и Сериз тоже не подкачали: мы пустили музыку из «Мумии», и рейтинг взлетел под потолок. Я удостоился за это приза. Между прочим, это благодаря Хеопсу мне удалось загнать им твой оазис Сива. Египет – мой пунктик. У нас уже готовы титры: «СОКРОВИЩЕ ИЗ ГЛУБИНЫ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ НАЙДЕНО В ЕГИПЕТСКОЙ ПУСТЫНЕ». И ниже: «НАЙДЕНЫ РУКОПИСИ АТЛАНТИДЫ».

Молодая брюнетка пытается привлечь к себе внимание робким жестом.

– В Париже под это пустят трек из «Индианы Джонса». Это подействует на подсознание.

Теперь все ясно. Понятно, что движет Готье.

– Это еще не все, – гордо продолжает журналист. – Я веду онлайн-видеоблог. Мои подписчики уже предупреждены: «Прямой репортаж о событии мирового значения».

Рене разливает воду по стаканам с лимонными дольками.

– Понимаешь, Рене, мы хотим достучаться до как можно большего количества людей, это ведь прекрасная возможность реабилитировать всех тех, кто испокон веку доказывал, что Атлантида – не вымысел.

– Пифагор упоминал об Атлантиде еще за 500 лет до нашей эры, но ему никто не верил. Когда спустя 150 лет о ней снова заговорил в «Критии» Платон, все философы-современники подняли его на смех.

– Я не о Пифагоре с Платоном, а о комиксах Эдгара П. Джейкобса «Блейк и Мортимер» и «Загадка Атлантиды».

– Да, конечно, извините. У нас разный ссылочный аппарат.

– Николя, ты так делай раскадровку с говорящими, чтобы было впечатление, что профессор учит нас уму-разуму. А ты, Рене, поработай над своей речью. Лучше артикулируй, избавься от слов-паразитов, что ты заладил «простите», «извините»?

– Конечно, простите, то есть очень жаль.

Скорее бы вечер!

– Не стесняйся превосходных степеней. Повторяй, что после этого открытия все переменится. Что придется переписать исторические книги, ведь существование народа великанов, приплывшего из Атлантиды, колонизировавшего новые земли и давшего знания дикарям, служит объяснением возникновения всех цивилизаций, строительства пирамид. При виде огромных многотонных блоков, из которых сложена пирамида Хеопса, я подумал, признаюсь честно, что сдвинуть такие было не под силу никому, даже тысячам рабов.

– Это недостающее звено нашей истории, – подхватывает Опал, не желающая оставаться в стороне.

– Так это ты – гипнотизерша? Когда мы здесь закруглимся, обязательно проведи со мной сеанс: я никак не брошу курить. И еще я очень нервный, не умею расслабляться.

– Раз так, ничего не выйдет. Для успешного гипноза нужно расслабление.

– В телепрограммах на эту тему все впадают в транс как миленькие.

– Участников часто отбирают и готовят до передачи. Я не могу принудить вас к расслаблению. Эту работу вы должны проделать сами, только после этого я смогу помочь вам расслабиться еще сильнее.

Посмотрев на нее, телезвезда хохочет:

– Мне нравится твой юмор, Опал. Так или иначе, сегодня вечером мне понадобится не расслабление, а крайнее напряжение. Я должен буду сфокусироваться, чтоб держать людей в неведении, пока мы не обрушим на них разгадку.

– Осторожнее с обрушением, глиняные кувшины хрупкие, – шутит Опал.

– Что скажете о скелетах? Оба мужские?

– Нет, один мужской, другой женский. О разнице полов говорит различие тазовых костей. Сами увидите, мужчина крупнее. Они держатся за руки, фаланги правой кисти женщины переплетены с фалангами левой кисти мужчины.

– Ромео и Джульетта возрастом в 12 000 лет? Шикарно!

– Подожди! – вступает в разговор Сериз. – Как тебе такое название: «ПЕЩЕРА СО СКЕЛЕТАМИ ВЕЛИКАНОВ»? Оно будет лучше продаваться.

– Ты права. Никто уже не знает, с чем едят эту самую Атлантиду. «Скелеты великанов» гораздо лучше. Ты молодчина, Сериз.

