Макс Глебов
Тактический уровень

Глава 1

Днепр к северу и к югу от Киева изобилует островами, а его ширина даже в самых узких местах составляет около километра. Именно с этой рекой в августе сорок первого руководство Красной Армии связывало надежды на создание прочной обороны, опираясь на которую оно рассчитывало удержать Киев.

С орбиты ситуация выглядела для русских войск весьма печально, хотя на местах командующим фронтами она могла казаться не столь угрожающей. Немецкая шестая армия начала штурм Киевского укрепрайона и основательно вклинилась в советскую оборону, но ввод в бой свежих дивизий позволил Красной Армии к середине августа восстановить положение, оттеснив противника и деблокировав бетонные укрепления, гарнизоны которых почти неделю сражались в окружении. Этот успех, похоже, заставил товарища Сталина и его генералов поверить в способность войск Юго-Западного фронта удержать столицу Советской Украины, однако ситуация на фронте вновь резко изменилась.

Убедившись в том, что, несмотря на взятие Смоленска, сломить упорное сопротивление советских войск не удается, командование вермахта сочло невозможным дальнейшее наступление на Москву без ликвидации угрозы с фланга, со стороны армий Юго-Западного фронта, которые все еще упорно обороняли киевский выступ. Двадцать четвертого августа танковая группа[1] Гейнца Гудериана, и пехотная армия Максимилиана фон Вейхса развернулись на юг и начали наступление с целью окружения русских войск, защищавших Киев. Ослабленные предыдущими боями советские дивизии не смогли остановить танковый кулак вермахта, но с востока во фланг моторизованным соединениям Гудериана все же наносились энергичные контрудары, отвлекавшие его силы и замедлявшие продвижение на юг. Возможно, с одним Гудерианом, даже поддержанным пехотой Вейхса, Юго-Западный фронт смог бы справиться, и, если и не победить, то хотя бы не дать себя окружить. Судя по всему, командование Красной Армии искренне верило в то, что этим ударом немцы и ограничатся, поскольку на южном фланге обороны Киева столь же мощной танковой группы у противника не имелось. На самом же деле советские генералы вновь недооценили способность вермахта к быстрым и неожиданным маневрам подвижными соединениями.

Положение советских и немецких войск на начало сентября 1941 года. Синяя заштрихованная стрела – удар танковой группы Гейнца Гудериана, нанесенный в первых числах сентября. Синяя пунктирная стрела – планируемый удар с Кременчугского плацдарма танковой группы Эвальда фон Клейста (в реальной истории он состоялся 12 сентября и привел к замыканию Киевского котла).

Одновременно с ударом Гудериана пришли в движение огромные массы танков, артиллерии и автомашин в немецкой группе армий Юг. Спутники во всей красе демонстрировали мне растянувшиеся на десятки километров колонны техники танковой группы генерала Эвальда фон Клейста, форсированным маршем стягивавшиеся к южному фасу киевского выступа. Да, пока они еще находились на западном берегу Днепра, и для того, чтобы нанести удар с юга навстречу танкам Гудериана, им требовалось переправиться на один из захваченных ранее плацдармов. Однако, судя по количеству инженерной техники, стягиваемой к реке, задача эта была немцам вполне по силам, хоть и требовала использования почти всех имевшихся в их распоряжении переправочных средств. Для такой массы техники был необходим километровый понтонный мост, способный выдержать танки.

Я видел, как вокруг русских армий затягивается смертельная петля, но что может сделать в такой ситуации младший лейтенант, ожидающий в неглубоком тылу направления в новую часть?

* * *

Наш прорыв из окружения был встречен командованием весьма неоднозначно. За генералом Музыченко и комдивом Соколовым практически сразу прибыли сотрудники НКВД из особого отдела Южного фронта, а всех остальных, вырвавшихся из котла, отвели в тыл на переформирование. Но это не значит, что нас оставили в покое. Через неделю к особистам вызвали и меня.

– Присаживайтесь, товарищ Нагулин, – кивнул батальонный комиссар, выслушав мой доклад, – беседа нам предстоит долгая.

Я молча опустился на табурет напротив стола особиста и изобразил на лице сосредоточенное внимание. Обращение «товарищ Нагулин» меня несколько напрягло, но спасибо хоть не просто «Нагулин». Если все-таки «товарищ», то немедленного обвинения в чем-то несовместимом с жизнью и свободой можно пока не ждать.

– Вы ведь совсем недавно были рядовым красноармейцем, товарищ Нагулин, ведь так?

Я хотел ответить, но комиссар остановил меня, приподняв ладонь.

– И в младшие лейтенанты были произведены уже в окружении личным приказом командующего шестой армией. Несколько необычно, не находите?

– Обсуждение решений командующего армией выходит за рамки моих полномочий и компетенции, товарищ батальонный комиссар, – включил я дурака, сохраняя на лице нейтральное выражение.

– В этом вы, несомненно, правы, товарищ Нагулин, но все же. Есть мнение, что командарм поторопился, и принял это решение под давлением обстоятельств, не имея возможности тщательно взвесить все «за» и «против».

Я молчал, а комиссар внимательно наблюдал за моей реакцией.

– Сейчас особым отделом фронта проводится расследование, – доверительным тоном сообщил мне особист. – Шестая и двенадцатая армии, фактически, перестали существовать. Я не могу сообщить вам точные цифры – информация секретна – но последствия таковы, что вероятность измены в высшем руководстве армий весьма велика.

– Товарищ… – тут уж отмалчиваться было нельзя, но особист опять меня остановил жестом руки.

– Я знаю, что вы хотите сказать, товарищ Нагулин. Но, поверьте мне, с позиции рядового бойца и даже командира взвода ситуация выглядит совсем не такой, какой она видится на уровне армии и, тем более, фронта. Так что не торопитесь с высказываниями, а лучше пока послушайте меня.

Я послушно умолк.

– Собственно, к действиям вашего взвода и к вам лично ни у кого претензий нет, хотя вопросы имеются, но это тема отдельного разговора, – продолжил комиссар. – Более того, скорее всего, по результатам расследования ваше новое звание будет утверждено приказом командующего фронтом. Но это решение будет зависеть от ваших ответов на мои вопросы – правильных ответов, товарищ Нагулин. Вы меня понимаете?

– Да, товарищ батальонный комиссар. Не сомневайтесь, я понимаю всю важность проводимого расследования, и мои ответы будут правдивыми, даже если эта правда представит меня и моих людей в невыгодном свете, – я продолжал изображать не слишком умного, но зато предельно честного бойца, искренне стремящегося помочь следствию, но не знающего, как это сделать.

– Очень хорошо, – слегка поморщился особист. Он явно хотел услышать несколько иной ответ, но комментировать мои слова не стал, – тогда приступим. Какую задачу поставил перед вами генерал-лейтенант Музыченко?

– Сформировать взвод противовоздушной обороны для прикрытия «колонны особого назначения», в составе которой должен был выходить из окружения штаб шестой армии.

– И вы эту задачу выполнили, – утвердительно кивнул особист. – А теперь скажите мне, товарищ Нагулин, кто дал вам указание привлечь в свой взвод в качестве средств усиления технику и людей, превративших его, фактически, в сводную роту?

Вот оно как. Товарищ батальонный комиссар изволит копать под генерала Музыченко, и явно делает это не по собственной инициативе, а по приказу сверху. А сдавать генерала очень не хочется…

– Инициатива исходила от меня, товарищ батальонный комиссар. Я стремился выполнить приказ наилучшим образом. Заявки на получение усиления я подавал своему непосредственному начальнику майору Свирскому. Как по ним принимались решения дальше, я не знаю, но людей и технику я в большинстве случаев получал.

– К сожалению, майора Свирского мы спросить уже ни о чем не сможем, – покачал головой особист, – он погиб при прорыве немецкого заслона у села Емиловка. Но не думаю, что без санкции командующего армией майор мог изымать из не подчиненных ему подразделений и частей средства усиления для вашего взвода, ведь так?

– Я не располагаю этой информацией, товарищ батальонный комиссар.

– А вы подумайте, товарищ Нагулин, – усмехнулся особист, – уставы этого не запрещают. Попробуйте взглянуть на ситуацию шире, выйдя за рамки поставленной перед вами задачи. Вот вы – младший командир, и ваши действия мне вполне понятны. У вас есть приказ, и, как вы сами сказали, вы стремитесь выполнить его наилучшим образом, для чего просите себе во взвод зенитки, бронеавтомобиль, грузовики и пулемет ДШК. Если смотреть с позиции командира взвода – это разумно и правильно. А теперь давайте посмотрим на эти действия с иной точки зрения. Армия готовится к прорыву из окружения. Исправной техники, боеприпасов и горючего осталось мало, но при этом для формирования штабной колонны из подразделений и частей изымается все лучшее. В результате мы получаем механизированный батальон, укомплектованный техникой сверх всякой меры, щедро снабженный горючим и боеприпасами. А на другой чаше весов – огромная масса войск, оставленных без самого необходимого для ведения боевых действий. Даже группы прорыва снабжаются хуже, хотя штабная колонна следует за их спинами. И каков результат? А результат таков, товарищ Нагулин, что из всей армии, доверенной Родиной генерал-лейтенанту Музыченко, из котла вырывается только один батальон с командармом во главе, а вся шестая армия остается в котле без средств для продолжения эффективного сопротивления, и к своим выходят только разрозненные группы и одиночные красноармейцы и командиры. Вы знаете, сколько людей, кроме вашего батальона, смогли выйти из котла?

– Не могу знать, товарищ батальонный комиссар.

– А я знаю! И знание это меня очень не радует, товарищ Нагулин, и заставляет задуматься о том, кто виноват в произошедшем.

Отказать особисту в логике я не мог. Дело другое, что однозначно валить всю вину на Музыченко было тоже неправильно. Начать с того, что вместо удержания всеми силами Первомайска восемнадцатая армия отошла на юг, а руководство Южного фронта даже не предупредило об этом окруженных. Я уж молчу о том, что в самые критические моменты армии в котле не только не имели поддержки авиации, но даже не получали от командующего фронтом никаких приказов.

Комиссар истолковал мое молчание по-своему.

– Вижу, вы начинаете понимать ситуацию, товарищ Нагулин, – удовлетворенно констатировал он, – Итак, вы подтверждаете, что получили от генерал-лейтенанта Музыченко приказ сформировать усиленный взвод ПВО, не считаясь с потерей боеспособности частей, из которых будут изъяты техника и боеприпасы для вашего подразделения?

– Я не получал приказа оценивать боеспособность подразделений, из которых изымалась техника, – играть дальше в молчанку было уже невозможно, – Я даже не знал, откуда она ко мне поступала. Этими вопросами занимался майор Свирский.

– Но вы ведь неглупый человек, Нагулин, – покачал головой особист, сдерживая раздражение, – и должны были понимать, что забрать технику у подразделений без снижения их боеспособности невозможно.

Особист активно подталкивал меня к даче обвинительных показаний против Музыченко. Конечно, слова младшего лейтенанта сами по себе не могли сыграть решающей роли, но в совокупности с другими «фактами» были вполне способны утопить командарма. Что ж, простите меня, погибший в бою товарищ Свирский, придется мне использовать ваше имя, чтобы защитить генерала Музыченко. Иначе никак не объяснить, откуда у меня информация, полученная со спутников в результате радиоперехвата переговоров между Музыченко и Понеделиным.

– Это вопрос не лейтенантского уровня, товарищ батальонный комиссар, – ответил я после небольшой паузы, – Тем не менее, майор Свирский счел возможным вкратце объяснить мне причину сбора уцелевшей техники в штабной колонне.

– Очень любопытно, товарищ Нагулин, – особист даже подался вперед на своем стуле, – и что же сказал вам ваш непосредственный начальник?

– Он сообщил, что командующим всеми окруженными силами назначен командарм-12 генерал-майор Понеделин, и что генерал Музыченко фактически отстранен от планирования и организации операции по выходу из котла. Однако, по его словам, генералу Музыченко была поставлена задача обеспечить прорыв штабной колонны шестой армии к войскам Южного фронта и наладить с ними координацию усилий по удержанию пробитого коридора и последующему выводу из котла оставшихся войск окруженных армий. У меня не возникло никаких сомнений в том, что ради этой цели в «колонне особого назначения» должна быть сконцентрирована лучшая часть оставшейся в строю техники.

Особист поскучнел. Некоторое время он молча обдумывал мои слова, а потом произнес:

– На сегодня достаточно, товарищ Нагулин. Сейчас вы изложите свои показания в письменной форме и можете быть свободны. Наш разговор еще не окончен, но продолжим мы его несколько позже.

* * *

Особый отдел НКВД Южного фронта располагался в Днепропетровске. Доверять собранные сведения телефонной связи батальонный комиссар Кириллов не рискнул, и отправился к начальству лично. Кабинет товарища Сазыкина находился на третьем этаже здания дореволюционной постройки на Октябрьской площади, куда Кириллов и прибыл ближе к полудню.

– Ну что, батальонный комиссар, есть результаты? – начальник особого отдела вышел из-за стола и протянул руку подчиненному.

– Есть, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга, – кивнул Кириллов, пожимая руку Сазыкина, – но не совсем те, на которые мы рассчитывали.

– Что накопал?

– Подтверждаются показания Музыченко и Соколова. Ефрейтор Нагулин, произведенный в младшие лейтенанты приказом командарма-6, утверждает, что при постановке задачи его непосредственный начальник майор Свирский сообщил ему также задачу всей «колонны особого назначения». Зачем он это сделал, и откуда сам узнал эту информацию, остается неясным, а самого его уже не спросишь, но слова Нагулина совпадают с показаниями генерал-лейтенанта и комдива.

– Бумаги у тебя с собой?

– Да, все, что собрал – здесь, – Кириллов слегка хлопнул ладонью по кожаному портфелю.

– Оставишь мне. Пришел приказ из Москвы. Музыченко и Соколова у нас забирают. В шестнадцать часов за ними прилетит самолет, так что это дело теперь уйдет на самый верх, в Управление, а наша задача – передать руководству все имеющиеся наработки.

– Есть! – Кириллов открыл портфель и начал извлекать из него картонные папки. – А что с остальными окруженцами?

– Все, как обычно, – пожал плечами Сазыкин, – Допросим, и если не выявим предательства, передадим в службу кадров. У нас дивизии по три тысячи человек, так что им быстро место найдется.

– Нагулина тоже на переформирование? Его Музыченко в своих показаниях выделял особо, и даже написал на него и его людей представления к государственным наградам.

– Какие награды, батальонный комиссар? Две армии и мехкорпус сгинули в котле! Забудь. Пусть радуются, что в живых остались.

– Товарищ комиссар государственной безопасности третьего Ранга, разрешите мне поработать с Нагулиным более тщательно. Очень необычный боец. Лично сбить несколько самолетов противника не каждый может. Немецким владеет без акцента. Люди, которые с ним из окружения выходили, вообще, сказки какие-то рассказывают про его слух и зрение…

– Это не наше дело, товарищ Кириллов. У вас есть основания подозревать Нагулина в измене, преступной трусости или сотрудничестве с врагом?

– Прямых улик нет, но…

– Я знакомился с его делом, батальонный комиссар – меня этот случай тоже заинтересовал, но боец, лично уничтоживший столько фашистов, не может работать на противника. Железные подтверждения этих фактов присутствуют не всегда, но и того, что видели десятки красноармейцев и командиров, более чем достаточно.

– А если он работает не на немцев? Есть ведь еще союзники и нейтральные страны. В этом случае немецкие потери могут быть ему только на руку. Он очень хорошо подготовлен. Это отмечают капитан Щеглов и сержант Игнатов. Это же утверждает снайпер Серова и сержант Плужников, а он, напомню, из нашего ведомства. Я уж молчу о красноармейцах Чежине и Шаркове, чье мнение можно было бы и не учитывать, если бы оно не совпадало с остальными. А где он мог пройти такую подготовку? В тайге, стреляя по белкам? Не верю!

– Я думал об этом, – кивнул начальник особого отдела, – Не сходится. Никто и никогда не стал бы внедрять агента с такой подготовкой настолько топорным способом – слишком велик риск потерять ценного специалиста. Да и нужен ли американцам или англичанам агент на передовой советско-германского фронта? Затраты ресурсов на подготовку операции такого уровня несопоставимы с возможными выгодами. В общем, так! Отправь его к кадровикам, но наблюдения не снимай. Пусть пока им занимаются те, на кого командованием возложены соответствующие обязанности, а там посмотрим. Дадим ему возможность себя проявить не в условиях котла, когда живых свидетелей его художеств почти не осталось, а в более контролируемой ситуации. Единственное что… шепни им там, чтобы Нагулина определили в одну часть с людьми из его взвода. Мы с ними уже работали, да и расширять круг лиц, знающих о нашем к нему интересе, пока не стоит.

– А его звание?

– А что звание? У нас есть приказ командующего шестой армией. Комфронта Тюленев его не отменял. Сам Музыченко тоже пока ни в чем официально не обвинен, а с этими показаниями, – Сазыкин кивнул на папки на своем столе, – скорее всего, обвинен и не будет, задачу-то он честно выполнил, так что все обвинения достанутся сдавшемуся в плен генералу Понеделину. Вот пусть и командует Нагулин, раз уж заслужил, тем более что при прорыве его взвод проявил себя с наилучшей стороны. Наградить не можем, так хоть кубик в петлице сохраним. Все, батальонный комиссар, свободен. Мне еще дела Музыченко и Соколова к передаче в Москву готовить.

* * *

Возникшая передышка позволила мне подвести некоторые итоги и оценить свои действия. Нельзя сказать, что я остался ими доволен. Да, вырваться из котла удалось, и это несомненный плюс, но, как показала практика, я имел все шансы там и остаться, словив случайную пулю или осколок, а то и просто попав в плен. В финальной части прорыва я окончательно утратил контроль над ситуацией, и если бы не Музыченко, оперативно организовавший ракетно-артиллерийский удар по зажавшему нас моторизованному батальону, ничем хорошим бы эта история для меня и моих людей не закончилась.

Пока я действую на тактическом уровне, ничего толкового добиться не получится. Сколь угодно точный стрелок, исключительно эффективный разведчик или диверсант – все это замечательно, но не тянет больше чем на капитана, ну, в самом благоприятном варианте, на майора. Это не значит, что пользоваться этими преимуществами нет смысла, но не на них мне нужно делать акцент. В моем распоряжении есть сеть сателлитов, потенциал которой гораздо шире тех возможностей, которые я уже использовал. В силу обстоятельств я не мог внятно распорядиться обширными данными о ходе боевых действий на всем фронте, и был вынужден ограничиться пределами Уманского котла, а чаще несколькими километрами вокруг места, где в текущий момент находился. Теперь же, вырвавшись из окружения, я получил некоторый простор для выбора. Естественно, никто не спросит младшего лейтенанта, и хорошо, если не ефрейтора, о том, где он желает применить свои полководческие таланты, но, по крайней мере, сейчас вопрос элементарного выживания не отбирает у меня все имеющееся время и силы, так что можно спокойно обдумать ситуацию.

Для начала о самой спутниковой сети. Я использую ее, как водитель местного автомобиля, совсем недавно севший за руль. Более-менее знаю, какие ручки дергать, что крутить и куда жать, но понятия не имею, как все это работает и как отрегулировать двигатель и подвеску, чтобы работало лучше. Оно и понятно – я пилот космического истребителя, а не ученый. Да, чего-то нахватался от Летры, но это слезы по сравнению с тем, что знали специалисты, занимавшиеся исследованием земной цивилизации. Я раньше даже не задумывался о том, откуда берется информация, сопровождающая картинку со спутников.

Я видел с орбиты, скажем, танковую колонну, ползущую по шоссе. Ну, колонна и колонна, дальше-то что? Но вычислитель сразу же подсказывал мне, что это, к примеру, машины танковой дивизии «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», а иногда и указывал конечную точку их маршрута. А фамилии командиров частей? Их я тоже видел в комментариях, но откуда их брал вычислитель? На технике не написаны номера частей и фамилии командующих. Я, конечно, понимал, что до того, как я оказался на планете, исследования шли уже много лет, и в базах данных скопилась обширная информация, которую мог обрабатывать вычислитель для дополнения данных с орбиты, но некоторые детали просто невозможно выяснить одним лишь наблюдением сверху. Несомненно, есть еще радиоперехват, который сеть сателлитов ведет в непрерывном режиме. Взлом местных шифров труда не составляет, но даже это объясняет не все, хоть и многое.

Откуда, например, подробная информация о конструкции оружия и техники? Тот же финский пистолет… Я ведь, когда разбирал это оружие, имел перед глазами трехмерную модель со всеми подробностями его устройства и функционирования. Откуда? Ответ напрашивается сам – кроме спутников есть что-то еще. Полковник Нивен ничего мне об этом не сообщил, просто не успел, наверное, но Летра говорила о том, что для сбора данных на других планетах используются дроны, оснащенные генераторами маскировочных полей. О том, что эти беспилотные аппараты применяются и на Земле, она не упоминала, но если ученые с других исследовательских баз использовали их для получения информации, то почему не предположить, что и здесь они тоже есть, причем продолжают функционировать и сейчас, пересылая собранные данные на орбиту? Вполне вероятно. Дело другое, что я не знаю, как ими управлять, а, возможно, и не имею нужных кодов доступа.

Документация по сети сателлитов в памяти вычислителя имелась, но разобраться с ней в полном объеме я не успел, что и неудивительно. Летра, например, прежде чем занять свою должность, четыре года училась в Метрополии, причем, по ее рассказам, закончить обучение смогли далеко не все из тех, кто его начал. Самые необходимые настройки я делать умею, но дальше… В общем, похоже, что наиболее полное освоение попавшего мне в руки высокотехнологичного инструмента должно стать одной из главных задач на ближайшее время, если, конечно, моих знаний и подготовки на это хватит.

Глава 2

Из окна палаты военного госпиталя в Дрездене был виден уютный дворик с аккуратными скамеечками, окруженными зеленью тщательно подстриженных кустов. Эриху фон Шлиману этот вид уже успел изрядно надоесть, и когда массивные ворота открылись, впуская во двор черный «мерседес», он даже немного обрадовался этому новому штриху в скуке последних дней. Через несколько минут за дверью послышались шаги, и вслед за врачом в палату вошел полковник Генрих Рихтенгден в наброшенном поверх мундира белом халате.

Майор поднялся ему навстречу. Последние дни это давалось ему относительно легко.

– Рад видеть тебя Эрих, – без улыбки произнес полковник, – Я боялся, что все гораздо хуже.

– Герр оберст, – обратился к гостю доктор, – Майор Шлиман перенес серьезную контузию. Очень вас прошу, постарайтесь не заставлять его нервничать.

– Я учту, – кивнул полковник, и доктор тихо вышел, прикрыв за собой дверь.

– Как себя чувствуешь, Эрих?

– Ты совершенно прав, могло быть хуже, – пожал плечами майор, – Знаешь, Генрих, я не предполагал, что коммунисты могут действовать так оперативно. Этот шквал огня… Мой батальон просто смели.

– Русская реактивная артиллерия, – поморщился полковник, – Пока у них ее мало, но, похоже, командование противника делает ставку на это оружие. Наши «небельверферы» бьют точнее, но у большевиков выше дальность стрельбы и больше снарядов в залпе. Неприятная штука.

– Я имел возможность убедиться в этом на собственной шкуре, – кивнул Шлиман.

– Что там случилось, Эрих? Показания выживших не слишком проясняют картину. Русский стрелок ушел?

– Скорее всего, да, герр оберст. Если, конечно, его не зацепило случайным осколком. Я приказал своим людям в него не стрелять – хотел взять живым, но русские ударили с такой силой, что могло произойти все, что угодно.

– Это плохо, Эрих. Очень плохо. Думаю, ты доложен понимать всю глубину неприятностей, которые ждут нас в ближайшем будущем. О нашей операции уже стало известно в верхах, и теперь, если русские запустят в производство свое новое оборудование для стрельбы…

– Все не так ужасно, Генрих, – На лице Шлимана появилась легкая улыбка.

– Вот как? – недоверчиво переспросил полковник.

– Нет никакого оборудования, герр оберст, – в голосе майора звучала уверенность, – я видел, как он стрелял из зенитной пушки. Там открытая платформа, даже щита нет, и мне удалось рассмотреть все в деталях. У стрелка не было никаких специальных приспособлений, и зенитка выглядела совершенно стандартной. Это просто один человек. Да, он гениальный стрелок, но дело не в приборе, который можно дать каждому солдату, а исключительно в его личных качествах или особых способностях. Но он всего один, понимаешь? Единственный уникальный экземпляр во всей большевистской армии, а один стрелок, каким бы хорошим он ни был, не сможет определить исход войны, особенно если его вовремя остановить.

– Ты в этом уверен, Эрих? – задумчиво произнес полковник, – Он ведь стреляет, не видя цели. Не на слух же! Хотя… Если нет оборудования, то, может быть, это какие-то медикаменты, на порядок усиливающие восприятие?