Журналист смотрит на часы.

– Что-то мы заболтались, а время-то идет. Всем приготовиться, пора в путь.

– Я успею побриться? – спохватывается Рене.

– Не вздумай! Тебе идет такой мрачный вид. Ты историк, едешь проверить информацию. Прошу, поработай над своим персонажем. Ты телегеничная, Опал, тебе тоже надо в камеру, только шире открой декольте. Тебя подкрасят. Тебе тоже нужно влезть в кожу твоего персонажа. Ты похожа на актрису из первой части «Индианы Джонса». Как ее звали, Николя?

– Не помню.

– Сериз?

– Тоже не помню.

– Ладно, не важно, не в этом дело. Темненькая такая, все время при нем…

Опал, понимая важность происходящего, молча сглатывает слюну. Рене адресует ей жест, означающий: «Знаю, мы с тобой думаем одинаково».

– Ты, Элоди, будешь скептически настроенной ученой, вынужденной согласиться признать находку ввиду неопровержимости доказательств. Может, подвесить ей микрофон, Николя?

Когда ему что-то от кого-то нужно, он меняет тон. Вдруг это прорываются голоса из его прежних жизней? Голос босса, вкрадчивый голос подчиненного, просящего прибавку жалованья, голос обольстителя, голос любителя попугать.

– Все помнят свои роли? Сериз, ты чередуешь планы: то широкий план пещеры, то лица, глаза. То он, то идущие за ним следом женщины – так картинка будет свежее. Главное, не забывай об эмоциях: мне нужны эмоции.

Все согласны. Рене поднимается в номер, собраться, и там смотрит на себя в зеркало.

Сегодня великий день. Наконец-то весь мир прозреет.

Стоящая у него за спиной Опал делает заговорщицкий жест, который означает: «Они не родственные нам души, но благодаря им мы добьемся успеха».

Кажется, мы начинаем понимать друг друга без слов.

106.

Геб направляется к толпе из тысяч человечков, грозно потрясающих копьями и луками. За ним медленно следует Нут и еще десяток атлантов.

Крохотные туземцы встревожены, но любопытство берет верх над страхом. На всякий случай они издают резкие крики, чтобы напугать великанов.

Один из человечков, видимо, их предводитель, выступает вперед. На нем набедренная повязка из шкур и ожерелье из костей. Длинная кость продета в ноздри.

Чтобы смотреть собеседнику в глаза, он взбирается на холм. Геб протягивает указательный палец. Маленький вождь скалит зубы, гримасничает, потом, видя, что это бесполезно, тоже вытягивает свой пальчик. Контакт установлен.

Для завязывания диалога Геб прибегает к своим телепатическим способностям. Вождь туземцев закрывает глаза и принимает послание великана.

Не мешай переливаться энергии жизни. Пойми, эта одна и та же энергия, живущая в наших телах. Пойми, я могу помочь тебе развиться.

Я могу научить тебя превозмогать страх. Могу научить бессмертию души. Могу научить любви. Но для этого ты должен быть внимателен, должен меня слушать, должен отбросить желание уничтожить то, чего не в силах постигнуть.

Крохотный туземец таращит глаза и падает ниц. Геб снова требует контакта кончиками пальцев.

Телепатический обмен длится несколько минут, и за это время Геб успевает довести до сознания первобытного человека важность развития сознания. Когда эти минуты истекают, вождь оборачивается к своему народу и обращается к нему тонким голоском, для атлантов звучащим как птичье чириканье.

После его речи человечки застывают, а потом простирают руки и падают к ногам атлантов, хором повторяя одно слово:

– ГЕБ! ГЕБ! ГЕБ!

Приплывшие по морю великаны облегченно переводят дух.

Нут шепчет Гебу:

– Обязательно опиши завтра этот эпизод на свитке.

107.

Напуганный мохнатый паук прячется в щели. Шумная группа двуногих исследователей и журналистов приближается к пещере.

Готье Карлсон предупреждает, что начинается прямой эфир на национальном телеканале. Николя держит шест с микрофоном, Сериз, прижимая к плечу камеру, устанавливает баланс тонов, проводит настройку. Загорается красный диод, обозначающий начало эфира.

– Дорогие телезрители, – начинает Готье, – сейчас вы станете свидетелями исторического события: вы увидите новые археологические находки, которые, не исключено, перевернут наши представления о происхождении человечества. Эта гора посреди пустыни, которую сейчас показывает вам наша телевизионная бригада, – место, где профессор Рене Толедано и его ассистентка сделали не далее чем вчера потрясающее открытие. Мы находимся в сахарском оазисе Сива на западе Египта, неподалеку от ливийской границы, в самом сердце Белых гор.

Они перемещаются к пещере. Первым идет Готье, за ним Рене. Элоди и Опал, как условлено, освещают стены горящими факелами.

– Профессор Толедано, расскажите нам о вашем открытии. Вы сделали его вчера, верно? Вы впервые проникли в этот скальный храм, взорвав загораживавшую вход огромную скалу. И вот мой первый вопрос: как вы узнали, что именно здесь вас ждет открытие, профессор?

– Мне помог гипноз. Я был на сеансе гипноза у Опал Этчегоен, так мы познакомились, и…

Вдруг Рене умолкает. Он видит на песке следы, не принадлежащие ни ему, ни Опал.

Как много следов. После нас здесь уже побывали люди. Их было минимум трое. А это что, следы шин? Кто-то пригнал сюда тележку, а может, даже автопогрузчик. Что делать? Надо немедленно прекратить трансляцию.

Готье, хмурясь, важно произносит в микрофон:

– Сейчас мы углубимся в этот буравящий гору тоннель и, как вы вчера, доберемся до места, где некогда нашли убежище… атланты, вернее, пара, двое атлантов. Да, мадам и мсье, вы не ослышались – атланты! Таково колоссальное открытие, которое сделал вчера Рене Толедано, верно, Рене?

– Совершенно верно, – бормочет тот, превозмогая внезапное смущение.

Журналист, видя его состояние, спешит на помощь.

– Они пришли сюда, чтобы умереть, но не только. Они принесли сюда огромные глиняные кувшины с пергаментными свитками. Это описание того, какой была их цивилизация до ее поглощения океаном, так ведь, профессор Толедано?

Рене не отвечает, он ускоряет шаг, бросив факел и включив электрический фонарь, дающий гораздо больше света. Он спотыкается о разбитые сталагмиты, можно подумать, что здесь проехал танк, все крушивший на своем пути. Всюду валяются осколки камней. Убежав от камеры, Рене видит ЭТО.

О НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!

Его догоняют Сериз, продолжающая снимать, и Николя с микрофоном на шесте. Всем предстает ужасная картина: подземный зал совершенно пуст. Остались только следы людей и шин там, куда за века намело песку, – свидетельства недавнего посещения.

ЭТО НЕВОЗМОЖНО! НЕВОЗМОЖНО!

Рене падает на колени.

О НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО! ТОЛЬКО НЕ СЕЙЧАС!

Все замирают на месте. Готье Карлсон реагирует первым. Занимая весь кадр, он тараторит:

– Просим прощения, мелкие технические неполадки, мы будем держать вас в курсе событий. В эфире Сива, египетская пустыня, какие новости в мире, Париж?

Рене дрожит от ярости. К нему подходит убитая горем Опал.

Готье вне себя:

– Подлая афера! Вы жулики! Вы выставили меня посмешищем перед миллионами телезрителей! Черт меня дернул вам поверить! Вы горько поплатитесь!

Элоди кривит рот. Сериз разочарованно опускает камеру. Николя огорченно вздыхает. Готье беснуется. Тыча пальцем в учителя истории, он кричит:

– Мошенник! Так унизить журналиста перед миллионами его зрителей! Я никогда вам этого не прощу, слышите, никогда!

Он машет другим – мол, уходим. Элоди, потоптавшись на месте, удаляется вместе с телебригадой, Рене и Опал остаются одни.

Рене обессиленно опускается на камни и растягивается на спине, в позе недавно лежавшего здесь гигантского скелета. Опал инстинктивно принимает позу женского скелета. Их руки соприкасаются, пальцы переплетаются.

Внезапно Опал разражается хохотом, Рене начинает вторить ей.

Они долго смеются, наполняя пещеру гулким эхом. Потом, выдохшись, так же надолго умолкают.

– Это