– Тогда почему он только один, Генрих? Нет, дело не в химии. Да и сложно себе представить, какой силы должен быть препарат, чтобы так усилить слух и зрение. Русский демонстрировал свои способности слишком долго. Если бы все это время он сидел на мощных стимуляторах – давно бы сдох, чудес-то не бывает.

Полковник какое-то время молчал, обдумывая услышанное, но Шлиман видел, что лицо Рихтенгдена постепенно разглаживается, как будто с него сняли непосильный груз и сказали, что дальше его нести уже не нужно.

– Я уверен, что смогу его найти и закрыть для Германии эту проблему раз и навсегда, – на лице Шлимана застыло выражение мрачной решимости.

– Месть, Эрих? – усмехнулся Рихтенгден. – Похоже, этот русский смог задеть тебя за живое.

– Он всего лишь дикарь, Генрих, но дикарь опасный, и его требуется остановить прежде, чем он убьет сотни наших солдат.

– Ну-ну… – неопределенно произнес полковник, – Выздоравливай, Эрих. Ты сообщил мне очень важные сведения, и я уверен, наверху их высоко оценят. Думаю, твое личное участие в охоте за русским стрелком будет одобрено. В любом случае, буду держать тебя в курсе.

* * *

Звание мне подтвердили. В кадровом управлении я получил новенькое удостоверение и направление в трехсотую стрелковую дивизию, а точнее, в ее отдельную разведывательную роту, что меня несколько удивило, но увидев в предписании фамилию своего нового командира, я лишь усмехнулся. Капитан Щеглов, похоже, добился-таки своего, а я, признаться, был этому только рад.

Сержанта Плужникова увезли в тыл. Я успел заскочить к нему в полевой госпиталь, и он сказал, что осколок зацепил что-то серьезное, и в строй он теперь вернется в лучшем случае месяца через три. А вот Чежин и Шарков отправились к новому месту службы вместе со мной, и тут уж явно не обошлось без чьего-то ненавязчивого вмешательства. «Панцербюксе» у меня отобрали практически сразу, несмотря на все мои настойчивые просьбы, но «Вальтер» я все-таки припрятал и отдавать не стал. Зато теперь мне, как будущему командиру разведвзвода, выдали пистолет-пулемет Шпагина и «Наган». Стрелять прицельно из этого оружия было крайне сложно, но для ближнего боя и ППШ, и револьвер подходили неплохо.

– Ну, здравствуй, Нагулин – с довольной улыбкой ответил на мой доклад Щеглов, – Вот уж не ожидал, что так скоро свидимся. Честно скажу, рад тебе, как родному. Из моих людей, с кем войну начинал, остались только Игнатов и Никифоров. А как тебя в разведку-то занесло? Я уж думал тебе в ПВО дорога, а тут вон как вышло.

– Трудно сказать, товарищ капитан. Я-то думал, что это вы рапорт написали с просьбой меня к вам определить…

– Да кому мой рапорт нужен, Нагулин? – усмехнулся Щеглов, – стал бы меня кто-то слушать, как же.

– Со мной вместе к вам моих бойцов из расчета противотанкового ружья направили.

– Чежин и Шарков? – кивнул капитан, – Нормальные бойцы. Не разведчики, конечно, но такое прошли, что мы их быстро натаскаем. Пушку твою немецкую отобрали?

– Сказали, что не положено.

– Жаль. Хорошая штука была… Хотя на кой она разведчику?

– Я бы нашел ей применение.

– Не сомневаюсь. Ты, Нагулин, и морской мине в разведке дело найдешь – тебе только дай.

Я улыбнулся. Щеглов выглядел усталым, но собранным и деловым. Было видно, что его роту командование гоняет в хвост и в гриву, но руки капитан не опускает.

– Примешь второй взвод, – перешел к делу мой новый командир, – там пока Игнатов командует, но это не сержантская должность, хотя службу он знает.

– Есть!

– До вечера тебе время на раскачку, а дальше буду спрашивать по полной. Нам тут прохлаждаться не дают. Командование трясет постоянно и требует информацию о противнике. Немцы заняли Кременчуг, захватили плацдарм на нашем берегу Днепра и переправляют на него пехотные части. Наши пытались держать крупные острова, их тут хватает, но немцы нас быстро оттуда выбили. Скинуть их в реку мы не можем – сил маловато, так что только и остается, что немцев сдерживать. А из штаба армии в дивизию приказ пришел. Пленные им нужны, чтобы узнать, что на плацдарме творится, и планы немецкие вскрыть. Это как же их там припекло, если штаб армии такие приказы раздает? Не их это уровень. Я понимаю, если б штаб полка такой приказ прислал…

– Погоды нет, – пожал я плечами, – дожди сплошные и облачность. Авиация не летает, вот информации и нет, а в высоких штабах боятся, что немцы отсюда на север ударят – в тыл Юго-западному фронту.

– Ты-то откуда это знаешь, Нагулин? Или тебе сам командующий фронтом обстановку докладывает?

– Да не знаю я, товарищ капитан. Просто предполагаю, исходя из того, что вы рассказали.

– Все, младший лейтенант, свободен. Иди устраивайся и принимай взвод у Игнатова, а мне еще группу для вечернего выхода за «языком» готовить надо. В роте даже десятка опытных разведчиков не наберется. Остальные – обычная пехота. Их на такое задание не пошлешь.

– Разрешите мне с группой пойти, товарищ капитан?

– Еще находишься, Нагулин, не суетись.

– Немцы что-то затевают, я это чувствую. Потом может быть поздно.

– Чувствуешь, значит… – задумчиво произнес Щеглов, опускаясь на грубо сколоченный табурет. – Раньше говорил «слышу» или «вижу», и я верил. Вернее, поверил не сразу, но потом уже не сомневался. А теперь ты говоришь «чувствую», и мне опять хочется от этих твоих «чувств» отмахнуться. Но капитан Щеглов второй раз на те же грабли не наступает. Ладно, ты в группе. Я сам вас поведу – ты с местными условиями пока не знаком, так что тебе в первом выходе людей не доверю. Сбор здесь в двенадцать, выходим в час тридцать. Смотри, Нагулин, ты сам напросился.

– Разрешите идти принимать взвод и готовиться?

– Иди, младший лейтенант, хотя, постой. Знаешь, кого я встретил сегодня утром на позиции первого батальона?

Я молча ждал продолжения, с интересом глядя на капитана.

– Старшего сержанта Серову. Она даже спросила у меня, где найти комбата. Липович ее снайпером в третью роту определил. Просто день встреч какой-то, не находишь?

* * *

Погода нам благоприятствовала. Низкая облачность закрывала луну, а шелест моросящего дождя скрадывал звуки. Даже осветительные ракеты не слишком помогали противнику – их свет вяз в пелене дождя. Мокро, грязно, хорошо хоть не слишком холодно. Назвать линию немецкой обороны очаговой было бы преувеличением, но разрывы между окопами и опорными пунктами все же имелись. Противник постепенно расширял Кременчугский плацдарм, и оборудовать полноценные позиции немцы успевали не всегда. Ударить бы по ним сейчас парой танковых дивизий при поддержке тяжелой артиллерии, да где их взять? У Юго-западного фронта резервов почти нет, а то, что выделяет Ставка, уходит на контрудары во фланг наступающим танкам Гудериана.

– Сто тридцать метров вперед и пятнадцать метров влево пулеметная позиция противника, – доложил я Щеглову, давно переставшему удивляться подобным откровениям с моей стороны, – Обходить лучше слева. Справа – непрерывная линия окопов, и немцы там не спят.

– Понял, – кивнул капитан, меняя направление, и мы поползли дальше, припадая к земле при вспышках взлетающих в небо осветительных ракет.

Вокруг регулярно погромыхивало – немцы вели беспокоящий огонь по позициям трехсотой стрелковой дивизии. Наши старались отвечать, но снаряды явно экономили.

Поскольку приказ о захвате «языка» исходил непосредственно из штаба тридцать восьмой армии, задачу капитану Щеглову комдив поставил соответствующую. Абы кто начальству был не нужен. Рядовые солдаты или унтеры много знать не могут, хотя с этим можно и поспорить – исключения бывают, но вероятность наткнуться на такого осведомленного нижнего чина все же не слишком высока. Поэтому брать приказали офицера, а это усложняло задачу на порядок. Плацдарм – это вам не глубокий тыл немцев на западном берегу Днепра. Здесь офицеры в одиночку не разгуливают, да и найти их еще нужно посреди ночи в кромешной тьме, когда от каждой вспышки осветительной ракеты приходится тыкаться мордой в грязь.

На самом деле, в захвате какого-нибудь обычного пехотного лейтенанта почти наверняка тоже смысла не было, и я об этом сразу сказал Щеглову. Капитан поморщился, понимая, что я предлагаю ему рейд вглубь немецкого плацдарма, но в итоге согласился. Мне этот выход нужен был с двумя целями. Во-первых, я хотел оказаться на берегу Днепра, чтобы иметь возможность сказать капитану, что слышал и видел признаки подготовки к переправе на плацдарм тяжелой техники, а во-вторых, мне требовалась успешная операция для того, чтобы приобрести определенный авторитет в глазах комдива Кузнецова, иначе он просто не стал бы меня слушать.

Разрыв в немецких позициях объяснялся довольно просто. Их рассекал надвое поросший кустарником овраг, по дну которого тек ручей, мутный от стекавшей со склонов грязи. Это топкое место было совершенно непригодно для боевых действий, и немцы ограничились тем, что расставили в наиболее проходимых местах полтора десятка мин.

Мне немецкие сюрпризы вычислитель подсвечивал тревожным оранжевым цветом, но Щеглов тоже не вчера родился и прекрасно знал, на что можно в подобных местах напороться.

– Ремизов, давай вперед, – тихо приказал капитан.

Сапер медленно продвигался вглубь оврага, проверяя грунт перед собой специальным щупом, а я тщательно следил за тем, чтобы он в темноте и скользкой грязи не пропустил смертоносный подарок от немцев. Капитан выглядел сосредоточенным, но чрезмерного напряжения я в нем не чувствовал. Видимо, командир был уверен в квалификации своего подчиненного. Как бы то ни было, Ремизов с задачей справился. Обнаруженные мины он не трогал, а лишь каждый раз поднимал руку и аккуратно обползал опасное место. Группа двигалась за ним след в след.

В рейд мы вышли впятером. Кроме меня, Ремизова и капитана с нами шли хорошо знакомые мне сержант Игнатов и ефрейтор Никифоров. Новым для меня человеком в группе был только сапер.

Первую линию немецкой обороны мы преодолевали около полутора часов, и когда она осталась позади, разведчики напоминали большие шевелящиеся комки грязи. Более-менее чистым выглядело только оружие, которое старались беречь. Зато теперь мы могли позволить себе двигаться быстрее, поскольку немцев здесь было заметно меньше.

По нескольким весьма скверным дорогам, ведущим от берега к передовой, отдельными группами двигалась пехота противника. Похоже, немцы использовали ночное время для усиления своих войск на плацдарме. Попадались и противотанковые пушки на конной тяге, что говорило о том, что для переправы задействованы не только обычные лодки, но и более серьезные плавсредства.

– Нужно идти дальше, товарищ капитан, – негромко предложил я Щеглову, – у реки все станет понятнее, да и офицеры там наверняка есть – кто-то ведь распределяет прибывающих солдат. А здесь мы можем до утра искать пункты управления, и не факт, что найдем.

– Давай правее, Нагулин, – кивнул капитан в сторону ближайшей группы деревьев, смутным пятном видневшихся в темноте. Было видно, что забираться в самую середину этого змеиного гнезда ему очень не хочется, но другого способа выполнить задание командования Щеглов не видел.

К Днепру мы вышли минут через сорок. Плеск весел и приглушенные команды на немецком далеко разносились в пропитанном влагой воздухе. Переправляться немцам никто не мешал. Похоже, командование Юго-Западного фронта не считало для себя серьезной проблемой увеличение количества вражеской пехоты на Кременчугском плацдарме, да и не имело, по большому счету, возможности эффективно препятствовать ночной переброске через Днепр пехотных дивизий вермахта.

Мы подобрались почти к самому берегу. Я ненавязчиво подправлял наш маршрут, и в итоге мы вышли к одному из пунктов распределения прибывающих с западного берега солдат. Нельзя сказать, что лодок было много, но они регулярно приставали к берегу, появляясь из сырой мглы. Встречей пополнения руководил обер-лейтенант, окруженный несколькими унтерами и парой десятков солдат. Лодки тыкались носами в берег, немцы быстро выгружались и строились в походный порядок. Местный обер-лейтенант кратко инструктировал их командиров, давал формируемым колоннам сопровождающих и отправлял их на восток. Орднунг, однако.

О том, чтобы захватить в качестве «языка» обер-лейтенанта можно было и не мечтать. Он все время находился в окружении множества солдат, но даже если бы у нас получилось, его исчезновение практически мгновенно привело бы к превращению берега реки в разворошенный муравейник, и спокойно уйти нам бы не дали.

Мы уже почти два часа неподвижно лежали в мокрой траве под прикрытием не слишком густого кустарника и наблюдали за берегом. Ситуация выглядела тупиковой. Все офицеры, прибывавшие на лодках, уходили к передовой в составе взводных колонн, о нападении на которые нашими силами не могло быть и речи.

Я знал, что немецкие саперы уже построили понтонный мост на один из островов, находившийся ближе к их берегу. Пока это сооружение не могло выдержать танки и другую тяжелую технику, но легкая артиллерия и грузовики шли по нему уверенно. Тем самым немцы сильно упростили себе задачу переправы пехотных дивизий, и, по большому счету, мост этот следовало немедленно уничтожить, но наше командование о нем пока ничего не знало, а добыть доказательства его существования можно было только здесь.

Судя по тому, что колонны немецких танков продолжали неумолимое движение к Кременчугу, вскоре немцы должны были начать стоить мост через Днепр. Понтоны и необходимые для строительства материалы уже завозились и накапливались ими на противоположном берегу. При такой концентрации сил и средств немецкие саперы могли справиться с задачей очень быстро, и тогда нашей трехсотой дивизии, тридцать восьмой армии и всему Юго-Западному фронту грозил очень неприятный сюрприз в виде удара с юга первой танковой группы фон Клейста.

– Ты звал меня на берег, младший лейтенант, – не выдержал Щеглов, – Вот мы здесь, и что дальше?

– Минуту, товарищ капитан, – попросил я, прикрыл глаза и сосредоточился.

Ночь и низкая облачность сильно мешали рассмотреть детали, но обнаружить идущую к нашему берегу лодку, состав пассажиров которой несколько отличался от остальных, мне все же удалось. Немецкий офицер, переправлявшийся на восточный берег Днепра, не обладал высоким чином. Поиграв с настройками фильтров, я смог рассмотреть его знаки различия – гауптман. Возможно, командир роты, а может штабной офицер уровня батальона. По нему у вычислителя дополнительной информации не было – не Гудериан все-таки.

– Боюсь, мне придется немного поплавать, – наконец, произнес я, чем, похоже, погрузил Щеглова в легкий ступор. Стоило поторопиться и пояснить свою мысль. – Товарищ капитан, лодки подходят к берегу с интервалом в десять-пятнадцать минут. Каждая четвертая – грузовая. В ней только четверо солдат на веслах, один-два унтера и офицер, как правило, в лейтенантском или обер-лейтенантском чине – наверное, командир взвода. Нападения они не ждут, особенно из воды. Как я умею обращаться с ножами, вы, я думаю, помните. Только начинать надо прямо сейчас, иначе лодка с офицером успеет слишком близко подойти к нашему берегу, и мои действия обнаружат.

– Ты понимаешь, что если что-то пойдет не так, мы ничем не сможем тебе помочь? – глядя куда-то в сторону ответил Щеглов после секундной паузы.

– Понимаю, товарищ капитан. В километре ниже по течению немцев нет. Они контролируют не весь берег у себя за спиной – считают, видимо, что отсюда никто, кроме своих, появиться не может. Я постараюсь там быть не позже, чем через час. Если за час не справлюсь, на точку встречи выходить не буду – спрячусь на каком-нибудь небольшом островке и буду ждать следующей ночи.

Щеглов бросил взгляд на часы. Отпускать меня одного он не хотел, это было видно, но за оставшееся до рассвета время выполнить задачу другим способом группа все равно не успевала, так что выбора у капитана, по сути, не было.

– Ждем тебя два часа, – не терпящим возражений тоном отрезал Щеглов. Потом группа уходит. Справишься раньше – у нас будет больше шансов выйти к своим без стрельбы. Если не найдешь нужную лодку – немедленно возвращайся, это приказ. Ты все понял, Нагулин?

Глава 3

Вода оказалась довольно холодной, но вполне терпимой. «Наган» и ППШ я оставил капитану вместе с боезапасом и вообще всем железом, кроме ножей. Зато их у меня на поясе висело шесть штук и еще два в специальных ножнах, закрепленных за плечами с таким расчетом, чтобы можно было их доставать и метать одним движением.

Самый бесшумный и незаметный способ плавания – под водой. Его я и выбрал. Задержка дыхания на пять минут не вызывала у меня чрезмерного напряжения, а за это время можно было проплыть достаточно большое расстояние. Выныривать, чтобы сориентироваться мне не требовалось, так что я прямиком направился к точке, в которой планировал встретить лодку гауптмана. До места я добрался минут за десять, и теперь от цели меня отделяло около пятидесяти метров. Лодка оказалась довольно большой, и ее вполне можно было оснастить мотором, но немцы, у которых такие моторы имелись, решили не шуметь, и предпочли пользоваться веслами.

Мой план не содержал каких-то изощренных хитростей и строился исключительно на внезапности, скорости и точности. Расчет на внезапность основывался на предположении, что немцы не будут ждать нападения на маршруте, уже десятки раз за эту ночь пройденном другими лодками, а скорость и точность движений моего тела не шла ни в какое сравнение с реакцией и координацией движений местных жителей. Как выяснилось чуть позже, я сильно заблуждался.

Я затаился под водой, и когда вражеское плавсредство оказалось в метре от моей головы, сделал резкое движение ногами, толкнувшее меня вверх. Одновременно я ухватился за носовую оконечность лодки, и перебросил тело через слегка накренившийся борт.

Сидевшие на веслах солдаты даже не успели понять, что произошло. Они находились всего в паре метров от меня, а с такого расстояния промахнуться я не мог. Гауптман, удобно устроившийся на корме, отреагировать тоже не успел, вернее, к кобуре-то он потянулся, но прилетевшая ему в лоб рукоять ножа на несколько минут выбила из офицера сознание. А вот унтер, оказавшийся при ближайшем рассмотрении целым штабс-фельдфебелем, продемонстрировал лучшую подготовку во всей этой компании, да и времени у него оказалось больше, чем у погибших почти мгновенно солдат.

Я опасался, что он начнет кричать, пытаясь поднять тревогу, или попробует выстрелить из своего MP-40, но, видимо, немец понимал, что может и не успеть. Как он достал нож, я даже не заметил – был занят сначала солдатами, а потом их командиром, и когда мое внимание все-таки переключилось на последнего врага, немец уже метнул свое оружие. Надо сказать, сделал он это мастерски, и нож у него был не хуже моих.

Неожиданность атаки сыграла со мной злую шутку – к такому развитию событий я оказался не готов. Мгновенно оценив угрозу, вычислитель перехватил управление моими мышцами и дернул меня влево с разворотом, не считаясь с физиологическими возможностями организма. При условии непосредственной угрозы жизни боевой режим имплантов такие фокусы позволяет. Именно для подобных случаев и нужно поддерживать свое тело в максимально тренированном состоянии. Неподготовленного человека такой финт если и не убьет, то уложит на больничную койку очень надолго.

Нож штабс-фельдфебеля, нацеленный мне в сердце, распорол гимнастерку, и, надорвав кожу на плече, улетел в воду. Этой раны я даже не заметил. Хрустнул позвоночник, взорвались болью мышцы спины, и я с трудом удержался от крика, но останавливаться было нельзя. Немец, ничуть не смущенный тем, что я сумел увернуться от его броска, уже схватился за автомат. Я прыгнул вперед, наплевав на боль в протестующих мышцах. Лодка качнулась, и немец, начавший поднимать свое оружие, потерял равновесие. В принципе, это уже ничего не решало – передернуть затвор он все равно не успевал. В последний момент штабс-фельдфебель попытался заслониться автоматом, но мой кулак прошел по обводящей траектории и ударил немца в скулу. Раздался неприятный хруст, и тело врага обмякло. Я подхватил выпавший из его ослабевших рук MP-40 и аккуратно положил на дно лодки.

Организм возмущался таким обращением, и меня откровенно шатало. Боевой режим имплантов снижал болевой порог, но мне все равно было плохо, а время неумолимо уходило. Неуправляемую лодку сносило течением, и хотя сейчас это играло мне на руку, требовалось срочно браться за весла. Я отчетливо видел отметки бойцов группы, уже вышедших в условленную точку на берегу, но сначала требовалось срочно что-то сделать с полученной раной. Нож основательно повредил кожу и множество мелких сосудов, и кровь не желала останавливаться, несмотря на все усилия имплантов и мою повышенную способность к регенерации. У штабс-фельдфебеля нашелся перевязочный пакет, и я потратил еще несколько минут на то, чтобы остановить кровь.

Минут через десять организм начал постепенно восстанавливаться. Сама по себе довольно легкая рана не могла настолько выбить меня из колеи, но рывок при уклоне от ножа очень сильно напряг организм, и, сложившись вместе, эти два фактора чуть меня не убили. Биоимпланты не имеют собственных источников энергии, и питаются ресурсами организма. Видимо, на уклон в форсированном режиме и последующий прыжок с ударом я потратил слишком много сил, и на борьбу с раной их уже почти не осталось, но теперь мне постепенно становилось легче.

Когда лодка ткнулась носом в берег, меня все еще мутило и пошатывало. Разведчики подхватили меня и помогли добраться до зарослей кустарника. В дальнейшем разграблении вражеского плавсредства я не участвовал. Наслаждаясь покоем, я позволил организму направить все ресурсы на восстановление, и когда через четверть часа ко мне подошел Щеглов, я чувствовал себя уже заметно бодрее.

– Идти сможешь, младший лейтенант? – обеспокоенно спросил командир.

– Думаю, да, – я осторожно сел, прислушиваясь к своим ощущениям.

Спина ныла, но разрывов мышц, похоже, удалось избежать. Я осторожно покачался вправо-влево и вперед-назад. Позвоночник не протестовал. Зато начала болеть и дергать рана на плече, но это можно было и перетерпеть.

– Все не так плохо, товарищ капитан, – усмехнулся я. – Дойду. Минут через сорок смогу помочь вам тащить «языка», а сейчас верните мне, пожалуйста, оружие.

– Сам пойдет, если жить захочет, – проворчал капитан. Было видно, что он испытал немалое облегчение, поняв, что я смогу идти самостоятельно.

Гауптман жить хотел. Я перекинулся с ним парой фраз, из которых стало ясно, что мы поймали очень вкусную рыбу. Немец оказался командиром радиороты в батальоне связи той самой сто двадцать пятой пехотной дивизии, с которой мы столкнулись под Уманью сразу после разгрома нашего поезда. Сейчас их перебрасывали на Кременчугский плацдарм, и гауптман направлялся на восточный берег к своему первому взводу, еще прошлой ночью переправленному сюда с передовыми частями дивизии.

До рассвета оставалось около двух часов. В том, что пропажу офицера скоро обнаружат, никто из нас не сомневался, и мы старались времени не терять. Немец с кляпом во рту шел покорно. Когда надо – полз, где надо – бежал. Капитан периодически настороженно поглядывал на меня, считая, похоже, что держусь я исключительно на морально-волевых, уж очень плохо я выглядел, когда меня вынимали из лодки. На самом деле, с каждой минутой я чувствовал себя все лучше. Я знал, что если мы выйдем к своим, идеальным вариантом для меня будет плюнуть на все и устроить себе сутки непрерывного сна, но что-то я очень сомневался, что такую роскошь мне кто-то позволит.

Немцы забеспокоились минут через двадцать после того, как мы покинули берег. Сначала их реакция была довольно вялой и рутинной. Ну, задержалась по каким-то причинам очередная лодка. Может, затянулась погрузка, или ждали кого-то. Тем не менее, бдительный обер-лейтенант, руководивший приемом пополнений, опросил солдат, прибывших последними, и быстро выяснил, что лодка гауптмана отправилась в путь без задержек, но они ее по пути не встретили.

Разосланные вдоль берега патрули лодку не нашли – разведчики столкнули ее в воду и она уплыла вниз по течению, уткнувшись вскоре в берег небольшого островка, не занятого немцами. Тем не менее, о происшествии обер-лейтенант своему начальству немедленно доложил, и оно, понимая, насколько осведомленным был пропавший офицер, приняло решительные меры.

Небо над нейтральной полосой вспыхнуло десятками «люстр». Немцы осветительных мин и ракет не жалели. Противник отлично понимал, что мало захватить офицера, его еще нужно протащить через передовую, и облегчать эту задачу нам никто не собирался.

– Может, стоило на лодке уходить? – тихо произнес Игнатов, глядя на эту иллюминацию, – отошли бы вниз по реке километров на пять, а там может и поспокойнее было бы. Ну, вышли бы не в полосе нашей дивизии, а у кавалеристов, какая разница?

– До рассвета бы не успели, – возразил Щеглов, – да и что уж теперь…

До оврага, через который мы просочились между немецкими позициями на пути к Днепру, добраться удалось без приключений. Плотность войск в глубине плацдарма была не столь значительной, как на передовой, и, пользуясь темнотой и плохой погодой, нам удавалось избегать встреч с немецкими патрулями и колоннами.

Ремизов совсем уже собрался двинуться вперед, чтобы провести группу через заминированный участок, но я его остановил, положив руку на плечо.

– Там засада, товарищ капитан.

– Знают, что мы пойдем именно здесь?

– Не думаю. Скорее, просто дополнительный секрет выставили в связи с объявленной тревогой, но их пять или шесть человек – тихо не пройдем.

– В ножи?

– Не выйдет. Наверху есть наблюдатели, они сразу заметят нашу атаку.

– Плохо.

– Дайте мне минуту, товарищ капитан, – попросил я, опускаясь на траву.

Разведчики стояли молча, стараясь не шевелиться. Даже гауптман притих, не понимая, что происходит, а я внимательно, метр за метром осматривал передний край и ничейную полосу между нашими и немецкими окопами. Как жаль, что у нас нет рации… Сейчас нам бы очень не помешала отвлекающая атака или сильный артиллерийский удар по немецким позициям, а лучше и то, и другое. Надо будет обязательно озаботиться этим в будущем, если, конечно, оно для нас наступит.

Немцы подошли к выполнению полученного приказа с присущей им пунктуальностью. Если раньше между их позициями и имелись разрывы, то сейчас они были плотно прикрыты густой сетью постов и секретов. Минут через сорок начнет светать, и если до этого момента мы не выберемся, нам конец. Пехота прочешет плацдарм, заглянет под каждый куст и в каждую ямку. Нас найдут, можно не сомневаться.

– Глухо, товарищ капитан, – покачал я головой, открыв глаза, – все лазейки в ближайших окрестностях законопачены намертво.

– У меня есть последнее средство, – в голосе капитана чувствовалось сомнение, – красная и две белых ракеты. Комдив разрешил мне использовать этот сигнал, если мы будем возвращаться с действительно ценной добычей. Нам ударят навстречу, но шансы на успех все равно невелики, а людей в такой атаке погибнет не один десяток.

Я задумался. Нас пятеро, но кому-то придется остаться с гауптманом, так что действовать смогут четверо. Все мы вооружены автоматическим оружием, а в сотне метров перед нами немецкая пулеметная позиция. Если ее захватить, оборона противника на этом участке, конечно, не развалится, но будет ощутимо подорвана. Вопрос в том, насколько долго мы сможем продержаться…

– Товарищ капитан, есть одна мысль, но риск очень велик.

– Хочешь захватить пулемет, Нагулин? – криво усмехнулся капитан, – по глазам вижу, что хочешь.

Я молча кивнул.

– Если сдохнем, так хоть весело, – тихо произнес сержант Игнатов.

– Ремизов, на тебе пленный. Глаз с него не спускать и пусть лежит мордой в землю, а то зацепит еще случайной пулей, и все будет зря. Идешь за нами метрах в двадцати. В окопы не суйтесь, пока мы их не очистим от противника. Потом рывком к нам и немедленно укрыться.

– Есть!

– Нагулин, ты воевать-то еще можешь со своим ранением?

– Я уже в норме, товарищ капитан.

– Ну, веди, младший лейтенант, начнем с ножей.

* * *

Тревога тревогой, но выгонять посреди ночи в окопы весь личный состав немцы все же не стали. Усилили посты, поставили новые секреты, разослали патрули, но спать солдатам иногда все же нужно, особенно если завтра снова в бой.

Пулеметную позицию немцы выбрали удачно. Овраг, протянувшийся с востока на запад, разрезал пополам невысокий холм, не холм даже, а так, плоский бугор. Но контроль над ближайшей местностью эта высота все же обеспечивала. Немцы не стали рыть окопы на самой вершине, чтобы днем не маячить перед русскими на фоне светлого неба, а спустились немного ниже, в сторону ничейной полосы, и оборудовали пулеметное гнездо почти на самом краю оврага. Справа пулеметчиков защищал крутой и скользкий склон, крайне неудобный для атаки, а слева располагалась основная позиция их взвода. С точки зрения обороны от противника, наступающего с востока, это казалось разумным, но для нас, особенно с учетом моих возможностей, ситуация выглядела иначе. Двигаясь с запада, из немецкого тыла, мы могли незаметно приблизиться к позиции противника, используя в качестве прикрытия гребень высоты.

Взбодренные поднявшейся суетой часовые-наблюдатели несли службу исправно. Один солдат стоял за пулеметом, второй прохаживался по окопу, периодически поглядывая как вперед, на восток, так и на запад, в нашу сторону. Третьим, и, как я предполагал, самым опасным, был фельдфебель, внимательно осматривавший в бинокль местность перед позицией. Дальше влево зигзагом шли траншеи и ходы сообщения, в которых тоже находились наблюдатели, причем было их немало. На позиции взвода в боевом охранении несло службу полновесное отделение, то есть треть всего личного состава, а еще левее начинался участок следующего взвода, и там тоже хватало солдат.

Немцы запускали ракеты и подвешивали «люстры» осветительных мин с таким расчетом, чтобы хорошо просматривалась, прежде всего, ничейная полоса и первая линия наших окопов. Подсвечивать собственный тыл они не хотели, не желая облегчать жизнь русским артиллеристам и минометчикам, ведущим редкий беспокоящий огонь. Тем не менее, наблюдателя за гребнем холма они все-таки оставили, понимая, что русские диверсанты будут двигаться со стороны второй линии их обороны. Солдат тихо сидел в небольшом окопе на обратном скате высоты, считая, что в темноте заметить его практически невозможно. Так же тихо он и умер – позицию противника я указал капитану заранее.

Щеглов отдал команду к началу штурма, когда до немецких окопов оставалось метров двадцать. В этот раз я не стал рисковать, и в качестве первой цели выбрал не солдата за пулеметом, а фельдфебеля. Прилетевший из темноты нож вошел немцу под левую лопатку, и он завалился вперед, на бруствер, из-за которого вел наблюдение. Бинокль, блеснув линзами в отсвете очередной «люстры», сполз куда-то в темноту ниже по склону. При этом он издал довольно громкий стук, но это уже не имело никакого значения – пулеметчик и так заметил опасность, поэтому вторым я атаковал именно его. Двадцать метров все-таки много для ножа, особенно если цель не приросла к земле. Немец увернулся! Не думаю, что он успел среагировать на мой бросок. Скорее, судьба фельдфебеля подсказала ему единственно верный вариант действий. Пулеметчик пригнулся, присев на дно окопа и нож громко звякнул о станок MG-34. Ситуацию исправил Игнатов, уже успевший преодолеть расстояние до немецкого окопа и спрыгнувший на спину начавшему распрямляться противнику. Мне не было видно, как он справился с немцем, но заняло это у сержанта не больше пары секунд.

Щеглов и Никифоров тоже не теряли времени – они занимались своими целями. На пулеметной позиции живых немцев не осталось, но сделать все тихо у нас не получилось, и долетевшие до соседних окопов звуки заставили немцев насторожиться.

Раздалось несколько резких команд, и в траншеях соседнего отделения обозначилось движение.

– Гранаты в овраг, быстро! – приказал Щеглов, не забывший о сидевших в засаде немцах.

Я сорвал с пояса гранату, вырвал чеку и перебросил Ф-1 через край оврага. Дальнейшая ее судьба меня не интересовала – я наконец-то спрыгнул окоп и добрался до пулемета. Одновременно с первой длинной очередью, ударившей влево вдоль вражеских траншей и ходов сообщения, за моей спиной с шипением взлетели в воздух сигнальные ракеты – две белых и одна красная.

Чуть впереди я видел вспышки выстрелов и слышал характерный треск ППШ – мои товарищи тоже открыли огонь. Я на секунду отвлекся, пытаясь понять, откуда нам угрожает наибольшая опасность.

В овраге никакого шевеления не наблюдалось – похоже, наши гранаты легли удачно. Пленный гауптман лежал на дне окопа в позе эмбриона, а Ремизов, стоя над ним, стрелял из автомата в сторону немцев. Ответный огонь пока был слабым и неточным, но противник быстро приходил в себя. Главное, что меня очень не радовало, это какая-то вялая реакция на наш сигнал на советской стороне. Нельзя сказать, что там ничего не происходило, но и интенсивной подготовки к атаке я пока не наблюдал. Переключив внимание обратно на немцев, я увидел крайне неприятную картину. Во взводе, позицию которого мы атаковали, помимо моего MG-34 имелось еще два пулемета, и сейчас они разворачивались в нашу сторону. Пулеметчики пока не стреляли, опасаясь в темноте задеть своих, но я понимал, что очень скоро они разберутся и откроют по нам уничтожающий огонь. Другой серьезной проблемой был блиндаж во второй линии окопов. Похоже, именно там спали остальные солдаты взвода, и сейчас они активно двигались, покидая укрытие и явно собираясь к нам в гости.

– Не подпускайте их на бросок гранаты! – услышал я команду Щеглова.

Непосредственно меня она тоже касалась, но сперва следовало что-то сделать с пулеметами и со спешащей сюда пехотой. Я снял с пояса последнюю гранату. До немцев, выскакивающих из блиндажа, было восемьдесят метров. Часть солдат уже выбрались из окопов, а часть еще только покидали укрытие. Я выбрал траекторию таким образом, чтобы запал догорел еще в воздухе, и граната взорвалась над головами немцев. Хороший бросок из окопа сделать сложно, но боевой режим способен и не на такое. Плечо отозвались болью – все-таки организм еще не до конца восстановился после «рывка» в лодке, а сейчас биоимплантам вновь пришлось сильно напрячь мои мышцы.

Следить за полетом и взрывом гранаты мне было некогда. Я вновь взялся за свой MG-34 и нашел позиции немецких пулеметчиков. Они, сориентировались в ситуации и открыли интенсивный огонь поверх голов своей пехоты, пытаясь прижать к земле русских диверсантов. Две короткие очереди заставили их замолчать, но и без пулеметов у противника имелось подавляющее преимущество.

Метрах в пятидесяти от нас, где-то посередине между первой и второй линиями немецких окопов грохнула серия взрывов – открыла огонь советская минометная батарея. Это было замечательно, но сейчас нам требовалось совершенно другое – быстрая атака на участке дезорганизованного нами немецкого взвода с параллельным подавлением его соседей справа и слева огнем артиллерии.

Ночной бой разрастался, как лесной пожар. На удар советских минометчиков немедленно ответили их немецкие коллеги. Чуть позже в сражение включилась и артиллерия. Плотность немецкого огня возрастала по мере подхода к месту боя все новых солдат противника. Я, как мог, старался регулировать их численность с помощью пулемета, но извилистые ходы сообщения позволяли немцам подбираться все ближе. Вскоре я сосредоточился только на самых опасных целях – солдатах противника, уже готовых к броску гранаты. Следствием моих усилий стали несколько взрывов прямо в боевых порядках противника – убитые или раненые метатели гранат подрывали на них себя и собственных товарищей. Это немного умерило пыл немецкой пехоты, но нельзя сказать, что наши перспективы стали радужнее – красноармейцы из наших окопов в атаку все еще не поднялись.

– Надо уходить, Нагулин! – услышал я голос Щеглова, оттесненного немцами вместе и Игнатовым и Никифоровым уже практически к моей позиции. – Не будет, похоже, атаки!

– Вылезем из окопов – сразу срежут, или минометами в поле раскатают, – прокричал я в ответ, не прекращая стрелять.

– Здесь нас точно сомнут, а так хоть какой-то шанс!

– Берите пленного и отходите через овраг! Буду прикрывать вас огнем пулемета. Две-три минуты форы у вас будет.

Щеглов ничего не ответил, только ожесточенно выпустил длинную очередь из ППШ, чуть приподнявшись над бруствером, после чего выкрикнул.

– Бойцы, за мной! Отходим! Пленного берегите!

Ко мне этот приказ не относился. Щеглов не стал говорить никаких громких слов и вообще предпочел не прощаться, за что я ему был очень благодарен.

Немцы медлили. Они все еще были уверены, что русские никуда не денутся, и подтягивали силы для новой атаки. Перед уходом группы я успел перезарядить пулемет, и теперь сотня патронов у меня в запасе имелась, но одновременной атаки с разных сторон я выдержать все равно бы не смог.

Справа, за оврагом, тоже находились солдаты противника, но они пока не стреляли, опасаясь попасть в своих, а карабкаться в темноте по заминированным склонам им совершенно не улыбалось. Вид с орбиты показывал полную безнадежность ситуации. Если бы не довольно интенсивный минометный и артиллерийский огонь с советской стороны, немцы бы уже предприняли решительную атаку, но пока они пережидали артподготовку.

Ночную тьму разорвал вынимающий душу вой. Земля ощутимо содрогнулась и в яркой вспышке в сотне метров справа от меня в воздух поднялись тонны земли. Через секунду аналогичный огненный гейзер поднялся среди немецких окопов слева. Вой продолжался, и, кажется, теперь я понимал, чего ждала наша пехота. Командование Юго-Западного фронта осознало, наконец, что Кременчугский плацдарм может таить в себе немалую угрозу, и выделило тридцать восьмой армии из своих скудных резервов артполк РГК, в составе которого прибыл и дивизион гаубиц особой мощности Б-4.

Обещанные мной Щеглову три минуты истекли, и если я хотел и дальше ходить по этой планете, мне следовало действовать немедленно – лучшего момента могло и не представиться. Длинная очередь на весь остаток ленты никого из противников не задела, но, как я надеялся, заставила их задуматься о том, стоит ли высовываться из-за бруствера прямо сейчас.

В нескольких шагах за моей спиной начинался овраг, и буквально через секунду я уже скатывался вниз по скользкому склону, изворачиваясь и кувыркаясь, чтобы не встретиться с минами, не слишком густо натыканными здесь немцами. В небе продолжали завывать «чемоданы» калибра двести три миллиметра, обрушивая на немецкие окопы гнев богов войны, а в промежутках между взрывами со стороны наших окопов слышалось многоголосое «Ура!» – красноармейцы трехсотой дивизии все-таки пошли в атаку.

Артподготовка прекратилась, и я поднялся с топкого дна оврага. Немцам в окопах сейчас стало явно не до меня. Рассвет еще не наступил, но небо уже начинало светлеть, и я собирался воспользоваться последними минутами ограниченной видимости, чтобы добраться до наших окопов.

Навстречу мне, стреляя на бегу, шла в атаку наша пехота. Это был их бой, а я свою задачу на сегодня выполнил сполна. Никто не обращал внимания на бегущего в тыл бойца в перепачканном грязью маскхалате. Примерно на полпути меня остановил старший лейтенант с пистолетом в руке.

– Разведчик? Из роты капитана Щеглова?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Возвращаюсь с задания.

– Тебе правее метров на сто, – прокричал на бегу старлей, – Все твои уже там. Вас сам комдив встречает.

Глава 4

Когда я грязным призраком спрыгнул в окоп, охрана комдива немедленно навела на меня свои ППШ, но в руках у меня не было оружия, и красноармейцы слегка расслабились.

– Младший лейтенант Нагулин? – с интересом глядя на меня спросил Кузнецов.

– Я, товарищ полковник, – я попытался изобразить стойку «смирно» и бросил руку к пилотке.

– Не тянись, разведчик. Вольно. Ты прикрывал отход группы?

– Так точно, товарищ полковник.

– Везучий ты, раз смог вернуться. Я уж думал опять у Щеглова взвод без командира остался.

– Младшего лейтенанта Нагулина не так просто убить, товарищ полковник, – устало усмехнулся капитан, – многие пробовали…

– Не сглазь, – полковник едва заметно улыбнулся, посмотрев на Щеглова. – И «языка», значит, тоже он захватил?

– Он, товарищ полковник, – кивнул капитан. – Захватил лодку, перевозившую через Днепр немецкого офицера. Солдат на веслах и фельдфебеля уничтожил, а гауптмана оглушил. В схватке получил ранение, но остался в строю.

– Ранение? – Кузнецов вновь повернулся ко мне.

– Легкое, товарищ полковник, ножом плечо зацепило. Рука слушается нормально.

– Знаю я ваше легкое, герои! Быстро младшего лейтенанта в медсанбат! Капитан, тебе и твоим людям час на приведение себя в порядок. В штаб армии поедите с начальником особого отдела дивизии. Сами «языка» добыли – сами и доставите по назначению, а у меня и тут дел пока хватает, – комдив посмотрел в сторону немецких окопов, откуда доносились звуки стрельбы и взрывы гранат. – И Нагулина с собой возьмите, если его медики отпустят.

* * *

В штаб тридцать восьмой армии мы ехали около часа. Пленный немец угрюмо молчал, сидя в кузове полуторки между двумя бойцами из взвода НКВД. Мы впятером устроились там же, а майор Гунько, начальник особого отдела трехсотой дивизии, занял место в кабине.

– Товарищ капитан, немцы начнут наступление со дня на день. У них уже почти все готово, – начал я обрабатывать Щеглова, как только мы тронулись в путь.

– Чем? Пехотой? Ты хоть один танк или самоходное орудие на плацдарме видел?

– Я видел кое-что более неприятное, а еще больше слышал. Противник стянул к Кременчугу огромный понтонный парк и накапливает материалы для строительства моста, способного выдержать тяжелую технику.

– Ты смеешься, младший лейтенант? Больше километра понтонов! Да они будут возиться с этим недели две, если вообще что-то получится. Наши ведь тоже спать не будут – разбомбят этот мост, не считаясь ни с какими потерями.

– Вот он, – кивнул я на гауптмана, – подтвердил мне, что видел на берегу большое скопление переправочных средств и все время прибывающие новые саперные части.

– А танки? – Щеглов все еще сомневался, – танки он видел?

– Про танки немец ничего не сказал, но это означает только то, что они еще не прибыли. Такую грандиозную переправу не будут строить для пехоты, товарищ капитан! С переброской на плацдарм пехотных дивизий они и так справляются, вы же видели.

– Видел, – согласился Щеглов.

– Завтра-послезавтра они возведут переправу. Из-за нелетной погоды помешать им никто не сможет, и даже знать об этом в наших штабах ничего не будут. А потом за одну ночь на Кременчугском плацдарме окажется несколько танковых дивизий, и утром они нанесут удар. Сможет трехсотая стрелковая противостоять атаке сотен танков? И это только в нашей полосе обороны их будут сотни, а удар ведь придется и по соседям.

Слушая меня, Щеглов все больше мрачнел. Чувствовалось, что ему хочется возразить, но капитан сдерживался. Тем не менее, после того, как я замолчал, он ответил не сазу.

– Я не первый день тебя знаю, младший лейтенант, – наконец произнес Щеглов, тщательно подбирая слова, – и ни разу еще ты не поднимал панику на пустом месте. Но то, что ты говоришь… В штабе этому не поверят. Слишком мало у тебя доказательств. Гауптман танков не видел? Не видел. Ты готовый мост или хотя бы его часть видел? Не видел! Все остальное – только твои предположения. И пусть даже я верю в то, что они правильные, это ничего не изменит. Никто не станет принимать решения на основе фантазий капитана и младшего лейтенанта.

Я понимал, что Щеглов прав, но оставлять ситуацию как есть тоже было нельзя.

– Товарищ капитан, вы можете сделать так, чтобы в штабе армии хотя бы выслушали мой доклад?

– Не знаю, Нагулин. Не знаю! Кто я такой? Капитан, командир разведроты трехсотой дивизии. А там генерал-майор, командующий армией! Думаешь, Фекленко станет прислушиваться к моим просьбам? Ну, хорошо, пусть не лично Фекленко, а начальник штаба Символоков, так он тоже генерал-майор. Не факт, что нас вообще в штаб пустят, а не ограничатся опросом в особом отделе.

– Значит, придется доложить на том уровне, до которого сможем добраться. Может, сначала стоит переговорить с нашим особистом?

– С Гунько? – с сомнением покачал головой Щеглов, – Даже не знаю. Он мужик нормальный, в целом. И службу свою знает, но в таком деле он нам вряд ли поможет. Тебя он видит в первый раз. А если твое предположение ошибочно? Это же будет дезинформация! Не захочет он такую ответственность на себя брать.

Похоже, мне оставалось положиться только на случай, но если он представится, я не собирался его упускать.

– Товарищ капитан, у меня есть предложение, но сами мы, без помощи сверху, этот план не потянем.

* * *

Сталин неторопливо встал, вышел из за стола и, сжимая в руке незажженную трубку, прошелся по кабинету. Остановившись, он окинул цепким взглядом собравшихся и, делая небольшие паузы между словами, произнес:

– Командующий Южным фронтом генерал армии Тюленев проявил себя в боях под Уманью с наихудшей стороны. Он не умеет ни наступать, ни организовывать грамотный отход войск. Тюленев потерял две армии там, где позором было бы потерять два полка. Я уже предлагал товарищу Буденному лично разобраться с этой ситуацией, и, насколько я знаю, расследование было проведено. Я читал предварительные отчеты. Тюленев всю ответственность за потерю армий пытается переложить на командармов Понеделина и Музыченко, но есть мнение, что это лишь попытка самооправдания. Что вы, товарищи, думаете по этому вопросу?

– Позвольте мне, товарищ Сталин, – взял слово нарком внутренних дел.

– Слушаю вас, товарищ Берия.

– Генерал армии Тюленев, несомненно, совершил ряд просчетов, имевших тяжелые последствия и ставящих под сомнение его состоятельность, как командующего фронтом. Однако признаков измены в его действиях следствие не выявило. В боях под Днепропетровском Тюленев получил тяжелое ранение, и сейчас решается вопрос о его эвакуации в Москву для прохождения лечения.

– Это мне известно, товарищ Берия. А что вы можете сказать о роли генералов Музыченко и Понеделина в гибели шестой и двенадцатой армий?

– На Понеделина командованием Южного фронта было возложено руководство прорывом окруженных армий из Уманского котла. Не пытаясь снять с него вины за провал операции, вынужден уточнить, что руководство Южного фронта не известило окруженных об изменении обстановки и оставлении восемнадцатой армией Первомайска. Поэтому задачи, поставленные Понеделиным перед ударными группами, даже при успешном выполнении не могли обеспечить реального прорыва кольца окружения.

– Но ведь Музыченко прорвался. Значит, такая возможность была.

– Генерал-лейтенант Музыченко не имел задачи вывода из окружения своей армии, товарищ Сталин. Руководство операцией полностью сосредоточил в своих руках Понеделин. Музыченко предписывалось выйти к войскам Южного фронта и координировать их действия с усилиями окруженных армий. Первую часть задачи он выполнил, несмотря на то, что под Первомайском наших войск уже не было, и его колонне пришлось прорываться дальше. А вот координировать усилия было уже не с кем – все ударные группы Понеделина были разгромлены, а сам командарм-12 сдался в плен, и теперь над позициями наших войск немцы разбрасывают с самолетов вот это, – Берия достал из папки и положил на стол листовку.

Сталин взял в руки лист. В обрамлении текста на нем была напечатана фотография, на которой генерал Понеделин стоял в окружении немецких офицеров.

– Немцы призывают красноармейцев к сдаче в плен, товарищ Сталин, и в пример им приводят Понеделина. Все признаки предательства на лицо. Командующий двенадцатой армии не смог организовать прорыв, затянул с решением о его начале и не нашел в себе сил до конца выполнить свой долг перед Советской Родиной.

Сталин еще некоторое время рассматривал листовку, после чего отложил ее и вновь окинул взглядом собравшихся.

– С Понеделиным, я считаю, все предельно ясно, товарищи. Есть мнение, что изменника необходимо судить и вынести ему справедливый приговор по всей строгости военного времени. Пусть он в плену, но Военная коллегия Верховного Суда может вынести приговор и заочно. Это будет хорошим уроком для трусов и дезертиров к врагу.

Берия кивнул и сделал пометку в своем блокноте.

– А что вы думаете, товарищи, о дальнейшей судьбе командующего шестой армией генерала Музыченко?

– Разрешите теперь мне высказаться, товарищ Сталин, – попросил слова Буденный, и, дождавшись одобрительного кивка вождя, продолжил, – Музыченко свое дело сделал, причем сделал хорошо. Он выполнил полученный приказ. Его штаб почти в полном составе вышел к своим. Знамя шестой армии из котла он вынес. Прорыв из окружения состоялся организованно, и при этом противнику нанесен серьезный урон в живой силе и технике. Я видел фотографии разгромленной немецкой части, которая преследовала штабную колонну, да и других эпизодов хватает, за которые в других обстоятельствах и самого командарма, и многих его подчиненных стоило бы наградить. А решение о направлении и времени прорыва основных сил принимал не он – не ему и отвечать.

Сталин задумчиво поднес к губам трубку и вновь стал прохаживаться по кабинету.

– Есть еще один важный момент, товарищ Сталин, – вновь заговорил Берия, – Товарищ Буденный очень верно описал чисто военную часть дела, но у этого вопроса есть еще и морально-политическая сторона. Прорыв штабной колонны вместе со знаменем и командармом дает нам возможность вновь сформировать шестую армию, а также с полным правом утверждать на международном уровне, что в котле мы потеряли только армию генерала Понеделина. Всего из окружения под Уманью вырвалось почти пятнадцать тысяч человек. Они могут стать основой, вокруг которой будет воссоздана армия Музыченко.

– Я поддержу вас в этом вопросе, товарищ Берия, – кивнул Сталин, вновь занимая место за столом. – Пригласите ко мне генерал-лейтенанта Музыченко, и подумайте, что еще, кроме показательного суда над бывшим командармом Понеделиным, мы можем предпринять для предотвращения случаев трусости и измены в руководстве наших армий.

* * *

Гауптмана у нас приняли с рук на руки и тут же увели на допрос, но и за нас самих, как только что вернувшихся из ближнего немецкого тыла, взялись, не откладывая. К опросу присоединился и представитель штаба армии, отмечая на карте то, что мы успели увидеть на Кременчугском плацдарме.

– Вот здесь, здесь и здесь, – показывал я штабисту, – мы видели довольно крупные блиндажи. Скорее всего, это склады. Что в них хранится, выяснить не удалось – задача была другая.

Подполковник кивал и ставил отметки, а Щеглов искоса поглядывал на меня, но не вмешивался. Сам он никаких блиндажей не видел, хотя я пару раз о них и упоминал.

– На берегу устроены временные пристани, которые днем, видимо, маскируются и не используются. Мы видели такие пункты высадки в двух местах – здесь и здесь, – я опять указал точки на карте.

– Вот на этот остров немцами построен понтонный мост. По нему происходит непрерывное движение техники и войск.

– Откуда эти данные? – подполковник оторвался от карты и внимательно посмотрел на меня. – Вы ведь там не были, младший лейтенант.

– Я был относительно недалеко, когда захватывал лодку гауптмана, и слышал скрип дощатого настила и звук моторов грузовиков, приближавшихся с западного берега. Вы можете уточнить у пленного, товарищ подполковник. Он о существовании этого моста наверняка знает – проезжал по нему перед тем, как пересесть в лодку.

Штабист кивнул, сделал на карте пометку и поставил рядом с ней знак вопроса.

– Что-то еще, младший лейтенант?

– Товарищ подполковник, мы видели, что немцы хорошо наладили переправу на плацдарм пехотных частей и даже легкой артиллерии. Делают они это с помощью лодок и плотов, и для этих целей прекрасно обходятся без моста. Тем не менее, полевой допрос пленного показал, что на западном берегу накапливаются инженерные части и все необходимое для строительства понтонной переправы большой грузоподъемности. Такой мост может быть нужен только для танков и другой тяжелой техники, а значит, немцы готовятся к переброске на Кременчугский плацдарм танковых дивизий…

– Младший лейтенант, – прервал меня Штабист, – пока это только ваши фантазии. У вас есть доказательства ваших слов?

– Товарищ подполковник, разрешите доложить, – вмешался Щеглов.

– Слушаю вас.

– У нас есть только предварительные наблюдения. Мы решали другую задачу и не могли отвлекаться на что-то еще. Чтобы получить доказательства подготовки немцами переправы для танков, нужно провести дополнительную разведку.

– Так проведите, капитан. Вы ведь командуете разведротой – вам и карты в руки.

– Проблема в том, что даже если мы обнаружим доказательства слов младшего лейтенанта Нагулина, армия не успеет ничего предпринять. С теми средствами, которые задействованы немцами для сооружения переправы, они успеют построить мост за несколько дней, если не за сутки, а потом за одну ночь перебросят на плацдарм танки.

– Капитан, вы, кажется, заразились фантазиями вашего подчиненного, – усмехнулся подполковник, но смотреть на нас он продолжал очень внимательно. – Я пока не понимаю, чего вы хотите от меня.

– Десять минут вашего времени, товарищ подполковник. Мы готовы изложить план разведывательно-диверсионного рейда, но нам, весьма вероятно, потребуется поддержка артиллерии.

– У вас в дивизии нет артполка, капитан? Почему вы обращаетесь за этим к представителю штаба армии?

– Потому что только в распоряжении штаба армии есть гаубицы, способные достать до нужных нам целей и качественно их подавить. Я говорю о Б-4, товарищ подполковник.

* * *

– Ну что, Виталий Николаевич, особый отдел допросил пленного немца? – командующий тридцать восьмой армией развернулся к вошедшему начальнику штаба.

– Так точно, Николай Владимирович, и не только его. Разведчики из трехсотой дивизии, которые этого гауптмана взяли, тоже кое-что рассмотрели. Подполковник Семенов опросил их и нанес на карту полученные данные и последние изменения в обстановке. Вот, взгляните.

Генерал-майор Фекленко склонился над картой, развернутой на столе начальником штаба.

– Гудериан еще продвинулся, – мрачно констатировал командарм, глядя на протянувшиеся с севера синие стрелы ударов немецкой танковой группы, – Теперь уже очевидно, что он хочет окружить весь Юго-Западный фронт. Но, я смотрю, продвижение замедлилось, так что будем надеяться, что нам в спину его танки не ударят.

– Наши закрепились в районе Нежина и Ромны, – без особой уверенности в голосе ответил начштаба, а с востока по прорвавшимся немцам наносит удары Брянский фронт Еременко. Должны удержать, товарищ командарм.

– Ладно, Виталий Николаевич, вернемся к делам нашей армии. Что у нас тут? Мост с западного берега на остров Улиточный?

– Так точно. Разведчики ночью слышали звуки, характерные для переправы техники по понтонному мосту, а пленный немец эти данные подтвердил. Мост легкий, танки не пройдут, да и с острова на наш берег переправы тоже пока нет.

– Точные координаты моста известны?

– Пленный не смог их указать. Его переправляли ночью на грузовике, а разведчик, которому удалось подобраться относительно близко, переправы вообще не видел, слышал только звуки моторов.

– Плохо. Что с погодой? Авиация сможет работать? Мост необходимо уничтожить как можно скорее.

– Нет погоды, Николай Владимирович. Низкая облачность и дожди. Авиаторы еще пару дней просвета не ждут.

– Как слепые, – Фекленко недовольно поморщился, – хорошо хоть разведчики этого гауптмана притащили, сразу карта данными пополнилась. Он, кстати, из сто двадцать пятой пехотной дивизии? Значит, и этих из-под Умани тоже к нам перебрасывают.

– Немцы все время увеличивают количество пехоты на плацдарме. Разведка видела и легкую артиллерию. Ее на лодках с Улиточного острова перебрасывают.

– Ну, мы тоже постепенно усиливаемся, – возразил Фекленко, – Резервов нам все же подкинули, хоть и поздновато. Плацдарм ликвидировать мы не сможем, зато теперь, если немцы ударят пехотой навстречу Гудериану, мы их удержим. Должны удержать.

– А если они перебросят танки? – осторожно задал вопрос начальник штаба.

– Каким образом? Без моста можно, конечно, доставить на плацдарм несколько машин, но в масштабах предполагаемого наступления это не серьезно.

– Разведчики настаивают на том, что немцы готовят строительство большого моста. Доказательств у них нет, сплошные туманные предчувствия, но пленный на допросе подтвердил, что видел многочисленные саперные части на западном берегу и значительное скопление понтонов и строительных материалов, которые могут быть использованы для возведения переправы.

– Ну, хорошо, даже если так, – задумался командарм. – Что они будут переправлять? Тяжелую артиллерию? Танков-то у них здесь нет, даже на западном берегу. Пока погода была летной, авиаразведка о танковых частях противника не докладывала.

– Не знаю, Николай Владимирович, – развел руками начштаба, – Но могу сказать одно: если немцы собираются строить мост, значит, им будет что по нему переправлять.

– Какое-то гадание на кофейной гуще у нас с вами получается, Виталий Николаевич, – покачал головой командующий.

– Подполковник Семенов доложил мне, что от разведчиков трехсотой дивизии поступило предложение. Они хотят вернуться туда, где взяли гауптмана, но уже с другими целями.

– Так пусть действуют. Такая операция не требует согласования в штабе армии, – удивился Фекленко.

– Они хотят уйти в рейд на несколько дней и взять с собой рацию. Засядут на берегу или на каком-нибудь из небольших островков, и будут вести наблюдение. Если немцы начнут строить переправу, они сообщат точные координаты моста и предлагают ударить по нему из гаубиц особой мощности, но для корректировки огня им нужно наладить взаимодействие с артполком РГК, а без вашего приказа с ними там никто разговаривать не будет.

– Это большой риск, – засомневался Фекленко, – Чтобы достать до Днепра, гаубицы Б-4 придется подтянуть почти к самой передовой. Как только они откроют огонь, немцы начнут контрбатарейную борьбу, а стрелять артиллеристам придется долго – на такой дистанции попасть непросто, даже с помощью корректировщика.

– Командир отдельной разведроты трехсотой дивизии капитан Щеглов утверждает, что если огонь будет корректировать младший лейтенант Нагулин, попадания последуют быстро.

– Вот как? – в голосе командарма отчетливо слышался сарказм. – И кто это Нагулин? Великий артиллерист зачем-то отправившийся служить в разведку?

– Я, когда услышал об этом плане, тоже так отреагировал, – пожал плечами начштаба. – Но потом… В общем, я на всякий случай запросил в особом отделе, что у них есть на этого Нагулина.

– И? – заинтересовался Фекленко.

– Они с капитаном Щегловым прибыли к нам из шестой армии генерал-лейтенанта Музыченко – вырвались из котла в составе штабной колонны. Подробностей нет, но, вроде как, этот Нагулин там себя очень неплохо проявил. И гауптмана, по словам особистов, именно он захватил, напав на лодку, перевозившую офицера, и перебив охрану.

– Ну, раз он такой молодец, пусть капитан пишет на него представление к награде – честно заслужил. Но это не ответ на мой вопрос.

– Это не все, товарищ командарм. Из особого отдела фронта пришел секретный приказ. Меня под роспись ознакомили. Младший лейтенант, оказывается, не так прост. Нашим особистам предписано установить за ним наблюдение, но не трогать. Особо указано, чтобы Нагулину не препятствовали в его инициативах. В разумных пределах, естественно. Он, похоже, чем-то изрядно отличился там, под Уманью. Чем-то таким, что проняло даже больших чинов из НКВД. В трехсотую дивизию с последним пополнением прибыло немало людей из шестой армии. Майор Гунько задал им несколько аккуратных вопросов о Нагулине. Все в один голос утверждают, что он отличный стрелок, просто феноменальный. Причем бьет с одинаковой точностью из любого оружия, включая зенитные пушки. Говорят, сбил на их глазах несколько самолетов.

– Ну, все эти рассказы нужно на десять делить… – задумчиво произнес Фекленко. – Но боец он, похоже, действительно непростой. И с мостом этим для танков вы, Виталий Николаевич, меня изрядно озадачили, не скрою. Хорошо, товарищ начальник штаба, готовьте приказ, я подпишу. Пусть действуют разведчики, будут им гаубицы особой мощности.

Глава 5

Весь остаток дня после возвращения в дивизию я отсыпался. Щеглов и остальные участники рейда тоже смогли отдохнуть, но, похоже, только мне удалось проспать так долго. Видимо, помня о моем ранении, товарищи старались меня не беспокоить, даже если в этом возникала необходимость.

Уже поздно вечером капитан меня все-таки разбудил.

– Младший лейтенант, – негромко произнес он, тронув меня за плечо, – Нас с тобой вызывают к комдиву. Через десять минут будь готов.

Когда мы вошли в штабной блиндаж и Щеглов доложил о нашем прибытии, полковник Кузнецов молча кивнул и указал нам на скамью у большого стола, на котором были расстелены карты.

– Не знаю, что там наболтал ваш немец, – начал комдив, – но в штабе армии сильно занервничали. Командарм вашу инициативу одобрил. Мне поступил приказ оказать вам всяческое содействие в организации нового разведрейда, причем более глубокого, чем предыдущий. К операции привлекаются три дивизиона гаубиц особой мощности Б-4. Завтра с рассветом отправитесь к артиллеристам для налаживания взаимодействия. С армейских складов вам выделили рацию нового образца и инструктора, который подтянет твоих радистов, капитан. На задание выхо́дите завтра вечером. К утру мне нужен план операции – место перехода линии фронта, маршрут движения по немецким тылам, время сеансов связи, в общем, все, что в таких случаях требуется. Если нужна помощь дивизионной артиллерии или демонстративные действия на каком-то участке – тоже укажите. Вопросы есть?

– Никак нет, – ответил Щеглов, бросив короткий взгляд на меня. – Разрешите идти готовить план операции, товарищ полковник.

– Идите, – разрешил комдив, – И советую отнестись к этому делу со всей тщательностью. Вы заварили такую кашу, что если ваш рейд окажется пшиком…

– Есть подойти со всей тщательностью! – четко ответил капитан.

– Свободны.

* * *

К артиллеристам я в итоге отправился один. Щеглов там был совершенно не нужен, а дел по организации рейда у него более чем хватало – при планировании операции мы наворотили столько всего, что полковник Кузнецов аж снял фуражку и задумчиво почесал в затылке, прочитав наши предложения, но, видимо, приказ из штаба армии был достаточно недвусмысленным, и отказывать нам Кузнецов не стал.

Меня встретил лейтенант-артиллерист и проводил к подполковнику Цайтиуни. Командир артполка выслушал мой доклад и усмехнулся.

– А что капитан твой не приехал, младший лейтенант? – кавказский акцент в речи подполковника слух не резал, но чувствовался отчетливо, – Я бы ему много интересного рассказал про артиллерию. Б-4 ему подавай, да? Это тебе не сорокопятка, на руках на позицию не выкатишь. Ты видишь, что с погодой творится? Земля раскисла. А мне приказано выйти на позиции для стрельбы по Днепру! Это значит, вперед, к передовой. А ну как немец попрет? Мы все там и останемся, даже с позиций гаубицы вытянуть не успеем.

– Товарищ подполковник, я не могу обсуждать приказы, исходящие из штаба армии – не мой уровень, – нейтрально ответил я. – Капитан Щеглов готовит группу для рейда в тыл противника, потому и не смог приехать лично. А я – именно тот, кто будет корректировать ваш огонь с помощью рации, поэтому я здесь.

– Ты когда-нибудь работал корректировщиком, младший лейтенант?

– Не доводилось, – честно ответил я, – но теоретическую подготовку имею.

– Ну, тогда ты нам накорректируешь…

– Товарищ подполковник, у меня очень хороший глазомер и тренированный слух. С математикой я тоже дружу, поэтому мне и поручили эту задачу. Я могу с достаточной точностью выдавать целеуказание в прямоугольных координатах, но, есть и еще один вариант. Если вы разрешите мне поработать непосредственно с расчетами орудий, мы сможем существенно увеличить точность стрельбы и сократить количество пристрелочных выстрелов.

– Это каким же образом, младший лейтенант?

– Я сам могу исчислять установки прицела, уровня и угломера, а также топографическую дальность с учетом поправок на баллистические и метеорологические условия и деривацию. Под требуемый тип заряда, естественно.

– Так… – Цайтиуни хмыкнул, – Умные слова ты знаешь, но говоришь явную чушь. Как ты сможешь все это вычислить, находясь на наблюдательном пункте в непосредственной близости от цели?

– Если буду точно знать координаты каждой гаубицы – смогу. Более того, если вы дадите мне возможность ознакомиться с таблицами индивидуальных поправок каждой гаубицы, позволите сделать из них выписки и проверить внутреннее состояние стволов, точность стрельбы будет еще выше.

– Не верю! Это просто болезненный бред какой-то, младший лейтенант! Не знаю, что ты там рассказывал своему капитану, а он комдиву, а комдив командарму, но если операция спланирована, исходя из этого словоблудия… Я не стану подставлять гаубицы особой мощности под огонь немецкой полевой артиллерии ради этих бредней!

– Товарищ подполковник, разрешите мне устроить небольшую демонстрацию. Сутки назад я побывал в немецком тылу, и там наша группа, помимо прочего, обнаружила один очень перспективный блиндаж, по всем признакам похожий на полевой склад боеприпасов или горючего – дело было ночью, и толком рассмотреть его нам не удалось, но отметку на карте я сделал и координаты запомнил. Если вы дадите мне поработать с расчетом одной из Б-4, я вычислю все необходимые установки для стрельбы и сообщу артиллеристам. Телефонная связь с передовой у вас имеется, и мы можем попросить кого-нибудь на ближайшем полковом наблюдательном пункте посмотреть в нужную сторону. Склад находится в восьми с половиной километрах от первой линии немецких окопов, но если там хранятся боеприпасы или топливо, результат попадания должен быть неплохо виден с полкового НП.

Командир артполка секунд десять обдумывал мое предложение, нехорошо разглядывая меня с высоты своего немалого роста.

– Три снаряда, младший лейтенант, – наконец раздраженно выдавил он, доставая карту из планшета, – Где склад?

* * *

К позиции гаубицы, выделенной подполковником для проверки моих слов, меня проводил командир дивизиона – старший лейтенант Бирюков, весьма скептически смотревший на пришлого разведчика, пытающегося корчить из себя артиллериста.

– Товарищ старший лейтенант, – вытянулся перед Бирюковым командир расчета, – Орудие замаскировано и готово к стрельбе. По вашему приказу заканчиваем оборудование резервной позиции в трехстах метрах отсюда на опушке леса.

– Старший сержант, соберите расчет. Вы временно поступаете в распоряжение младшего лейтенанта Нагулина. Ровно на три выстрела из вашего орудия. Я тоже поприсутствую, но вмешиваться не буду. Выполняйте!

– Есть! – подчиненный Бирюкова развернулся ко мне, – Товарищ младший лейтенант, командир расчета гаубицы Б-4 старший сержант Ильин. Какие будут приказания?

– Для начала, старший сержант, покажите мне ваше орудие.

Минут за десять я облазил всю позицию, заглянул в ствол гаубицы, бегло просмотрел таблицу поправок, уточнил у старшего лейтенанта, есть ли в полку последние метеоданные, а потом отправился выбирать себе снаряды для стрельбы.

Когда я подошел к сложенным в ящиках под навесом зарядам и стал вынимать их по одному, взвешивая в руках, во взглядах сержанта и старлея плескалась сдержанная насмешка, смешанная с настороженностью.

– Вот эти, товарищ старший сержант, – отложил я в сторону выбранные заряды.

Следующей моей целью стали, собственно фугасные снаряды. Когда я подошел к ним, усмешка на лице лейтенанта стала чуть более явной – богатырским телосложением я не отличался, а весил снаряд сотню килограммов.

Я наклонился и приподнял снаряд, покачал его из стороны в сторону, повернул несколько раз вдоль оси, давая вычислителю возможность оценить распределение массы и пригодность боеприпаса для точной стрельбы. Краем глаза я наблюдал, как с лица лейтенанта сползает усмешка, а командир расчета уважительно покачивает головой.

Два снаряда я забраковал, а три выбранных расставил в стороне рядом с зарядами.

– Стрелять будете именно в этой последовательности, – повернулся я к старшему сержанту, – Заряжай!

Я выдал командиру расчета данные для установки прицела, угломера и уровня, артиллеристы заученными движениями зарядили гаубицу, и поршневой затвор басовито лязгнул, запирая канал ствола.

– Орудие к стрельбе готово! – доложил Ильин, отмотав метров двадцать веревки, привязанной к спусковой рукояти.

Мы с лейтенантом спускались в небольшой окоп, когда раздался зуммер установленного в нем полевого телефона.

– Товарищ полковник сообщает, что наблюдатели на полковом НП готовы, – доложил ефрейтор, дежуривший у аппарата.

Старший лейтенант бросил на меня вопросительный взгляд, и я повернулся к командиру расчета.

– Огонь!

Закрытые ладонями уши и приоткрытый рот несколько смягчили удар звуковой волны, но эффект от выстрела Б-4 все же превзошел мои ожидания. Гаубица особой мощности – не слишком гуманная штука для собственного расчета.

Сержант занялся заряжанием орудия, а нам со старшим лейтенантом оставалось только ждать. Я, прикрыв глаза, с интересом наблюдал за полетом снаряда. Вычислитель чертил пунктирную линию прогнозируемой траектории, и было видно, что точного попадания не будет, но результат все равно был неплох.

Через минуту телефон зазвонил вновь.

– Наблюдатели зафиксировали одиночную вспышку в немецком тылу примерно в восьми-девяти километрах от передовой, – доложил связист.

– Похоже, промах, – констатировал старший лейтенант. Он старался, чтобы его голос звучал нейтрально, но нотки удовольствия от неудачи слишком уверенного в себе разведчика в нем все же проскальзывали.

– Что ж, внесем коррективы в расчет, – пожал я плечами, выбираясь из окопа, – видимо, требуется провести его с большей точностью. Секунд тридцать я старательно изображал задумчивость, после чего решительно повернулся к Ильину. Старший сержант, получивший новые данные для стрельбы, посмотрел на меня с удивлением.

– То есть как это две трети минимального деления, товарищ младший лейтенант? – уточнил он, услышав непривычную вводную.

– А вот так, товарищ сержант. На такой дистанции точности в одно деление недостаточно. Приходится работать с дробными значениями. У вас ведь хорошее зрение?

– Так точно! Никогда проблем с этим не было.

– И рука, я уверен, твердая, – кивнул я, – вот и доверните маховик так, чтобы риска встала между нужными делениями ближе к большему значению.

– Есть! – Ильин развернулся к наводчику, но потом решил сделать все сам и быстрым шагом направился к гаубице.

Мы вновь спустились в окоп, и получили по телефону подтверждение о готовности наблюдателей.

– Огонь!

Снаряд пошел хорошо. Уже на начальной траектории полета вычислитель оценивал вероятность прямого попадания в восемьдесят процентов. Конечно, всегда возможны неожиданные порывы ветра и прочая турбулентность. Снаряду лететь почти минуту, а за это время в атмосфере может произойти очень многое…

Телефон молчал. В прошлый раз доклад пришел почти сразу, но сейчас звонок из штабного блиндажа что-то запаздывал. Старший лейтенант и командир расчета явно нервничали, а я лишь молча прохаживался рядом с окопом.

– Устроил ты немцам праздник, младший лейтенант! – услышал я громкий голос, в котором от волнения сильнее прорезался кавказский акцент. Командир артполка явился на нашу позицию лично. – Точно склад боеприпасов на воздух поднял! С полкового НП докладывают, что там такой фейерверк начался, как будто у фашистов день рождения их фюрера досрочно наступил!

* * *

После истории с немецким складом наше сотрудничество с артиллеристами приобрело куда более конструктивный характер. Артполк РГК был неплохо оснащен по штатам довоенного времени. В каждом дивизионе имелись рации и хорошо обученные связисты. В достатке наличествовали и тягачи «Коминтерн», которые, пусть и медленно, но все же могли буксировать тяжелые гаубицы без их разборки на ствол и лафет.

Пользуясь хмурой нелетной погодой, постоянно поливавшей нас дождем, дивизионы гаубиц особой мощности начали выдвижение на новые позиции ближе к передовой. Я носился от орудия к орудию, копаясь в таблицах отклонений, инспектируя состояние стволов и взвешивая в руках снаряды и пороховые заряды. База данных вычислителя стремительно пополнялась информацией, необходимой для точного наведения орудий на цель.

После утренней демонстрации, о которой уже знал весь полк, на меня перестали смотреть, как на сумасшедшего и оказывали всяческое содействие. Человек, знающий, что он делает и доказавший эффективность этих действий, очень неплохо заряжает окружающих своей энергией, и артиллеристы, похоже, не стали исключением.

Согласовав с подполковником Цайтиуни последние детали совместных действий, я засобирался обратно в дивизию. Последнее, что мне оставалось сделать у артиллеристов, это убедился, что радиосвязь с нашей группой функционирует нормально. По моим меркам это, конечно, была не связь, а сплошное недоразумение, но проверка показала, что, пусть и с кучей заморочек, но передавать расчетам данные для наведения гаубиц на цель я смогу.

Вернувшись на передовую, я обнаружил капитана Щеглова в крайне нервозном состоянии. Похоже, операцию такого масштаба ему приходилось организовывать впервые, и от обилия задач по согласованию действий группы с множеством других подразделений и частей у него голова шла кругом.

– Нагулин, ты вовремя! – набросился на меня капитан, – быстро к снайперам! Их почти целый взвод надергали из разных батальонов, а задачу ставить некому, я не успеваю. Твоя была идея – ты с ними и разбирайся. Вопросы?

– Где они собрались, товарищ капитан?

– Командиры сводных отделений ждут в моем блиндаже. Давай быстрее, младший лейтенант! Тебе потом еще с рацией знакомиться – каждый член группы должен знать матчасть, мало ли что…

– Разрешите выполнять?

– Давай уже, – махнул рукой Щеглов и быстрым шагом направился к ожидавшему его лейтенанту-артиллеристу, которого я раньше не встречал.

В блиндаже меня ждал сюрприз. Навстречу мне поднялись два незнакомых сержанта. Третьим командиром отделения оказалась старший сержант Серова. Она же, как старшая по званию, доложила о прибытии сводного взвода снайперов в распоряжение капитана Щеглова.

Я в ответ тоже поздоровался и представился. Видеть Лену мне было приятно, и я совершенно не собирался сам себя убеждать в том, что это не так.

– Итак, товарищи, капитан Щеглов поручил мне поставить задачу вашему взводу, – перешел я сразу к делу. – Времени у нас мало, поэтому буду краток. Действовать вам предстоит тремя снайперскими группами по восемь человек. Каждой из них будет обеспечено пехотное прикрытие силами нашей разведроты. Командиру каждой группы я укажу участок, на котором необходимо уничтожать вражеских наблюдателей в окопах, а также офицеров и пулеметчиков противника, пытающихся организовать наблюдение за местностью или контролировать огнем ничейную полосу. Действовать вы начнете за час до захода солнца. Немцы, естественно, будут пытаться подавить вас минометным и артиллерийским огнем. Не мне вас учить, что в таких случаях делать. Оставаться на позициях любой ценой от вас не требуется. Мне нужно только одно – чтобы к наступлению темноты противнику стало не до выслеживания разведчиков, которые будут преодолевать нейтральную полосу и просачиваться через их позиции. Приказ вам ясен?

– Так точно, – вразнобой ответили командиры отделений.

– В таком случае вы свободны. Конкретные участки для действий каждой группы вам будут указаны за час до начала операции. Старший сержант Серова, задержитесь.

Я проводил взглядом выходящих снайперов, и когда дверь за ними закрылась, вновь обернулся к Елене.

– Рад снова вас видеть, товарищ старший сержант, – улыбнулся я слегка нахмурившейся девушке. – Честно говоря, после выхода из котла я опасался, что судьба нас больше вместе не сведет. Как оказалось, я был не прав.

– Судьба тут ни при чем, товарищ младший лейтенант. В трехсотой дивизии оказался практически весь ваш бывший взвод ПВО. Люди раскиданы по разным подразделениям в соответствии с воинскими специальностями, но все здесь. Это не может быть случайностью.

Да, Лена оказалась наблюдательной девочкой, мне-то пока на глаза попались далеко не все из тех, кому вместе со мной посчастливилось выжить при выходе из окружения. Правда и времени на то, чтобы как следует освоиться в трехсотой дивизии, у меня почти не было.

– Я попросил вас задержаться, чтобы сообщить информацию, которую вам, вообще-то, знать не положено. Но я помню, что мой последний приказ вы не выполнили, и не хочу, чтобы это повторилось с печальными последствиями для вас и ваших товарищей.

Лена вспыхнула и с вызовом посмотрела на меня.

– Спасибо, товарищ младший лейтенант, что не стали давать этому делу ход. Невыполнение приказа командира в боевой обстановке… – В голосе Елены звучала с трудом сдерживаемая обида. Я ее понимал. Старший сержант Серова отказалась уходить с колонной генерала Музыченко, оставшись вместе с моим небольшим отрядом прикрывать отход. Поступок, несомненно, достойный уважения, но вместе с тем все же нарушение прямого приказа командира.

– Лена… – я поднял ладонь, останавливая готовую возмутиться девушку, – как человек, просто, как Петр Нагулин, я благодарен вам за этот поступок. Возможно, именно ваша точная стрельба стала последней каплей, позволившей всем нам выжить в том бою. Но мы с вами люди военные, и что такое приказ должны понимать однозначно.

Елена продолжала сверлить меня возмущенным взглядом.

– Я не собираюсь читать вам нотации, но и не хочу, чтобы вы и ваши люди излишне геройствовали в ситуации, когда этого не требуется. Не будет никаких разведгрупп, преодолевающих первую линию немецких окопов. Все это лишь имитация. Вы должны сделать так, чтобы немцы поверили, что мы готовим рейд и расчищаем путь диверсантам. Если вас начнут давить огнем – немедленно отходите и меняйте позиции. Не нужно думать, что от нескольких лишних выстрелов будет зависеть жизнь разведчиков – это не так. Не подставляйтесь сами и берегите вверенных вам людей. Вам все ясно, товарищ старший сержант?

– Так точно, – гнев в глазах Елены угас, – Спасибо за доверие, товарищ младший лейтенант.

– Петр. Просто Петр, по крайней мере, пока мы одни.

Елена едва заметно улыбнулась.

– Петр, вы обещали мне объяснить, как вы сбиваете немецкие самолеты.

Ничего подобного я не обещал, но возражать Лене мне совершенно не хотелось.

– Объяснять такие вещи лучше на практическом примере, – усмехнулся я в ответ, – а сейчас, сами видите, погода не располагает. Все летающие мишени с черными крестами на крыльях отстаиваются на своих аэродромах, так что придется отложить это мероприятие до моего возвращения.

– Хорошо, – серьезно кивнула Елена, – я подожду. Вы, главное, возвращайтесь. Разрешите идти, товарищ младший лейтенант?

* * *

– Что-то еще? – начальник особого отдела Юго-Западного фронта Михеев[2] не спал уже вторые сутки, и действительность виделась ему в легком тумане.

– Товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга, вы приказали докладывать вам, если будет поступать значимая информация по младшему лейтенанту Нагулину.

– Да, помню. Это его дело передали нам товарищи из особого отдела Южного фронта?

– Так точно! Просили установить за ним наблюдение, но его действиям не препятствовать и инициативы не пресекать.

– Ну да, я еще удивился странности сопроводительного письма… И что, он как-то себя проявил?

– Проявил, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга, причем весьма разносторонне. Особый отдел тридцать восьмой армии докладывает, что в ходе разведрейда в тыл противника на Кременчугский плацдарм младший лейтенант Нагулин лично захватил в плен немецкого офицера, убив пять сопровождавших его солдат. При этом Нагулин был ранен, но продолжил выполнение задания и при прорыве через передовую остался прикрывать отход группы. В результате пленного гауптмана удалось доставить живым в расположение штаба генерал-майора Фекленко вместе с захваченными при нем документами. Пленный дал ценные показания, значительно прояснившие обстановку в полосе обороны армии.

– Герой, что тут скажешь, – с вполне искренним сожалением произнес Михеев, – Я так понимаю, дело теперь можно сдавать в архив?

– Никак нет, – старший лейтенант отрицательно качнул головой, – Нагулин выжил и смог вернуться в окопы дивизии минут через десять после прибытия основной группы. Ему помогла атака нашей пехоты и артобстрел, хотя, честно говоря, остаться в живых в таких обстоятельствах практически нереально.

– Вот как? Что ж, тогда он вдвойне герой, и, значит, наблюдение можно снимать, а дело, опять же, сдавать в архив, – начальник особого отдела слегка хлопнул ладонями по столу, собираясь подняться и пойти, наконец, немного поспать.

– Это еще не все, товарищ комиссар, – остановил его подчиненный, – Буквально только что поступил доклад от майора Спицина, нашего сотрудника в артиллерийском полку РГК подполковника Цайтиуни. Младший лейтенант Нагулин отметился и там. Он прибыл к артиллеристам, как координатор от разведки трехсотой дивизии и как будущий корректировщик огня гаубиц особой мощности Б-4. Цайтиуни усомнился в его квалификации, но Нагулин уперся и попросил разрешения провести демонстрацию своих навыков, которых у него, вообще-то, быть никак не могло.

– И каков результат? – заинтересовался Михеев.

– Совершенно невозможный результат, товарищ комиссар. Расчет гаубицы, переданной в распоряжение Нагулина, вел огонь с пятнадцати километров. Целью стал немецкий склад боеприпасов, который Нагулин сам же и обнаружил в ходе разведрейда. Подполковник дал ему три снаряда. Всего три! Младший лейтенант каждый снаряд перед выстрелом специально отбирал, прикидывал вес на руках и крутил из стороны в сторону. А снаряд этот сто килограммов весит!

– Нехилый парень, – кивнул начальник особого отдела.

– Да в том-то и дело, что богатырем былинным он не выглядит. По нему и не скажешь, что руками подковы гнуть может.

– Все бывает, – пожал плечами Михеев, – чем дело-то кончилось?

– Нагулин попал со второго выстрела! Серию мощных взрывов зафиксировали с одного из полковых наблюдательных пунктов трехсотой дивизии.

– Теперь я понимаю, почему им так заинтересовались в особом отделе Южного фронта, – комиссар госбезопасности поднялся, опершись руками о стол. – Организуй его доставку ко мне для беседы, старший лейтенант. Только вежливо, без перегибов! Знаю я наших орлов… Завтра же организуй. Ситуация нестандартная, и разобраться с ней надо оперативно.

Глава 6

Повторять фокус с пересечением линии фронта в разрыве между опорными пунктами противника мы не рискнули. Мало того, что разрывов таких почти не осталось, поскольку немцы существенно уплотнили свою оборону, так еще и подобных действий от нас наверняка ждали. Поэтому мы решили ограничиться демонстрацией активности, а сами собрались зайти к немцам в гости через заднюю дверь.

Мы довольно долго ехали на северо-запад вдоль линии фронта. За рекой Псёл ширина немецкого плацдарма начала постепенно уменьшаться. Вскоре мы пересекли еще одну реку, и покинули участок обороны трехсотой дивизии. Зато передовые позиции наших войск здесь проходили по берегу Днепра, что нам, собственно, и требовалось.

С неба продолжала падать гнусная мелкая морось, но вычислитель, обработав данные со спутников, еще сутки назад уверенно прогнозировал на предстоящую ночь проливной дождь, так что за маскировку наших действий я был относительно спокоен.

На этот раз в рейд мы отправились вчетвером – сапер нам вряд ли мог понадобиться, так что Ремизов остался в расположении роты. Обязанности радиста легли на старшего сержанта Игнатова, получившего новое звание за наш предыдущий выход. Никифорова начальство тоже не обошло вниманием, и он заработал треугольник в петлицу, став младшим сержантом. Что касается капитана Щеглова, я сильно подозревал, что необходимые бумаги на представление его к майорскому званию тоже уже начали свое движение по инстанциям, но точной информации на этот счет пока не было.

Мы прибыли в исходную точку, когда уже ощутимо стемнело. Морось превратилась в довольно сильный дождь, и противоположный берег Днепра просматривался уже лишь как мутное темное пятно.

Нас встречали, так что никаких проблем с разгрузкой полуторки и доставкой всего необходимого на песчаный речной пляж не возникло. Мы настороженно вглядывались в подступающую ночь, но немцы на той стороне реки вели себя тихо, лишь изредка развлекаясь запуском осветительных ракет, чей свет безнадежно вяз в пелене дождя.

Вода в Днепре в середине сентября не отличалась комфортной температурой, но и назвать ее чрезмерно холодной тоже было нельзя. Пятнадцать градусов вполне переносимы организмом даже при долгом нахождении в воде, особенно если на тебе облегающая одежда. Конечно, полноценных гидрокостюмов у нас не было, но, по большому счету, они и не требовались.

Сухую одежду, рацию, оружие и снаряжение мы сложили в заранее подготовленные непромокаемые ящики и погрузили на небольшой плот, тщательно замаскированный под корягу, свалившуюся в воду с подмытого течением берега вместе с опутавшей ее травой и прочим мусором. Будь сейчас день и ясная погода, такая уловка не смогла бы помочь нам остаться незамеченными, но в безлунную ночь под сильным дождем мы вполне могли рассчитывать на успех. Случаи, конечно, бывают разные, но полностью избежать риска на войне невозможно, и остается лишь всеми силами удерживать его в разумных пределах, чем мы и занимались, стараясь не упустить ни одной мелочи.

– Начали, – негромко приказал Щеглов, бросив взгляд на часы.

Провожавшие нас бойцы помогли нам оттолкнуть плот от берега, и мы тихо погрузилась в темную воду, держась за специальные веревочные петли, прикрепленные к бревнам нашего импровизированного плавсредства.

Я активно заработал ногами, толкая плот вперед на середину реки, где течение должно было помочь нам набрать нужную скорость. Остальные разведчики немедленно ко мне присоединились, и плот начал двигаться ощутимо быстрее. Путь нам предстоял неблизкий, а задерживаться никак не следовало – по данным с орбиты немцы уже заканчивали строительство моста и вот-вот должны были приступить переброске на плацдарм танковых и моторизованных дивизий, еще вечером сконцентрировавшихся на западном берегу Днепра.

Темень стояла такая, что рассмотреть что-то в струях дождя было совершенно невозможно. Первое время капитан пытался ориентироваться по редким вспышкам осветительных ракет, но вскоре мы оказались в глубине занятой немцами территории, и даже эта иллюминация прекратилась.

– Нагулин, я больше не вижу, куда нам нужно плыть, – признался Щеглов, – Понятно, что по течению, но ничего же за этим дождем не видно. Можем воткнуться в какой-нибудь остров, занятый противником, или вообще в немецкий берег. Хотя, о чем это я? Здесь оба берега немецкие.

– Пока нормально идем, товарищ капитан, – успокоил я командира. – Справа большой остров остался – стремнина разделилась, огибая его. Там наверняка есть немцы, но не думаю, что они могут нас рассмотреть в этом ливне. Нам плыть еще пару часов. Может и больше, неизвестно ведь, где именно немцы мост строят.

– Ты так уверенно говоришь об этом мосте, Нагулин, как будто видел его своими глазами.

– Товарищ капитан, – ответил я, выплюнув попавшую в рот воду, – сегодня всю ночь будет лить дождь, а завтра погода улучшится, я это по всем приметам вижу. Немцы тоже это знают, у них метеослужба хорошо поставлена. Не будет у них другого времени, если, конечно, они не хотят увидеть над своей переправой всю штурмовую и бомбардировочную авиацию тридцать восьмой армии.

– Ладно, если уверен – показывай путь, – ответил капитан, чуть задыхаясь. Разведчики имели очень неплохую по здешним меркам физическую подготовку, но непривычная нагрузка и тяжелые условия делали свое дело.

Часа через полтора стало ясно, что в планируемые сроки мы не уложимся. К проливному дождю добавился ветер, который все время сносил наш плот к восточному берегу. Кроме того, путь удлинялся из-за необходимости держаться на безопасном расстоянии от крупных островов, занятых противником. Щеглов и его люди окончательно выбились из сил, да и мне, признаться, тоже уже было совсем непросто, поскольку именно на меня легла основная нагрузка по поддержанию приемлемой скорости нашего плавучего сооружения, не блиставшего обтекаемостью форм, зато обладавшего приличной массой.

В очередной раз воспользовавшись «взглядом сверху», я тихо выругался. Вот только этого нам не хватало. До выбранного мной островка оставалось проплыть еще около километра, но именно в тот момент, когда мы оказались на относительно открытом пространстве, от западного берега отделилась целая флотилия лодок – очередная пехотная часть противника нацелилась переправиться на Кременчугский плацдарм. В общем, все логично – мост не резиновый, а за ночь немцам нужно доставить на плацдарм такую массу войск, что все они просто не успеют пройти по понтонной переправе.

Перспектива пересечься с немцами посреди Днепра меня совершенно не радовала, но при нашей скорости разминуться с ними было очень непросто.

– Товарищ капитан, от западного берега приближаются лодки. Нас немцы пока не видят, но их много, я даже отсюда слышу плеск десятков весел и звук лодочных моторов. Нужно повернуть к ближайшему острову и пересидеть там, пока они не пройдут мимо, но чтобы успеть придется поднажать.

– Значит, поднажмем, – задыхаясь, ответил Щеглов, из последних сил толкая плот вперед. Все слышали? Работаем!

Мы успели в последний момент. Даже разведчики заметили несколько темных силуэтов, с ревом промелькнувших в пелене дождя, и оставивших позади шлейф вонючего дыма.

– Штурмовые лодки, – прокомментировал Игнатов, – видел я такие, быстрые штуковины. Как они не боятся гонять на них в этом лабиринте островов при такой видимости?!

– Их немного. В основном немцы на веслах переправляются, а эти, видно, уже неплохо тут все изучили.

Плот ткнулся в берег и заскрежетал по камням. Остров для причаливания нам выбирать не приходилось, и, как назло, он оказался вполне себе обитаемым, причем местное население сплошь носило фельдграу. Хорошо хоть немцев здесь было немного, но нас они все равно услышали. Штурмовая лодка, проскочившая мимо острова, подняла изрядную волну, и плот стало бить о камни. На подозрительные звуки почти сразу явились солдаты. Темнота и ливень им, конечно, изрядно мешали, но у противника имелись фонари, и очень быстро наша «коряга», попала в изрезанное струями дождя пятно света.

Схватка вышла короткой – все-таки по своей подготовке местные немцы не шли ни в какое сравнение с опытными разведчиками, да и фактор неожиданности оказался на нашей стороне. Стрелять не пришлось. Немцев, как и нас, было четверо, и прилетевшие с разных сторон ножи нашли свои цели. Этой четверкой, правда, обитатели острова не исчерпывались. Что тут делало целое отделение немецких солдат во главе с обер-ефрейтором, стало ясно чуть позже, а пока мы медленно пробирались вглубь острова.

Мы понимали, что немцев, посланных на берег выяснить источник подозрительных звуков, быстро хватятся, и решили зачистить остров, не дожидаясь этого момента.

Солдаты противника устроились с относительным комфортом. Межу четырьмя деревьями они натянули тент и развели в ямке небольшой костер. Сейчас вокруг него сидели трое немцев, один из которых настороженно вглядывался в темноту, пытаясь что-то рассмотреть в той стороне, куда ушли четверо его товарищей. Еще два солдата, как подсказывал мне режим дополненной реальности, сейчас находились на небольшом мысу, на севере острова.

– Товарищ капитан, кого-то из них нужно брать живым, – шепотом обратился к Щеглову Никифоров, – неизвестно, зачем они здесь, и их исчезновение может поднять тревогу.

Капитан молча кивнул и указал на сидевшего к нам лицом солдата.

– Это их командир, сразу видно. Брать будем его.

– Есть!

– Разрешите мне, товарищ капитан, – я аккуратно извлек нож из поясных ножен.

– Игнатов, Никифоров – на вас остальные двое. Я на подстраховке. Начали!

Неплохо зарекомендовавший себя бросок ножа с попаданием рукояткой в лоб противнику почти полностью оправдал себя и сейчас. Лоб, правда, у обер-ефрейтора оказался аномально крепким, и немец даже не потерял сознания, но все равно изрядно «поплыл». Никифоров и Игнатов со своими целями справились без осечек, а их вяло шевелившегося командира мы с капитаном скрутили совместными усилиями.

– Там еще двое, – я указал капитану направление. – Пока, похоже, ничего не подозревают.

Экспресс-допрос пленного показал, что немцы здесь сидели не просто так. Они играли роль сигнальщиков, показывая путь идущим на плацдарм лодкам и паромам с помощью сильных фонарей. Двое немцев, торчавших на мысу, как раз этим и занимались. Солдат, не ожидавших коварного удара в спину, удалось без проблем захватить живыми и допросить по отдельности, сопоставив их слова с показаниями обер-ефрейтора. Система сигналов оказалась несложной, но беда в том, что теперь нам предстояло оставить кого-то здесь вместо немцев, причем двоих, поскольку в некоторых случаях сигналы фонарями требовалось подавать сразу с двух концов острова.

По сути, выбора у нас не имелось. Игнатов – радист, я – корректировщик, значит, оставаться предстояло Щеглову и Никифорову. Я видел, как непросто дается капитану это решение, но других вариантов действительно не просматривалось.

– Нужно продолжать операцию, товарищ капитан, – оторвал я Щеглова от размышлений, – немцы наверняка уже начинают переправу, а нам еще минут сорок плыть до цели.

– Никифоров, давай на мыс, – приказал Щеглов, – Идемте, помогу вам столкнуть плот.

– Товарищ капитан, разрешите предложить план отхода?

– Слушаю, младший лейтенант.

– Когда услышите взрывы, подождите десять минут и плывите к нам. Надеюсь, остров вы найдете, а если нет, пусть Никифоров прокричит что-нибудь из своего птичьего репертуара. Два раза, и через пять секунд еще раз – я постараюсь сам вас найти.

* * *

Дождь лил стеной, зато ветер немного утих, но теперь нас осталось только двое, и толкать плот стало заметно тяжелее. Часть оружия и снаряжения мы оставили Щеглову и Никифорову, но существенного облегчения это не принесло.

Мы опаздывали. Ревя мотором, на понтонный мост уже въезжал первый танк Т-3 из сорок восьмого моторизованного корпуса вермахта, а за ним в строгом порядке выстроились в ожидании команды автомашины, тягачи с орудиями на прицепе и, конечно же, сотни танков двух моторизованных и трех танковых дивизий. Льющиеся с неба потоки воды вселяли немцам уверенность в том, что этой ночью им ничто не угрожает, и танковая группа Эвальда фон Клейста готовились к последнему рывку на восточный берег Днепра.

– Давай, старший сержант, держись! Немного совсем осталось. Вон он, наш остров, – я махнул рукой куда-то вперед и вновь уперся в мокрые бревна плота, толкая его по течению, – оттуда я уже наверняка увижу мост, а не увижу, так услышу.

Несмотря на все мои призывы, Игнатов уже просто висел мешком, вцепившись в веревочную петлю, скорее тормозя плот, чем разгоняя его. Было видно, что он отдал все свои силы, и требовать от старшего сержанта чего-то большего было совершенно бессмысленно.

– Слушай, младший лейтенант, я сам доплыву, – словно прочитав мои мысли с трудом выдавил Игнатов. – Помнишь, как там, в поле, когда мы от немцев драпали? Ты тогда тоже вперед убежал и меня прикрыл… Направление я запомнил – мимо островка твоего не промахнусь. Я полежу немного на воде, в себя приду, и доплыву, а ты пока рацию развернешь, ты ведь умеешь…

Я пару секунд колебался. В словах Игнатова был смысл, а время действительно утекало сквозь пальцы.

– Точно доплывешь?

– Да тут метров триста осталось, не промахнусь.

– Давай, старший сержант, я на тебя рассчитываю, – я вновь уперся в ставший уже ненавистным плот и толкнул его вперед, вкладывая в последний отрезок пути остатки сил.

Спасибо линзам и спутникам, остров я видел довольно отчетливо, но берег все равно надвинулся из темноты неожиданно. Бревна заскребли по дну, я неприятно ударился коленом о камень, и тихо зашипев, встал на ноги и уперся в дно, чтобы хотя бы частично вытолкнуть плот на сушу.

Я быстро перетаскал ящики с оружием и рацией в центр острова. Этот клочок земли немцев не заинтересовал, и сейчас я находился здесь в полном одиночестве. Отметка Игнатова болталась в воде в паре сотен метров от берега и медленно приближалась. Судя по скорости, старшего сержанта просто сносило к острову течением. За то, что он может утонуть, я не беспокоился – сержант плавал, как рыба и умел отдыхать на воде, если совсем выбивался из сил. Гораздо больше меня волновало, не переоценил ли он свои возможности по поиску небольшого островка при практически нулевой видимости. В конце концов, я решил, что, в крайнем случае, сплаваю за ним сам, и временно выбросил из головы эту проблему, вплотную занявшись рацией.

Немцы уже вовсю двигались по мосту, и первые танки урчали двигателями у самого восточного берега. В принципе, в том, что какой-то небольшой части скопившейся у моста армады удастся благополучно попасть на плацдарм, большой беды я не видел – главное разрушить сам мост, построенный из понтонов, собранных со всей группы армий Центр. Повторить такой подвиг немецкие саперы смогут нескоро.

Тяжелые гаубицы подполковника Цайтиуни уже заняли согласованные с нами позиции, и теперь связисты артполка раз за разом вызывали меня по рации. Вычислитель беспристрастно докладывал об этих безуспешных попытках. По плану мы должны были выйти на связь больше часа назад, но на той стороне, конечно же, понимали, что задержки возможны.

Инструктор, обучавший нас работе с радиостанцией, не очень верил в то, что мы с первого раза все запомним, и в ящике с рацией имелась инструкция. Мне она, естественно была не нужна, но Игнатову могла и пригодиться.

Сначала я занялся антенной. Раскрутив небольшую «кошку», я забросил ее на самое высокое дерево и через блок вытянул суставчатый антенный провод на максимальную высоту. В принципе, расстояние до гаубичных батарей было не слишком большим, а радиус действия рации позволял рассчитывать на достаточно надежную связь, и я надеялся, что мне не придется заморачиваться с тонкой настройкой антенны путем беготни с ней по всему острову и закидывания ее на каждое дерево и кустик. Хотя, кто знает – с этой техникой, да в таких погодных условиях…

Я как чувствовал…. Вскрыв ящик с рацией, я громко выругался на родном языке. Не знаю уж, при каком ударе о камни нашего плавсредства мы сумели повредить упаковку, но вода проникла внутрь, причем в изрядном количестве, и теперь сама рация и элементы питания буквально в ней плавали. Я растянул между деревьями плащ-палатку, чтобы на острове появилось хоть одно место, где сверху не льются потоки воды и быстро извлек содержимое ящика.

С оборудования текло и капало, но все же оно делалось для армии, и, по моим представлениям, не должно было выйти из строя мгновенно. Вопрос в том, как долго рация находилась в таком состоянии. Я Тщательно протер элементы питания и саму радиостанцию сухой одеждой, извлеченной из другого ящика, и приступил к сборке – присоединил довольно тяжелые электрические батареи, вставил штекер антенны в соответствующее гнездо и подключил фишки телефонной трубки.

С некоторым содроганием я перекинул тумблер питания в положение «вкл.» и ручкой установки волны выставил заранее оговоренную частоту. Переключатель режима установил в положение «радио» и к своему великому облегчению увидел, как загорелась неоновая лампочка настройки антенны. Пару секунд ничего не происходило, потом в прижатой к моему уху телефонной трубке раздался треск помех.

Я облегченно выдохнул, и прежде чем погрузиться в процесс настройки рации, посмотрел, как там мои товарищи. Щеглов и Никифоров находились там, где им и положено – на отбитом у противника острове. Они честно выполняли за немцев их работу по проводке караванов лодок через скрытый тьмой и дождем Днепр.

Игнатов все еще бултыхался в реке, но уже относительно бодро проявлял активность, и, похоже, остров он видел. Плыть ему оставалось еще метров семьдесят.

Вновь выбросив из головы все лишнее, я сосредоточился на работе с рацией, и через минуту услышал трубке свой позывной.

– …не слышу. «Саяны», вас не слышу. Прием!

Я переключился в режим передачи.

– «Урал», здесь «Саяны». Готов к работе. Прием!

Я повторил эту фразу несколько раз и вновь переключился в режим «радио». К своему удивлению, я услышал все тот же усталый голос связиста:

– …вас не слышу. «Саяны», вас не слышу…

Еще раз повторив всю процедуру, я влез в интерфейс ближайшего сателлита. Сигнала не было! Моя рация молчала, вернее, она выдавала сигнал столь слабый, что его не услышали бы и в километре от моего островка. Не знаю, кто здесь был виноват. Может быть, в штабе армии перестарались, выдав нам новейшую разработку отечественной радиотехнической промышленности. Все новейшее почти всегда имеет «детские болезни», и на одну из них мы, возможно, нарвались. А может, нам просто не повезло с этой водой, залившей оборудование, но теперь связи с батареей у меня не было, хотя… Я ведь не зря ставил себе задачу разобраться с режимами работы спутников. Не скажу, что сильно продвинулся в этом направлении, но кое-что освоить я все-таки смог. Риск, конечно, имелся, причем состоял он даже не в том, что я не смогу передать со спутника сигнал в штаб артполка, а в том, что меня раскусит Игнатов, который вот-вот выберется на берег острова. Тем не менее, другого выхода у меня все равно не оставалось…

* * *

– Ничего, товарищ подполковник, – радист виновато посмотрел на Цайтиуни, нервно расхаживавшего по блиндажу, – Не отвечают «Саяны». Уже полтора часа прошло с условленного времени.

– Продолжайте вызывать, – мрачно приказал подполковник и вышел под дождь.

Порывы ветра бросали в лицо командиру артполка потоки воды, но он словно бы их не замечал. Цайтиуни отлично понимал, что если Нагулин прав, и сейчас по мосту через Днепр неудержимой стальной гусеницей переползают на Кременчугский плацдарм танковые дивизии вермахта, то завтра здесь разверзнется ад, в котором его мощный, но медленный и неповоротливый полк, выдвинувшийся почти вплотную к передовой, не уцелеет ни при каком раскладе.

– Товарищ подполковник! – выкрик связиста пробился через деревянную дверь и сквозь шум ливня, – Товарищ подполковник! Есть связь! «Саяны» передают данные для стрельбы!

Цайтиуни ворвался в блиндаж. Радист лихорадочно записывал получаемые данные и тут же передавал их телефонистам, поддерживавшим непрерывную связь с расчетами тяжелых орудий. На позициях гаубиц особой мощности царила деловая суета. Замерзшие в отсыревшей одежде артиллеристы получили, наконец, установочные данные и сейчас плавно вращали маховики вертикальной и горизонтальной наводки, пытаясь в точности выполнить пожелания странного корректировщика, выдававшего установки для стрельбы в десятых долях минимальных делений шкал приборов наведения.

– Третье орудие к стрельбе готово! – доложил подполковнику телефонист, и тут же посыпались доклады от командиров остальных расчетов первого дивизиона.

По договоренности с разведчиками первый залп должны были дать только четыре гаубицы. Цайтиуни понимал, что с этого момента начнется обратный отсчет оставшегося времени жизни многих его людей. Орудия особой мощности вопреки всем тактическим наставлениям стояли всего в километре от передовой, и если сейчас открыть огонь, то они неизбежно попадут под ответный удар немецкой артиллерии. Тем не менее, как всякий опытный командир, подполковник Цайтиуни отлично знал, что такое приказ. Он сжал кулаки и тряхнул головой, прогоняя последние сомнения.

– Первый дивизион, залпом, огонь!

* * *

Я видел, как в ночной темноте полыхнули огнем стволы гаубиц, видел траектории снарядов, летевших к мосту и прогнозируемые места их падения. Не слишком точно, но, в целом, неплохо. Фугасный снаряд, даже не попав прямо в мост, способен наделать немало дел. Ударная волна, особенно в воде, сохраняет убойную силу на весьма приличном расстоянии. Спокойной жизни немцам на переправе осталось не более минуты.

Вой приближающихся снарядов разорвал сплошную пелену дождя. Четыре мощных взрыва подняли в воздух огромные столбы воды. Все попадания пришлись ниже по течению. Мост тряхнуло, он заскрипел и зашатался. Сбив хлипкое ограждение, в воду свалился грузовик, водитель которого не справился с управлением на ходящем ходуном мосту, но переправ устояла – немецкие саперы строили крепко.

– «Урал», здесь «Саяны». Хороший залп, но мост пока цел. Примите данные с учетом поправок.

Я диктовал в трубку цифры, а над моим ухом тяжело дышал Игнатов, выбравшийся, наконец, из воды и сейчас завороженно наблюдавший, как после моих слов примерно в километре от нашего островка льющие с неба потоки воды подсвечиваются сполохами мощных взрывов.

– Второй залп дали сразу два дивизиона и серия из восьми снарядов калибром двести три миллиметра накрыла мост с ползущей по нему техникой. Прямое попадание было только одно, и оно, безусловно, оказалось самым эффектным. Мост перестал существовать на стометровом отрезке. В воздух взлетели обломки грузовиков и артиллерийских орудий, разбитые в щепу доски настила и фрагменты понтонов. Разрушения усугубились вторичными взрывами боеприпасов, перевозившихся в кузовах грузовых машин. Огненным облаком вспухла автоцистерна с топливом, и вниз по течению поплыло огромное пылающее пятно.

Остальные снаряды тоже не пропали зря. Только два из них легли в стороне от моста, но тоже внесли посильный вклад в его разрушение, подняв мощную волну. Еще пять фугасов взорвались в непосредственной близости от переправы и ударные волны разорвали нитку моста во многих местах, сбрасывая в воду танки и тягачи, сминая хлипкие борта понтонов и отправляя отдельные уцелевшие фрагменты чуда саперной инженерии вермахта в неуправляемый дрейф вниз по течению.

– «Урал», здесь «Саяны». Есть накрытие! Мост уничтожен. Даю целеуказание для удара по местам сосредоточения противника. Примите новые установки для стрельбы. Товарищ подполковник, нужна максимальная скорострельность, беглый огонь!

Залповая стрельба прекратилась. Теперь каждая гаубица вела огонь по мере перезарядки. Тяжелые фугасные снаряды обрушивались на западный берег, где для переправы плотными походными колоннами выстроились танки и другая техника фон Клейста. Не хотел бы я сейчас там оказаться. Немецкие командиры стремились как можно быстрее покинуть ставшую ловушкой предмостную территорию, но техника стояла плотно, видимость была отвратительной, а разбитые и перевернутые мощными взрывами танки, тягачи и орудия мешали маневрированию уцелевшей техники. А сверху с наводящим ужас воем обрушивались все новые русские снаряды, каждый из которых производил в рядах немцев настоящее опустошение.

К сожалению, бесконечно такое безнаказанное избиение противника длиться не могло.

– «Урал», здесь «Саяны». Срочно меняйте позиции, сейчас немцы начнут контрбатарейную борьбу. Все цели поражены. Отбой! Мы сворачиваем операцию. Спасибо за отличную стрельбу!

– Понял вас «Саяны», – вместо радиста я услышал в трубке голос подполковника Цайтиуни, – вы тоже там не задерживайтесь. Жду в гости по возвращении.

* * *

Цайтиуни вновь не находил себе места. Да, отстрелялись они, судя по всему, хорошо, даже отлично, но подполковник четко сознавал всю уязвимость позиций своих гаубиц. Сейчас они находились в зоне досягаемости немецкой полевой артиллерии, которую противник уже успел сосредоточить на плацдарме в достаточном количестве, и командир артполка ждал, что они вот-вот отроют огонь по данным звуковой разведки. Его гаубицы «засветились» по полной программе, так что теперь следовало ожидать адекватного ответа.

Однако первыми заговорили совсем не немецкие орудия, а гаубицы артполка трехсотой дивизии. Куда они посылали свои снаряды, Цайтиуни искренне не понимал, но немцы начали отвечать, причем в основном не по позициям его полка, а по орудиям полковника Кузнецова.

«Коминтерны», надрывая двигатели и трансмиссии, вытягивали из окопов тяжеленные Б-4, и с удручающе низкой скоростью десять-двенадцать километров в час тянули их в тыл, подальше от опасной и непредсказуемой передовой.

Немецкие снаряды начали рваться на оставленных дивизионами позициях лишь спустя несколько минут, когда гаубицы и расчеты уже их покинули. Десяток легких ранений случайными осколками можно было считать большой удачей при таком гиблом раскладе, и Цайтиуни в очередной раз покачал головой, удивляясь тому, как вовремя младший лейтенант Нагулин свернул операцию, дав возможность его полку выскользнуть из-под ответного удара. Да и огонь артиллерии трехсотой дивизии тоже явно не был случайным. Значит, план разведчиков предусматривал и это, а в том, что составление этого плана не обошлось без вездесущего младшего лейтенанта, Цайтиуни почему-то совершенно не сомневался.

Глава 7

– Товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга, – старший лейтенант Клинкин вытянулся перед начальником особого отдела фронта, – в штабе трехсотой дивизии мне сообщили, что младший лейтенант Нагулин вчера вечером ушел на задание в тыл противника вместе с капитаном Щегловым и еще двумя разведчиками. Они должны были обнаружить немецкую переправу и навести на нее огонь тяжелых гаубиц артполка РГК.

– Следовало ожидать, – с досадой в голосе ответил Михеев, – Не сидится ему на месте, впрочем, как и его командиру. Результаты рейда известны?

– В трехсотой дивизии ничего не знают – разведчики пока не вернулись, но по информации из артполка подполковника Цайтиуни, дивизионы Б-4 ночью вели огонь по целям, обнаруженным разведчиками. Корректировщиком выступал Нагулин, как и предусматривал план операции. По его словам немцы действительно построили понтонный мост и гнали через него на плацдарм танки и другую технику. Опять же, по словам Нагулина, мост удалось уничтожить, а потом он перенес огонь гаубиц на западный берег, где противник сосредоточил войска для переправы. Сейчас раннее утро, и никакого подтверждения результативности работы артиллерии пока нет, но погода улучшается, и, возможно, через несколько часов мы сможем провести авиаразведку…

Доклад Клинкина прервал резкий зуммер одного из, установленных на рабочем столе телефонов.

– Михеев, – резко бросил в трубку начальник особого отдела.

С минуту он молча слушал, прижав трубку к уху.

– Данные проверены?… При появлении новой информации докладывайте немедленно.

Михеев положил трубку на рычаг и посмотрел в глаза подчиненному.

– Пришел доклад из штаба дивизии Южного фронта, занимающей оборону по берегу Днепра ниже Кременчугского плацдарма. Они наблюдают плывущие по течению многочисленные деревянные обломки и трупы в немецкой форме. Интересуются, что, собственно, произошло, и ждать ли им резкого изменения обстановки.

– Значит, правда…

– Вот что, старший лейтенант, – лицо Михеева выражало крайнюю обеспокоенность, – прямо сейчас ты отправляешься в трехсотую дивизию, и как только разведчики вернутся, немедленно забираешь Нагулина и его командира и доставляешь их ко мне. Немедленно, тебе все ясно?!

– Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга! Разрешите выполнять?

– Стой! Возьмешь с собой взвод бойцов НКВД, – слегка успокаиваясь, добавил Михеев, – Только это не конвой, так разведчикам и скажи, а охрана. Они – носители крайне важной информации, которая должна быть во что бы то ни стало получена штабом фронта.

* * *

Как мы и договаривались, Щеглов и Никифоров покинули свой остров через десять минут после того, как Б-4 открыли огонь. Сейчас они уже преодолели две трети пути, но, похоже, сбились с верного направления, сильно отклонившись к восточному берегу. Если я хотел успеть их перехватить, действовать следовало немедленно.

– Игорь, ты как? – повернулся я к Игнатову, – Плыть сможешь?

– Смогу, но не слишком долго. Я так не выкладывался, даже когда мы от немцев в Уманском котле уходили.

– Сворачивай рацию, а я пойду наших высматривать. Возможно даже сплавать за ними придется – не найдут они остров в этом киселе.

– Ты-то сам, как ориентируешься в полной темноте и в шуме дождя, товарищ младший лейтенант?

– Я чувствую правильное направление. Словами это трудно объяснить, но тайга таким вещам учит неплохо, особенно когда с раннего детства от этого зависит твоя жизнь, – ответил я, уже шагая к берегу.

Разведчики промахнулись метров на двести. Дождь все еще лил, и шансов рассмотреть берег у них не было. Однако чувство пройденного расстояния и у Щеглова, и у Никифорова развито было неплохо, и, видимо, они понимали, что рискуют проплыть мимо цели.

Едва слышный птичий крик донесся до меня справа, оттуда, где вычислитель рисовал отметки разведчиков, и я, не задумываясь, нырнул в воду – теперь мне не требовалось объяснять товарищам, как я их нашел.

За последние полчаса мой организм успел неплохо восстановиться, и до разведчиков я доплыл достаточно быстро. Щеглов и Никифоров старались держаться на месте, чтобы течение не протащило их мимо острова, и я еще дважды слышал, как младший сержант подавал условный сигнал.

Радоваться моему появлению у них, похоже, сил уже не осталось. Щеглов лишь поднял приветственно руку, и река тут же отыграла у него пару метров, снеся капитана ниже по течению.

Хорошо, что у нас оставался небольшой запас расстояния до острова – разведчики перестраховались и остановились, немного не доплыв до цели, так что теперь нам не нужно было двигаться строго поперек течения.

Однако спокойно вернуться на остров нам не дали. Сразу после удара гаубиц Цайтиуни на обоих берегах Днепра, да и на самой реке, поднялась нездоровая суета, что и понятно, но если в первые минуты она скорее напоминала хаос, то теперь паника почти улеглась, и действия противника стали более осмысленными.

Кто-то из немцев с большими погонами быстро сообразил, что такая точность огня тяжелой артиллерии не могла быть достигнута без корректировщика, а значит, он все еще где-то здесь, совсем рядом с разрушенным мостом, ведь рассмотреть цель он мог только вплотную подобравшись к переправе.

Упускать виновника столь тяжелых потерь немцы не собирались, и теперь по реке носились их штурмовые лодки, пытаясь пробить тьму и струи дождя сильными фонарями, которые скорее можно было назвать небольшими прожекторами.

Немецкий штурмовой бот Sturmboot 39 – открытая деревянная лодка с подвесным мотором «Maybach» мощностью 30 л.с. Развивал скорость до 30 км/ч и предназначался для разведки и форсирования рек. Длина – 7 м; ширина – 1,5 м; грузоподъемность – 1700 кг.

Одна из таких лодок прошла между нами и островом. В нашу сторону немцы не смотрели. Они мазнули лучом света по мокрому кустарнику и немногочисленным деревьям, ничего, похоже, толком не рассмотрев, но приближаться к берегу не стали, видимо, опасаясь наскочить на камни. Плот они то ли не заметили, то ли в темноте приняли-таки за корягу, которую он старательно из себя изображал, тем более что ящики я перетащил на остров, и они больше не демаскировали наше плавсредство.

Мы, не сговариваясь, нырнули, а когда шум мотора стал стихать, поплыли еще быстрее, хотя раньше мне казалось, что разведчики и так движутся на пределе своих возможностей. То, что сейчас немцы прошли мимо острова, совершенно не означало, что в ближайшее время они не займутся им вплотную. Скорее, наоборот.

Игнатов ждал нас на берегу. Немецкая лодка заставила понервничать и его, но к тому моменту, как мы выбрались из воды, он уже свернул рацию и мой навес из плащ-палатки.

До рассвета оставалось еще около трех часов, но по изменившейся обстановке было понятно, что уйти тем же способом, которым мы проникли в немецкий тыл, нам не позволят.

– Надо уходить вплавь, причем без плота, – принял решение Щеглов, – так будет быстрее, и в любой момент мы можем нырнуть, чтобы пропустить немецкую лодку. Все снаряжение придется бросить. Берем только личное оружие, остальное топим в реке. Вопросы есть?

Решение казалось разумным. Наверное, в этой обстановке оно могло считаться единственно верным. Глупо было бы надеяться, что нам дадут отсидеться на острове. Приплывут, высадятся и возьмут тепленькими. Имелась, правда, в плане Щеглова одна очень неприятная уязвимость. Дождь начинал стихать, и я точно знал, что минут через сорок он сначала превратится в мелкую водяную пыль, а потом и совсем иссякнет. Видимость резко улучшится, и, судя по количеству плавсредств, брошенных на наши поиски, кто-нибудь из немцев нас обязательно заметит.

– Товарищ капитан, до рассвета мы не успеем добраться до наших. Если бы нам не мешали, шанс был бы неплохим, но дождь скоро закончится, и нам придется терять очень много времени на игру в прятки с немецкими «штурмботами», а как только рассветет, ситуация станет совсем безнадежной.

– И что ты предлагаешь, младший лейтенант? – подумав пару секунд над моими словами, спросил Щеглов.

– Сейчас немцы не только ищут нас, но и вылавливают из воды тех, кто не погиб при разрушении моста. Думаю, я смогу изобразить одного из таких счастливчиков, только нам нужна именно штурмовая лодка, а не весельная лоханка, на которой далеко не уйдешь.

– У нас нет немецкой формы, чтобы устроить такой маскарад, – возразил капитан, но было видно, что идея пришлась ему по вкусу.

Судя по азартному блеску в глазах Никифорова, ему тоже больше нравилась перспектива вырваться из мышеловки на быстрой лодке, а не плыть много часов по течению, рискуя в любой момент оказаться беспомощным перед вооруженным до зубов противником. Только Игнатов выглядел задумчивым, и отреагировал на мое предложение довольно вяло, но в тот момент я счел это следствием сильной усталости.

– Будет у нас форма, – заверил я командира, – на начальном этапе можно воспользоваться вашим планом, товарищ капитан, только весь путь вплавь нам преодолевать не потребуется – достаточно добраться до довольно крупного острова немного ниже моста. К его берегу наверняка прибило много интересного, включая тела погибших солдат противника и обломки понтонов.

Для Щеглова мои слова выглядели предположением, но я-то точно знал, что все необходимое для реализации моей очередной авантюры на этом острове имеется. Правда, и немцы не обошли его своим вниманием – очень уж удобным выглядел он для размещения корректировщика. Но сейчас, тщательно прочесав остров, солдаты противника погрузились в лодки и отчалили по каким-то своим делам, оставив на всякий случай пару наблюдателей.

– Хорошо, – согласился капитан, – проверим твой остров, все равно он, считай, по пути. Если ничего не найдем – продолжим действовать по изначальному плану. Начали! Игнатов, Никифоров, все лишнее – в воду!

* * *

– Боюсь, Эрих, я не смогу дать тебе больше времени на восстановление, – лицо полковника Рихтенгдена не выражало ничего хорошего, – Я доложил наверх о твоих выводах из наблюдений за действиями русского стрелка. Не могу сказать, что там остались довольны результатом, но на какое-то время грозу от твоей головы удалось отвести.

– Что-то случилось, Генрих? – майор Шлиман внимательно посмотрел на друга детства. Такое выражение всегда возникало на лице Рихтенгдена, когда его, мягко говоря, не радовало то, о чем ему предстояло рассказывать. Кислое было выражение.

– Случилось. И это заставило герра генерала пересмотреть отношение к результатам твоей последней операции. Теперь в руководстве Абвера считают, что в той ситуации ты сделал все, что мог, и даже немного больше. Никто на твоем месте не справился бы лучше – ты ведь уже, практически, держал русского стрелка в руках, и лишь приказ попытаться взять его живым не позволил тебе закрыть этот вопрос раз и навсегда.

– Я рад проявлению завидной ясности мысли в головах наших начальников, – усмехнулся Шлиман, – но, боюсь, Генрих, то, что ты мне сейчас расскажешь, заставит меня думать, что лучше бы все оставалось так, как было.

– Ты как всегда прав, Эрих. Сегодня ночью тяжелая артиллерия русских разнесла в пыль понтонную переправу через Днепр, по которой на плацдарм в районе Кременчуга переправлялись танковые и моторизованные дивизии Эвальда фон Клейста.

– Большие потери?

– Весьма чувствительные даже в масштабах всей танковой группы. Ущерб еще не подсчитан полностью, но уже ясно, что потеряно больше сотни танков, многие десятки артиллерийских орудий, немало другой техники и около тысячи человек личного состава.

– Разве мост, даже очень большой, может вместить столько людей и техники? – удивился Шлиман.

– Сразу после разрушения переправы русские гаубицы перенесли огонь на предмостную территорию, где в полной готовности к маршу сосредоточились колонны наших войск.

– Весьма неприятно, – Шлиман задумался, – но, Генрих, будь так добр, объясни, почему, получив это известие, ты поспешил именно ко мне? Сейчас ведь еще утро, хоть и позднее, и, похоже, я один из первых, кого ты известил о случившемся.

– Два часа назад в кабинете герра генерала я почти слово в слово задавал этот же вопрос, – невесело усмехнулся Рихтенгден.

– Русский стрелок? Но ведь…

– Да, Эрих. Оружие другое, но симптомы все те же – невероятная, просто невозможная, точность стрельбы. Мост это не все. Вчера днем одиночная тяжелая гаубица русских выпустила два снаряда по полевому складу боеприпасов сто двадцать пятой пехотной дивизии. Первый из них лег в сотне метров от цели, причинив лишь небольшие разрушения, зато второй уничтожил склад прямым попаданием. Похоже, это была лишь проба сил. Ночью понтонный мост также был накрыт со второго залпа, а после переноса огня на берег практически все снаряды ложились с минимальными отклонениями.

– Корректировщик?

– Несомненно. Но я говорил со специалистами, и все они в один голос твердят, что такого быть не может. При стрельбе тяжелыми снарядами на максимальную дальность большое рассеяние неизбежно. Невозможно учесть все факторы – ветер на всей траектории полета снаряда, износ стволов, заводские дефекты при изготовлении боеприпасов, отклонения в массе и качестве пороховых зарядов… Все это влияет на точность, и чем выше дальность, тем сильнее ожидаемое отклонение. Никакой корректировщик, даже очень хороший и опытный, не сможет обеспечить столь убийственную точность при такой дальности.

– Никакой ОБЫЧНЫЙ корректировщик, – негромко произнес Щлиман, – Да, теперь я понимаю…

– Сразу после русского удара командованием первой танковой группы были приняты меры по поиску и захвату русского корректировщика или, что скорее, рейдовой группы, доставившей его на позицию. На момент моего отъезда доклада об успехе этих действий не поступало.

– Если мы имеем дело именно с тем, о ком думаем, то, скорее всего, и не поступит, – кивнул Шлиман. – Не думаю, что люди фон Клейста готовы к тому, с чем им предстоит столкнуться.

– Я тоже так думаю, Эрих, – кивнул полковник, – и герр Генерал смотрит на ситуацию с такой же точки зрения. Собирайтесь, майор. Ваша временная абвергруппа восстановлена, а ваши полномочия расширены, хотя, казалось бы, уже некуда. Русский стрелок больше не нужен нам живым. Уничтожьте его, причем как можно скорее – он обходится Рейху слишком дорого.

– Все настолько плохо, герр оберст? – задал вопрос Шлиман, уже начавший собираться в дорогу.

– Первая танковая группа потеряла почти десять процентов техники, но это не самое страшное. Уничтожен мост, для создания которого мы выжали все соки из саперных частей группы армий Центр, и даже залезли в карман их южных соседей. Теперь придется переправляться паромами, а это время. Боюсь, русский Юго-Западный фронт сможет избежать окружения, а это значит, что когда мы ударим на Москву, с юга над нашим флангом будут нависать пять советских армий.

– На какие ресурсы я могу рассчитывать?

– Найди его, Эрих. На все время операции ты получишь спецроту связи с радиостанцией большой мощности и всегда сможешь связаться со мной, где бы ты ни находился. Потребуешь поддержку пехоты – будет тебе пехота. Скажешь, что нужны танки – будут танки. Столько, сколько надо. Про люфтваффе я вообще молчу – твои заявки будут иметь высший приоритет. Но нужен результат, майор. Быстрый и однозначный результат!

– Будет результат, герр оберст. Убить врага проще, чем его поймать, да меня и самого первый вариант устраивает куда больше второго. Я готов, Генрих. Мы можем ехать.

* * *

Остров мы покинули минут через десять, по возможности ликвидировав следы своего присутствия. Плот развалили на бревна и столкнули в воду, после чего погрузились в нее и сами.

До места, где раньше находился немецкий мост, мы добрались минут через двадцать. Могли бы и быстрее, но несколько раз приходилось нырять, пропуская, проносившиеся рядом немецкие лодки. Мы старались двигаться быстро, но такой гонки, как на пути сюда, все-таки не устраивали. Разведчики держались неплохо, даже Игнатов, так еще до конца и не восстановивший силы. Ну и конечно нам помогало течение, на чем и был построен изначальный расчет.

Обломки моста, масляные пятна и тела погибших река уже унесла ниже по течению. Задержаться они могли только на северных берегах больших и малых островов, к одному из которых мы и направлялись.

Темень все еще стояла практически непроглядная, но дождь лил уже вполсилы, прозрачно намекая на то, что времени у нас остается все меньше. Нужный остров мы нашли, когда с неба сыпалась лишь мелкая морось. Немцы, оставленные здесь в качестве наблюдателей, чувствовали себя не слишком уверенно, и несли службу без должного рвения, выбрав себе позицию довольно далеко от берега. Думаю, их выбор был инстинктивным. Кому понравится такое соседство, как мертвые тела боевых товарищей, принесенные течением реки? К тому же весь узкий пляж был изрядно залит мазутом и топливом из рухнувших в воду автомашин, танков и другой техники.

Работа нам предстояла крайне неприятная, но на войне вообще трудно остаться чистеньким, и смерь всегда ходит где-то рядом. Снимать мокрую форму с мертвых врагов и потом в нее облачаться было противно, но разведчики действовали быстро и без ненужных эмоций. Возможно, подобный опыт у них уже имелся, а вот меня эта процедура равнодушным не оставила, хоть виду я и не подал. Так или иначе, с этой частью плана мы справились, для большей достоверности вымазав лица мазутом.

Нам удалось найти и оттолкнуть от берега довольно крупный обломок деревянного понтона, и, осторожно обогнув остров, мы начали неспешный сплав вниз по течению.

Нужный момент представился примерно через полчаса. Очередная штурмовая лодка приблизилась к нам на расстояние, достаточное, чтобы немцы могли расслышать мой крик сквозь рев мотора и увидеть в луче мощного фонаря обломок понтона, вцепившись в который мы держались на воде.

– Мы здесь! Помогите! – кричал я по-немецки, – у нас раненые!

Лодка резко изменила курс и сбросила скорость. Видимо, мы были далеко не первыми, кого в эту ночь выловил из Днепра экипаж «штурмбота». Во всяком случае, действовали немцы привычно и слаженно. Тем не менее, до последнего момента солдаты не расслаблялись, и пулеметчик, расположившийся в носу лодки, держал нас под прицелом.

Лишь увидев нашу форму и испачканные лица, немцы немного снизили градус напряжения.

– Назовитесь! – потребовал невысокий фельдфебель, управлявший лодкой.

– Ефрейтор Нойманн, саперный батальон шестнадцатой танковой дивизии, – быстро ответил я. Со мной рядовые Шварц, Циммерман и Браун. Все трое ранены – сильные ушибы и переломы. Ударная волна от взрыва русского снаряда приложила их о понтон и сбросила в воду. Мне повезло больше – я упал с моста раньше, после первой серии взрывов.

– Кто ваш командир?

– Майор Крюгер, – к этому вопросу я подготовился заранее.

– Фельдфебель обернулся к одному из рядовых, и тот кивнул, подтверждая мои слова. Возможно, у него были знакомые в этом батальоне, и он знал, кто там командует.

Все время, пока шел этот экспресс-допрос, немцы держались метрах в двадцати от нас, переведя мотор на холостые обороты. Фельдфебель колебался. Что-то вызывало у него беспокойство, но, с другой стороны, мой хороший немецкий, наша форма, легко узнаваемый обломок понтона и правильные ответы на вопросы говорили в нашу пользу.

Мотор застучал чуть сильнее, и лодка двинулась к нам. Пулеметчик и двое солдат больше не смотрели на нас, как на потенциальных врагов, и их оружие было направлено куда-то в сторону, но лицо командира «штурмбота» все еще сохраняло напряжение.

Наконец, немец понял, что не давало ему покоя. Мотор вновь заработал на холостых, а фельдфебель потянулся к своему автомату.

– Русские уничтожили мост почти час назад! Вас должно было снести гораздо ниже по течению. Рядовые! – немец обратился к моим товарищам, явно желая услышать их ответы на немецком, – назовите себя и фамилии ротных командиров.

Я не стал поверять качество знания разведчиками языка противника. Возможно, капитан Щеглов и понял вопрос, но ответить без акцента он бы точно не смог, ну а на сержантов в этом деле вообще никакой надежды не было.

Пулеметчик и рядовые не сразу оценили изменение обстановки, а лодка, тем временем, приблизилась к нам почти вплотную. Сообрази фельдфебель чуть раньше, и нам было бы гораздо сложнее. Командир «шутрмбота» попытался в последний момент отвернуть в сторону, но сделал только хуже, развернувшись к нам бортом.

Вместо ответа в немцев полетели ножи. Цели мы распределили сразу, как только увидели лодку, так что теперь каждый знал, какого врага ему следует уничтожить. Фельдфебель выпустил рукоять управления мотором и, не издав ни звука, сполз на дно лодки с ножом в сердце, но на этом наша удача закончилась. Разведчики не имели опыта метания ножей из воды. Конечно, некоторое подспорье в этом деле им обеспечивал обломок понтона, на который можно было хоть как-то опереться, но все равно точность их бросков оставляла желать лучшего.

Капитан взял на себя пулеметчика и даже смог поразить цель, но нож попал немцу в плечо, и ефрейтор громко закричал, завалившись назад, и скрывшись от нас на дне лодки. Рядовые среагировать не успели, но Игнатов промахнулся, а Никифоров нанес врагу болезненную рану, порвав ему кожу на щеке, но тоже не смог убить своего противника.

Чего-то подобного я опасался и был готов к тому, что разведчиков придется подстраховывать. Немец, раненый Никифоровым, уже поднимал винтовку, когда мой второй нож пробил ему грудь. Рядовой захрипел, выронил оружие и с плеском упал за борт, однако теперь я не видел еще одного немца, за которого отвечал Игнатов.

Пулеметчик на дне лодки продолжал оглашать окрестности громкими воплями. Над бортом лодки показался ствол MP-40, и ночную тишину прорезала длинная очередь. Похоже, это был тот самый рядовой, быстро исчезнувший из моего поля зрения. Немец нас не видел, и пытался стрелять в то место, где мы находились в момент начала атаки, но попасть он не мог никак – сейчас мы были уже гораздо ближе к лодке. Я схватил автомат за ствол и резко дернул его на себя. Пальцы обожгло болью – ствол раскалился от стрельбы. В тот момент мне было, мягко говоря, не до таких мелочей. Я ухватился за борт и буквально впрыгнул в лодку, стараясь сместиться ближе к корме на случай, если кто-то из противников успеет дотянуться до оружия и попытается в меня выстрелить.

Выстрел действительно прозвучал, но целью, похоже, был не я. «Мой» немец, лишившийся своего автомата, лежал на дне штурмбота с дикими от страха глазами и не пытался оказывать сопротивление. Стрелял пулеметчик. Он больше не кричал. Его правая рука висела плетью, а в левой ефрейтор сжимал пистолет. В кого он стрелял, я не понял, но прямо сейчас противник разворачивал свое оружие в мою сторону, и с этим срочно следовало что-то делать. Руки мои были пусты, а дотянуться до поясных ножен я не успевал. Нас разделяло около двух метров и даже с моей скоростью я вряд ли мог рассчитывать на успех, попытавшись прыгнуть на противника. Выход требовалось найти мгновенно, и я решил повторить прием, невольно примененный при захвате лодки гауптмана в прошлом рейде. Вместо того, чтобы напасть на пулеметчика, я сначала запрыгнул на борт лодки, сильно оттолкнувшись от него обеими ногами. Фокус заключался в том, чтобы сделать это ровно в тот момент, когда палец немца начнет давить на спусковой крючок. «Штурмбот» резко накренился, и немца мотнуло в сторону. Грохнул выстрел, но пуля прошла далеко в стороне от цели, а я уже распластался в прыжке, и второго шанса у пулеметчика не оказалось.

Лодка дернулась еще раз, и когда я отвернулся от мертвого врага, вырвав из его руки пистолет, последний оставшийся в живых немец продолжал лежать на дне лодки, с ужасом глядя на истекающего водой Игнатова, державшего нож у его горла.

– Нагулин, помоги! – Услышал я из воды голос Никифорова, – Командир ранен.

Мы аккуратно втащили капитана в лодку. Щеглов был без сознания, а его лицо обильно заливала кровь, смешанная с водой, стекавшей с мокрых волос.

Сначала мне показалось, что капитан мертв, но, положив руку ему на шею, я не только почувствовал слабую пульсацию, но и получил от вычислителя эксперсс-отчет о состоянии разведчика.

– Жить будет, – успокоил я товарищей, – Сильное сотрясение мозга, но кости черепа, похоже, не проломлены. Хорошая у командира реакция – успел, видимо, голову пригнуть. Пуля по касательной прошла. Его как дубиной ударило.

На лице Никифорова явственно проступило облегчение.

– Лодкой управлять умеешь? – повернулся я к немцу.

– Яволь, – дрожащим голосом ответил рядовой и часто-часто закивал головой, – прошу, не убивайте меня, я сделаю все, что скажете. Я могу быть полезным. Я знаю районы поиска других «штурмботов» и могу вывести вас отсюда. Герр офицер, у меня дети, семья в Вене. Я австриец, это не мой война…

– Заводи мотор! – прервал я пленного, – Если все сделаешь, как надо, будет тебе твоя Вена, после нашей победы.

Глава 8

К стрельбе посреди реки немцы на обоих берегах Днепра отнеслись крайне болезненно. В наши планы устраивать такие шумовые эффекты совершенно не входило, но что получилось, то получилось, и теперь приходилось действовать в новых обстоятельствах.

Мотор взревел на полных оборотах, и «штурмбот» довольно бодро начал набирать скорость. Прожектор в процессе захвата лодки бесследно сгинул за бортом, но в сложившейся ситуации это, пожалуй, было даже к лучшему. Немец, правда, ощутимо нервничал, ведя лодку на полном ходу и ничего толком не видя впереди. Убедившись, что в управлении нашим трофеем нет ничего особо сложного, я сам сел к мотору и приказал Игнатову связать пленного и присматривать за ним.

Пока немцы не разобрались, что произошло, мы стремились успеть проскочить как можно дальше вниз по течению. К сожалению, соображали враги довольно быстро, и нам наперерез вышли сразу две штурмовые лодки. Противник нас пока не видел, но примерно представлял, где мы находимся. Кто и в кого стрелял, немцы не знали и вести огонь наугад не решались, но расстояние между нами и «штурмботами» быстро сокращалось, и если мы хотели двигаться дальше, нам нужно было от них избавиться.

– Младший сержант, смени меня! Правь прямо и никуда не дергайся.

Никифоров занял место у мотора, а я перебрался на нос лодки, где Игнатов уже готовил к бою пулемет.

Я открыл огонь, когда до вражеских лодок оставалось метров двести. Моей первой целью стал мотор ближайшего к нам противника. Если бы лодка шла на нас в лоб, приподнятый нос скрывал бы от меня рулевого, но немцы стремились пересечь наш курс, и уязвимый бензиновый двигатель находился на линии огня.

Темноту прорезала яркая вспышка. «Штурмбот» резко потерял скорость, осел на нос, и его горящим костром понесло вниз по течению. Уцелевшие члены экипажа немедленно попрыгали в воду, чтобы сбить с себя пламя.

Одним противником стало меньше, зато теперь мы полностью себя раскрыли. С носа второй лодки ударил пулемет, и несколько пуль просвистели в опасной близости от нас.

Я перенес огонь на новую цель. Стрелять по ней было менее удобно – рулевой успел развернуть нос лодки на нас, и мотора я теперь не видел. Тем не менее, борта «штурмбота» не могли служить надежной защитой от пуль, и пулемет противника умолк после первой же моей очереди. Перед немцами встал неприятный выбор. Продолжать атаку, лишившись своего главного оружия, было глупо, но при попытке сменить курс они рисковали повторить судьбу первой лодки, подставив под мой огонь мотор.

Наверное, командир «штурмбота» все же решил, что точное попадание в двигатель его товарища было случайностью, и заложил резкий вираж, стремясь уйти со встречного курса. Еще один бензиновый костер вспыхнул посреди реки, но я бы не сказал, что наше положение при этом сильно улучшилось.

Видимо, уничтожение моста и расстрел штурмовых лодок очень сильно обидели гордых арийцев, и с берегов по нам открыло огонь все стреляющее железо, имевшееся у них в наличии. Темнота помогала нам недолго. Очень быстро она перестала быть плотной – осветительные ракеты и мины густо испятнали небо, и по нам начали бить прицельно.

Мы старались держаться ближе к середине Днепра. От каждого из берегов в разные моменты нас отделяло от пятисот до семисот метров – далековато для стрелкового оружия, но все равно не сахар, особенно если его применять массированно, что немцы и делали. Однако винтовочным и пулеметным огнем противник не ограничивался. Столбы воды от разрывов мин и снарядов вставали в неприятной близости от нас. Я отобрал у Никифорова рукоять управления мотором и бросал трофейный «штурмбот» в виражи, стараясь сбить немцам прицел.

Пока нас спасала скорость и все-таки не слишком хорошая видимость. Еще нам на руку играло то, что немцы на берегах не успевали толком пристреляться – мы слишком быстро проскакивали мимо.

Игнатов попытался было отвечать огнем из пулемета, но я приказал ему прекратить огонь. Давать немцам дополнительную подсветку цели вспышками выстрелов не стоило, да и патроны нам могли еще пригодиться.

Иногда нам удавалось прикрываться от берегов островами, но это давало лишь короткие передышки. В двух километрах впереди Днепр немного сужался, и островов на этом участке не было. Именно здесь немцы готовились нас остановить. Связь у противника работала неплохо, даже несмотря на то, что сразу после удара по мосту я с помощью спутников заглушил весь радиоэфир в районе Кременчугского плацдарма. Однако проводная связь у немцев тоже имелась, причем, похоже, ее сеть была весьма разветвленной.

Впереди нас с нетерпением ждали два десятка лодок, выстроившихся в линию поперек реки, а на оба берега немцы выкатили на прямую наводку скорострельные зенитные пушки FlaK 38, способные с семисот метров сделать из нашего «штурмбота» решето. Вот теперь мы действительно приплыли. На прорыв не было ни малейшего шанса – я просто не успею вывести из строя все опасные цели до того момента, как они откроют по нам убийственный огонь.

Перед сужением Днепр разливался почти на два километра в ширину, и десятки мелких и средних островов разбивали течение реки на множество проток разной ширины. Берега скрылись из виду, и это давало нам шанс.

– Впереди засада, – прокричал я Игнатову и Никифорову, – нам не пройти. Будем уходить на острова.

Не дожидаясь реакции товарищей на мои слова, я резко изменил курс и ввел «штурмбот» в узкую протоку. Лодка ткнулась в берег, но мотор я оставил работать на холостых оборотах.

– Быстро высаживайтесь! Я постараюсь отвлечь немцев и вернусь к вам вплавь.

– Товарищ младший лейтенант… – начал Игнатов.

– Выполнять! Нет времени на обсуждение приказов.

Никифоров уже подхватил пулемет и пихнул пленного немца, недвусмысленно указывая ему на берег. Игнатов секунду колебался, но потом тоже присоединился к разгрузке лодки. Все еще не пришедшего в сознание Щеглова аккуратно вынесли из «штурмбота» и уложили под защитой кустарника на немецкую плащ-палатку.

Я быстро проверил трофейный автомат, и приказал Никифорову оттолкнуть «штурмбот» от берега. Мотор вновь зарычал, и лодка бодро двинулась по протоке. Вокруг все еще было темно, но до рассвета оставалось уже совсем немного времени, а мне еще нужно было успеть разыграть перед немцами задуманный спектакль и потом как-то уйти самому.

Пустая лодка резво разгонялась по течению, выдавая почти тридцать пять километров в час. К засаде я вышел минут через пять. Немцы старались ничем себя не выдавать, и «люстр» в небе на наблюдалось. Стояла удивительная тишина, грубо разрываемая лишь ревом моего мотора, работавшего на полных оборотах. Противник, естественно, тоже прекрасно его слышал, и когда до линии лодок осталось метров пятьсот, в воздух взвились десятки осветительных ракет, и стало светло почти как днем.

– Русские диверсанты, сдавайтесь! – усиленный громкоговорителем голос разнесся над водой. – Сопротивление бесполезно! Вы под прицелом двадцати пулеметов и четырех скорострельных пушек.

В подтверждение этих слов с обоих берегов ударили зенитки, и росчерки трассирующих пуль скрестились над лодкой. Испытывать терпение противника дальше было неразумно. Я изобразил панику, дернув лодку вправо-влево, а потом заложил резкий разворот. Ручку газа я еще на подходе к засаде закрепил в максимальном положении, а теперь зафиксировал и сам мотор. Трофейный «штурмбот» уходил вверх по течению и через несколько секунд меня должны были начать убивать.

Позаимствованная у одного из убитых немцев граната на длинной ручке лежала рядом со мной в полностью готовом к применению состоянии – защитный колпачок отвинчен, шнур с фарфоровым кольцом на конце извлечен. Я дернул за шнур и услышал, как, воспламенившись, зашипел замедлитель. Бросив гранату к канистре с бензином, я подхватил автомат и перевалился через борт, одновременно выпуская из MP-40 длинную очередь. С берега уже били зенитки, и я даже успел услышать удары двадцатимиллиметровых снарядов, прошивавших борта лодки.

Я нырнул и проплыл под водой несколько метров, когда в унесшемся вперед «штурмботе» рванула граната. Меня слегка оглушило – взрыв произошел не в воде, но по ушам все равно дало изрядно. Я не удержался и использовал «взгляд сверху». В сочетании с канистрой бензина граната произвела весьма выразительный эффект. Лодка пылала, одновременно заваливаясь на корму и погружаясь в воду.

Теперь мне следовало немедленно покинуть опасный район – в том, что немцы не удовлетворятся картиной взорванного «штурмбота» и будут искать выживших, я ни секунды не сомневался.

Воздуха отчаянно не хватало, но я продолжал плыть под водой. Немцы выбрали отличное место для засады – ни одного островка, под прикрытием которого можно было бы незаметно вынырнуть и перевести дыхание. Пару раз совсем недалеко от меня проходили немецкие лодки, но рассмотреть что-либо под слоем темной воды солдатам противника не удавалось. На последних остатках воздуха в легких я доплыл до крупного деревянного обломка, бывшего когда-то частью настила понтонного моста с уцелевшим элементом ограждения в виде толстого бруса. Буквально минуту назад немцы тщательно осмотрели его и, не найдя ничего для себя интересного, отправились дальше, так что теперь у меня появилась возможность немного отдышаться, не опасаясь привлечь ненужное внимание.

Неожиданно поведение противника резко изменилось. Все «штурмботы», как по команде, рванули к берегу, освобождая середину реки. Видимо, на поиски выживших им было отведено определенное время, и теперь немцы собирались привести в исполнение следующую часть своего плана, которая, если я все правильно понял, должна была мне сильно не понравиться.

Я вновь нырнул и изо всех сил поплыл к восточному берегу, который был ближе и где я видел еще несколько крупных фрагментов разрушенной переправы, дрейфующих вниз по течению.

Я едва успел. Минометы открыли огонь с обоих берегов Днепра, и река на большой площади вздыбилась фонтанами выброшенной взрывами воды. Я в этот момент прятался за каким-то бревном, утыканным гвоздями и растопыренными во все стороны расщепленными досками. Находиться при таком обстреле под водой, мягко говоря, не рекомендовалось. Противник очень ответственно подошел к делу, и мне крупно повезло, что я оказался вне зоны обработки реки минометным огнем. На мое счастье немцы в своих расчетах не учитывали ту скорость, с которой я мог перемещаться под водой, иначе они не пожалели бы мин и расширили участок, по которому отработали минометчики.

Минуты через полторы обстрел прекратился, и стало ясно, что противник сворачивает операцию. Несколько «штурмботов» еще раз обследовали акваторию в районе засады, и ушли вверх по течению, а я оторвался от своего плавучего укрытия, тихо нырнул и поплыл вслед за ними. Мне предстояло преодолеть два километра, чтобы присоединиться к сержантам и капитану, чьи отметки успокаивающе светились на острове, где я их оставил.

Рассвет постепенно вступал в свои права. Где-то там, ниже Кременчугского плацдарма, на восточном берегу Днепра нас ждали заранее выехавшие туда бойцы из разведроты трехсотой дивизии. Увы, придется им возвращаться назад ни с чем – немцы отреагировали быстрее, чем мы предполагали, и надежно перекрыли нам этот путь отхода.

* * *

В особом отделе тридцать восьмой армии старший лейтенант Клинкин узнал, что в соответствии с планом операции разведчики должны были выйти к своим ниже Кременчугского плацдарма в полосе обороны Южного фронта. Сидеть на месте и ждать их возвращения он не стал и приказал своей небольшой колонне двигаться прямо туда.

На позиции, где люди из роты капитана Щеглова с раннего утра ждали возвращения разведчиков, Клинкин со взводом НКВД прибыл ближе к полудню. Настроение здесь у всех было нервное, если не сказать подавленное. Все видели, к каким последствиям привел ночной рейд – последствия эти недвусмысленно плыли по течению мимо передовых окопов – и с нетерпением ждали возвращения виновников тожества, но все сроки уже прошли, а разведчики так и не появились.

– Старший лейтенант, отойдем, – негромко позвал Клинкина майор, представившийся командиром разведроты сто шестьдесят девятой стрелковой дивизии, – ты ведь за разведчиками из тридцать восьмой армии прибыл?

– Допустим, – настороженно ответил Клинкин, которому этот майор начальником ни разу не являлся, и соваться в его дела, вроде как, был не должен.

– А ты, старший лейтенант, лицо попроще сделай, – усмехнулся майор, – мне твои секреты ни к чему, своих хватает. А вот полезной информацией поделиться могу, хотя, вообще-то, сообщать ее тебе я совершенно не обязан. Разведчикам из тридцать восьмой помочь хочу, если, конечно, это еще возможно. Большое дело люди сделали…

– Я вас слушаю, товарищ майор, – кивнул Клинкин, – извините…

– Пустое, – отмахнулся майор. – Сегодня ночью мои парни тоже ходили щупать немца за вымя, уж очень неспокойная обстановка на плацдарме. Это хоть и не наш участок, но совсем рядом, вот я группу и отправил вдоль нашего берега посмотреть, чем дышат фашистские сверхчеловеки. Далеко они не ушли – очень уж плотно немцы все прикрыли, но кое-что разведчики рассказали. Примерно за час до рассвета погода заметно улучшилась, и звуки вдоль реки стали разноситься достаточно далеко. Так вот, группа уже собиралась возвращаться, когда в нескольких километрах выше по течению раздалось несколько взрывов и некоторое время оттуда доносились звуки боя, причем стреляли не только винтовки и пулеметы, но и кое-что посолиднее, включая минометы и автоматические пушки. Потом все стихло, и дальше мои люди ждать не стали – приближался рассвет, и нужно было уходить.

– Думаете, наши пытались прорваться? – уточнил старший лейтенант.

– Думаю, не думаю… Это все угадайки, старший лейтенант. Я тебе факты рассказал, а ты уж сам решай, какие выводы из них делать.

* * *

– Тела найти удалось? – остановил Шлиман пространный доклад гауптмана, руководившего организацией засады на русских диверсантов.

– Нет, герр майор, вернее, тел-то как раз в районе поисков хватало, но все они в результате были опознаны, как солдаты и офицеры вермахта из состава шестнадцатой танковой дивизии, переходившей мост в момент удара русских гаубиц.

– Диверсанты могли быть одеты в нашу форму.

– Мы подошли к этому вопросу очень тщательно, герр майор. Тело считалось опознанным только в том случае, если находились свидетели, способные подтвердить личность погибшего.

– И что, удалось опознать всех?

– После взрыва захваченной диверсантами лодки мы обнаружили в районе засады шесть тел. Лейтенант, ефрейтор и четверо рядовых. На данный момент все они прошли полную процедуру опознания – это наши люди.

– Сколько человек находилось в «штурмботе» на момент его уничтожения?

– Я провел опрос экипажей лодок, перекрывавших русским дорогу, – замявшись на секунду, ответил гауптман, – и по его итогам так и не смог сделать однозначный вывод о количестве диверсантов. Была ночь… Осветительные ракеты дают яркий, но очень специфический свет. Когда ракет много, много и теней, освещенность все время меняется, сами источники света постоянно движутся…

– То есть никто ничего определенного сказать не смог?

– Члены экипажей лодок, вернее, большинство из них, видели одного или двоих, но все опрошенные ссылаются на плохую видимость и говорят, что могли ошибиться.

– Русские вели огонь по вашим людям, гауптман?

– Да, герр майор, одна очередь из MP-40 определенно была, но на таком расстоянии… В общем, попаданий противник не добился, и мы восприняли это, как жест отчаяния, а через несколько секунд «штурмбот» взорвался. Видимо, снаряд зенитки попал в мотор или в бак с бензином.

– Но ведь у экипажа захваченной штурмовой лодки был пулемет. Почему же диверсанты его не использовали?

– Возможно, у них закончились патроны к MG-34, – предположил гауптман, но в его голосе Шлиман не услышал уверенности, – до того, как выйти на нашу засаду они отбивались от других «штурмботов» и там, насколько я знаю, диверсанты пулемет использовали, причем весьма эффективно – две наши лодки сгорели.

– Сгорели? – напрягся Шлиман. Чутье охотника подсказывало майор, что перед ним след опасного хищника, но в этом еще следовало убедиться.

– Подробности мне неизвестны, герр майор, – кажется, гауптман был искренне огорчен тем, что ничем не может помочь прибывшему из Рейха майору, – Я слышал, что кто-то из экипажей этих «штурмботов» остался жив. Думаю, они смогут больше рассказать вам о том, как все произошло.

– Спасибо гауптман, сообщенные вами сведения были весьма полезны, – кивнул Шлиман и вернулся к своему автомобилю.

Найти пострадавших в ночном бою с русскими диверсантами оказалось несложно. Большинство из них получили ожоги разной степени тяжести, но в основном легкие – солдаты успели нырнуть в воду и сбить пламя. Далеко ехать Шлиману не пришлось – нужные ему люди находились в полевом госпитале в десяти километрах от западного берега Днепра.

– Мы двигались наперерез противнику, герр майор, – довольно твердым голосом доложил фельдфебель, половину лица которого закрывала противоожоговая повязка. – Было очень темно, и ориентировались мы, в основном по звуку их мотора. Со стороны восточного берега нам навстречу шел «штурмбот» обер-ефрейтора Шефера. Мы едва различали его, да и то лишь когда с берега запускали осветительные ракеты.

– Противника вы видели?

– Весьма смутно, герр майор. Во всяком случае, о прицельной стрельбе говорить было сложно, да мы поначалу и не знали, враг ли впереди.

– Русские открыли огонь первыми?

– Да, герр майор, причем им очень повезло. Первой же короткой очередью они попали в мотор лодки Шефера. Бензин немедленно вспыхнул…

– Я знаю, как это бывает, фельдфебель, – прервал Шлиман раненого, – не утруждайте себя этими деталями. Что произошло дальше?

– Я изменил курс, направив свой «штурмбот» прямо на лодку противника. Ефрейтор Кох открыл огонь из пулемета, но, почти сразу был убит ответным огнем русских. Второй номер получил ранение. В сложившейся ситуации я принял решение выйти из боя и отвернул вправо, к западному берегу реки. Дальше я помню плохо, герр майор. Вспышка, взрыв… Нам тоже разбило пулями мотор, и топливо воспламенилось.

– Достаточно, фельдфебель. Вы мне очень помогли. Думаю, в той ситуации вы действовали совершенно правильно и вряд ли могли что-то изменить, – Шлиман невесело усмехнулся, – Вам попался очень сложный противник и, судя по всему, вы еще легко отделались. Выздоравливайте и ни о чем не беспокойтесь.

Майор покинул госпиталь, продолжая прокручивать в голове услышанное.

– Обер-лейтенант, мне нужна связь с оберстом Рихтенгденом.

– Пять минут, герр майор, – четко ответил командир роты спецсвязи и действительно уложился в указанное время.

– Есть новости, Эрих? – услышал Шлиман в трубке знакомый голос.

– Это он, – коротко ответил майор, – все сходится. И он все еще здесь, в нашем ближнем тылу южнее Кременчуга. Скорее всего, скрывается вместе с группой из трех-пяти человек на одном из многочисленных островов. Мне нужны люди и техника, чтобы тщательно перетряхнуть тут все и, главное, перекрыть ему пути отхода. Людям фон Клейста удалось не выпустить русского стрелка из ловушки, и, учитывая все, что мы о нем знаем, это большая удача, дающая нам шанс, который нельзя упустить.

– Что именно и в каком количестве тебе необходимо?

– Прежде всего, я перекрою реку выше и ниже по течению – они могут снова попробовать уйти по воде. Нужны «штурмботы» с экипажами и автоматические пушки. Ну и минометы на берегах, конечно. Такой заслон уже показал себя эффективным, и я не буду ничего изобретать, разве что несколько его усилю.

– Это не проблема. Соответствующие части получат приказ немедленно. Что еще?

– Пехота и много лодок. Надо прочесать острова, оставляя на каждом достаточно людей, чтобы их невозможно было уничтожить без шума силами малой рейдовой группы. Кроме того, нужно прямо сейчас оцепить весь район поисков. Не исключено, что русские попытаются уйти в наш глубокий тыл и уже оттуда выйти к своим на другом участке фронта.

– Пехотного полка будет достаточно? – после небольшой паузы спросил Рихтенгден.

– Мало. Для оцепления и поиска на островах этого не хватит. Кроме того, нужен мобильный резерв, способный при необходимости автономно вести преследование. Моторизованный батальон, как в прошлый раз, я думаю, не понадобится, но рота мотопехоты на бронетранспортерах и взвод мотоциклистов будут в самый раз.

– Хорошо, Эрих, ты получишь два полка пехоты и усиленную моторизованную роту. Что по авиации и артиллерии?

– По ситуации. Прямо сейчас кроме десятка автоматических зениток ничего не нужно, а вот когда мы их обнаружим и начнем гнать…

– Понял тебя. Действуй, майор. Будем надеяться, что в этот раз все сложится удачнее.

* * *

– Ты понимаешь, что произошло, Лаврентий? Осознаешь, чего мы избежали? – верховный главнокомандующий сосредоточенно набивал трубку, периодически бросая взгляды на разложенные на столе для совещаний фотографии, доставленные авиаразведкой. – Выходит, Жуков и Буденный были правы, предлагая оставить Киев?

– Ну, Жуков предлагал лишь уйти с западного берега Днепра, – напомнил Сталину нарком внутренних дел, – а вот Буденный действительно предлагал вывести все войска из излучины Днепра и уплотнить фронт.

– Значит, зря мы его сместили с поста руководителя Юго-Западного направления? Чувствовал маршал своим кавалерийским чутьем, что противник готовит нам сюрприз.

– Но как? Как немцы смогли перебросить с юга целую танковую группу на такое расстояние за столь короткий срок, да еще и таким образом, чтобы наша разведка ничего не заметила? – Берия взял в руки одну из фотографий и внимательно всмотрелся в коробочки танков и грузовиков, плотно усеявших западный берег Днепра в районе Кременчуга. Большинство из них выглядели целыми, но далеко не все. У самого берега стояло множество разбитых и перевернутых машин источавших черный дым, частично застилавший изображение. Огромные воронки от взрывов тяжелых снарядов на снимке тоже отлично просматривались.

– С разведчиками мы еще побеседуем, – неторопливо произнес Сталин, делая первую затяжку. – Меня интересует, кто сделал вот это, – вождь кивнул на фотографии. Есть мнение, что этих людей необходимо наградить и продвинуть по службе. Как ты считаешь, Лаврентий?

– По линии моего наркомата докладывают, что план был инициативой снизу. С предложением провести ночной рейд и нанести удар по немецкой переправе выступил командир отдельной разведроты трехсотой дивизии капитан Щеглов.

– Откуда он получил информацию о том, что немцы собираются перебрасывать на плацдарм танки? Мы здесь, в ставке, этого не знали, а капитан Щеглов в трехсотой дивизии, оказывается, был в курсе.

– Он не знал, но подозрения были, причем обоснованные, раз ему удалось убедить сначала свое начальство, а потом и руководство тридцать восьмой армии. В предыдущем рейде на немецкий плацдарм группа Щеглова захватила языка, а один из его людей, младший лейтенант Нагулин, наблюдал многочисленные признаки подготовки к переправе тяжелой техники на восточный берег. Пленный эти выводы частично подтвердил. Для доклада в штаб фронта данных было все же недостаточно, и группу снова отправили в тыл врага, чтобы добыть более точные сведения и при необходимости корректировать огонь тяжелых гаубиц артполка подполковника Цайтиуни.

– И они обнаружили мост с танками… – задумчиво продолжил за Берию Сталин, – Про подполковника Цайтиуни я понял, а кто непосредственно на месте корректировал огонь нашей артиллерии? Капитан Щеглов?

– Нет, товарищ Сталин. Корректировщиком выступал младший лейтенант Нагулин. Его роль в этой операции до сих пор остается не до конца ясной. По некоторым данным план рейда и удара по немецкому мосту изначально предложил именно он, и он же выполнил наиболее сложную часть работы. Непосредственный участник событий подполковник Цайтиуни тоже отмечает особый вклад Нагулина в успех операции.

– Что значит «по некоторым данным», Лаврентий? У младшего лейтенанта Нагулина есть непосредственный начальник – капитан Щеглов. Что сказано в его отчете об операции?

– Такого отчета нет, товарищ Сталин. Разведчики с задания не вернулись, и их дальнейшая судьба неизвестна, но поставленную задачу, как мы можем видеть, они выполнили.

– Жаль, – верховный главнокомандующий сделал несколько неторопливых шагов по кабинету, – держите меня в курсе, товарищ Берия, если о капитане Щеглове и младшем лейтенанте Нагулине появятся новые сведения.

* * *

До острова, где меня ждали разведчики, я добрался, когда уже совсем рассвело. Все мы здорово вымотались за эту ночь. Щеглов и Никифоров спали, а Игнатов охранял их сон и приглядывал за пленным немцем, тоже дремавшим, привалившись к тонкому стволу дерева. Неплохие у человека нервы, нам ведь он теперь не нужен, и оставлять его в живых, вроде как, незачем, если не считать моего обещания, конечно.

– Как командир? – негромко поинтересовался я у Игнатова.

– Уснул недавно. Пришел в себя минут через двадцать после твоего ухода. Говорит, голова сильно болит и мутит, но утверждает, что отлежится и идти сможет. Ему действительно восстановиться надо, а днем нам все равно отсюда никуда не дернуться.

– Это точно, – согласился я с мнением старшего сержанта, – но с наступлением темноты надо будет немедленно уходить. Вряд ли немцы смогут выделить достаточно сил, чтобы прочесать весь этот речной архипелаг, да и заслон на реке вечно стоять не может. Как стемнеет, уйдем вплавь вниз по течению, как изначально и планировали, только на сутки позже.

– Немцы выставили заслон? – уточнил Игнатов, – Я слышал стрельбу и взрывы. Это ты гансов так возбудил?

– Не без этого, – усмехнулся я в ответ, – Если честно, еле ушел. Чуть не накрыли меня минометами. Лодка взорвалась и сгорела. Надеюсь, немцы решат, что и мы с ней вместе сгинули.

Игнатов кивнул и задумчиво посмотрел вдаль. Ему явно что-то не давало покоя, но старший сержант то ли не решался об этом говорить, то ли просто не знал, с чего начать.

– Игорь, ты поспи, я подежурю, – предложил я Игнатову.

– Слушай, Петр, откуда у тебя только силы берутся? Ты же вместе с нами всю ночь пахал, причем за двоих, а то и за троих, и сейчас не меньше двух километров проплыл, пока на остров возвращался.

– Таежная закалка, – попытался я использовать привычную отмазку, но Игнатов лишь отрицательно покачал головой в ответ.

– Кто ты такой, младший лейтенант? – негромко спросил Игорь.

– Бывший житель Тувинской Народной Республики, таежный отшельник, старообрядец, а теперь еще и младший лейтенант РККА, – я постарался улыбнуться как можно беззаботнее.

– Ты все шутишь, – не принял мой легкомысленный тон Игнатов, – Знаешь, мы все тебе уже не раз жизнями обязаны, и далеко не только мы… Я все думал, говорить тебе или нет, а потом решил сказать. Не убьешь же ты меня за это, а и убьешь, так я тебе и так жизнь задолжал.

– У вас что рассудок помутился на почве переутомления, старший сержант! – в моем голосе лязгнул металл, хоть я и старался говорить тихо.

– Ничуть. Хотя повод для этого был знатный. Ты, младший лейтенант, когда поплыл командира с Никифоровым из реки вылавливать, приказал мне рацию свернуть. Мы ее потом в реке утопили, но я-то тогда не знал, что так будет, и решил еще разок все проверить перед укладкой в ящик. И знаешь, что я обнаружил? С приемом оказалось все нормально, а вот с передачей… Там есть усилитель. Инструктор нам рассказывал, что в этой рации он смонтирован в виде отдельного устройства. Так вот, блок этот оказался абсолютно нерабочим. Мало того, что у него повело корпус и внутри все залило водой, так еще и в паре мест отвалились плохо припаянные контакты. Снаружи все это было не особо заметно, но я полез разбираться и, честно говоря, сам себе сначала не поверил. Совершенно очевидно, что повреждения эти возникли задолго до того, как мы высадились на остров. А ты потом на моих глазах по этой наполовину мертвой рации передавал данные для стрельбы людям подполковника Цайтиуни… Метко стрелять, быстро бегать и плавать, с невозможной точностью метать ножи – все это еще как-то можно объяснить, особенно если сам хочешь поверить этим объяснениям, но корректировать огонь гаубиц с помощью неисправной рации… Я, признаться, поначалу думал, что ты шпион. Не немецкий, а какой-то другой страны. Английский, к примеру, или даже из САСШ засланный. Но никакой шпион на такой фокус не способен, и теперь я даже не знаю, что и думать.

Игнатов молча смотрел на меня. Он не пытался ничего предпринять, а просто спокойно ждал моей реакции на свои слова.

Глава 9

– Здесь все меня в чем-то подозревают, – чуть помолчав, ответил я Игнатову, – и, поводов для этого, несомненно, хватает. Я действительно многое умею такого, что недоступно большинству обычных людей, и на это есть свои причины, вот только чтобы понять их нужно взглянуть на мир несколько иначе, чем все тут привыкли.

– А ты попробуй, младший лейтенант, объясни. Время у нас есть.

В очередной раз врать товарищу мне очень не хотелось, но и сказать старшему сержанту все, как есть, я тоже был не готов. Конечно, оставался еще вариант сослаться на секретность информации, но вряд ли это могло убедить Игнатова – он слишком хорошо меня знал и видел, что я совершенно не стремлюсь к контактам с НКВД и прочими любителями секретности.

Оставалось идти по скользкой дорожке полуправды, четвертьправды, недоправды и совсем неправды, прибегать к которой в последнее время мне приходилось все чаще, и в данном случае я не мог придумать ничего лучше, чем разбавить большую ложь жалкими каплями правдивой информации. Только очень я сомневался, что в этом насквозь материалистическом обществе придуманная мной история кого-то в чем-то убедит. Вот у немцев, с их тягой к мистике, такое могло прокатить, хоть и со скрипом, но здесь…

– Мои умения и навыки напрямую связаны с местом, где я родился и с условиями, в которых прошли мое детство и юность.

Игнатов попытался было что-то сказать, но я его остановил:

– Я сейчас не о тайге, вернее, не только о ней. Скажи, старший сержант, ты в Бога веришь?

– Непростой вопрос, – задумался Игнатов. – Я крещеный, родители об этом позаботились, но ты ведь знаешь, как в СССР относятся ко всему, что связано с религией, поэтому воспитание у меня соответствующее – полная моральная устойчивость к «опиуму для народа». В церковь никогда не ходил, а молитвы вспоминаю только под артогнем и при налетах немецких пикировщиков. А это имеет значение?

– Имеет. Я ведь вырос в семье старообрядцев, если ты не забыл. Немаленькая была семья, и люди в ней попадались разные, особенно из тех, кто в тайге дольше нашего прожил. Не буду углубляться в детали – они не важны. Скажу лишь, что моя прабабка, причем даже не родная, а, кажется, двоюродная, как-то гостила у нас, когда я был еще совсем мелким пацаненком. Она почему-то сразу в меня вцепилась и долго со мной о чем-то беседовала. Мне было скучно, но уйти или как-то прекратить этот разговор я даже не пытался – просто в голову такое не приходило. Отвечал на все вопросы, а потом даже не смог вспомнить, о чем был разговор. После этого случая бабка Марья стала часто появляться у нас. Родители слушались ее беспрекословно, сразу освобождая меня от всех дел по хозяйству и отдавая ей для ее странных занятий. Длилось это несколько лет. Я долго не мог понять, чего она от меня хочет, а потом стал замечать, что вижу мир несколько иначе, чем прежде, и эти изменения начали нарастать с пугающей быстротой. Бабка Марья умерла, когда мне было шесть, но запущенный ей процесс продолжался и после ее смерти. Отец учил меня охоте, выживанию в тайге, математике, географии, основам механики и физики. Моя бабка, немка Имма Клее, обучала своему родному языку, и все поражались моим успехам… А потом внезапно пришла болезнь. Отец говорил, что ее принес вышедший из тайги незнакомец, но я этого не помню. Я вообще ничего не помню об этом периоде. Отец рассказывал, что заболели все, причем мне почти месяц было так плохо, что я даже никого не узнавал. Когда я снова смог нормально воспринимать окружающее, кроме отца в живых уже никого не осталось. Очень скоро я обратил внимание, что мои способности после болезни усилились. Я пытался развивать их сам, и неожиданно это стало приносить результаты. Итог этого развития ты видел своими глазами.

– А рация? – в глазах Игнатова читалось недоверие. – Даже если допустить, что эта твоя родственница была… с особыми способностями, которые по наследству передались и тебе, не могла же она тебя научить без рации вести радиопередачу на два десятка километров!

– Не уверен, что она и слово-то такое знала – «рация», – улыбнулся я, глядя на воду реки, – И я тоже не могу заменить собой радиостанцию. Тут другое. Это одна из моих способностей, проявляющихся очень редко и только в стрессовых ситуациях. Если какой-то сложный прибор или устройство работает плохо или неправильно, а от этого зависит моя жизнь или что-то очень для меня важное, я могу его заставить делать то, для чего он предназначен. Не спрашивай, как у меня это получается – я и сам не знаю. Этот процесс мной сознательно не контролируется. Не знал я и о поврежденном усилителе. Мне просто было очень нужно, чтобы рация нормально передавала мои сообщения, и я верил в то, что так и будет.

– Никогда ни о чем подобном не слышал, – покачал головой Игнатов, – и если бы своими глазами не видел те отвалившиеся провода, даже слушать бы такую ахинею не стал. А раньше это как-то проявлялось?

– Достоверно я знаю только один случай. Зимой, на охоте, на нас с отцом вышел медведь, поднятый кем-то из уютной и теплой берлоги. Он был зол и очень голоден, а мы, на его взгляд, отлично подходили на роль обеда. Тогда мне удалось заставить выстрелить отцовское ружье, давшее перед этим три осечки. Патрон, к слову, был последним.

– Шаманство какое-то, – усмехнулся Игнатов, – ты, младший лейтенант, никому этот бред больше не рассказывай – тебе все равно не поверят, а вопросов станет в несколько раз больше. Даже я не верю, ты уж извини. Давай считать, что ничего я не видел, и ни про какой неисправный усилитель не знаю. Рацию мы утопили, вот и нечего о ней вспоминать. Я уверен, что ты не враг, потому и решился сказать тебе про обнаруженную неисправность. Мне вполне достаточно того, что все свои умения ты используешь для борьбы с фашистами, а уж откуда у тебя все это, для меня не так и важно. Сочтешь нужным – сам все расскажешь.

Давненько я не чувствовал себя настолько погано. Мне и так-то самого себя слушать было противно, а после слов Игнатова стало совсем плохо.

– Шел бы ты спать, младший лейтенант, – Игорь слегка хлопнул меня по плечу, – а то так и надорваться недолго.

* * *

Проснулся я от тревожного зуда импланта за ухом. Вычислитель выдернул меня из сна не зря, я бы даже сказал, что сделал он это поздновато – обстановка быстро и угрожающе менялась. Вид с орбиты говорил об этом совершенно определенно.

Нас обложили с немецкой педантичностью. Противник перекрыл пути отхода вверх и вниз по течению, выставив два заслона из «штурмботов», усиленных зенитками и минометами на обоих берегах. Видимо, недавний бой, закончившийся уничтожением нашей штурмовой лодки, был признан руководством немцев удачным, и они решили использовать полезный опыт вновь.

В принципе, чего-то подобного следовало ожидать – уж очень больно мы сделали танковой группе Клейста. Однако я никак не предполагал, что помимо заслонов на реке немцы проявят столь бурную активность и на берегах.

В качестве запасного плана я вполне серьезно рассматривал прорыв по суше, но не через плацдарм, а через немецкий тыл, где плотность войск противника должна была неизбежно снизиться. Теперь же этот вариант отпал сам собой – оба берега оказались плотно перекрыты немецкой пехотой. Их тут скопилось не меньше пары полков, и, похоже, они не собирались ограничиваться оцеплением. Надолго отвлекать такую массу войск на посторонние задачи во время серьезного сражения никто не будет, так что глупо было надеяться, что немцы станут сидеть, сложа руки. Прочесать весь архипелаг, состоящий из многих десятков островов, до заката они, конечно, не успеют, но нам от этого не легче – все направления отхода перекрыты.

Сам я, конечно, уйти мог. Заслоны на реке для меня вполне преодолимы, особенно в темное время суток. Проплыть по течению вдоль дна и вынырнуть далеко за спинами немцев под прикрытием какого-нибудь бревна, которое заранее можно столкнуть в воду… Только для остальных разведчиков это не вариант – не смогут они так долго находиться под водой, и их неизбежно заметят.

Немцы действительно не стали тратить время попусту. Минут через тридцать от западного берега отчалили лодки с пехотой, направившиеся к ближайшим островам. Наше убежище находилось в центре архипелага, ближе к середине реки, так что прямо сейчас нам ничего не грозило, но действовать все равно следовало немедленно, иначе могло стать поздно, если уже не стало.

Остановить немцев мы не могли. Из оружия у нас имелись ножи, пистолет, пара немецких винтовок и пулемет. Остальное пришлось утопить около острова, с которого мы корректировали огонь гаубиц – почти сразу стало ясно, что быстро проплыть несколько километров с автоматами и боезапасом к ним совершенно нереально. Так что если уходить вплавь, то все оружие, кроме ножей и, может быть, пистолета, опять же придется бросить. Правда, до темноты еще далеко, а днем по Днепру особо не поплаваешь.

Щеглов мой доклад об изменившейся обстановке выслушал на удивление спокойно. Чувствовал он себя уже более-менее сносно, но вряд ли был способен выдержать длительные тяжелые нагрузки. Игнатов и Никифоров отреагировали на информацию об угрозе почти столь же невозмутимо, как и командир. Похоже, пока я спал, они успели обсудить сложившуюся ситуацию, и хотя подробностей разведчики не знали, но могли вполне обоснованно предполагать, что немцы продолжат нас искать, несмотря на все мои попытки убедить их, что наша группа погибла.

– Обстановка не оставляет нам выбора, – Щеглов говорил негромко, но было видно, что он уже принял какое-то решение. – Всем вместе нам не уйти, а значит, к своим должен вернуться тот, кто наиболее ценен для дальнейшей борьбы с врагом. Всем слушать боевой приказ! Группа, кроме младшего лейтенанта Нагулина, остается на месте и готовит остров к обороне. Немцы доберутся сюда через пару часов, и мы дадим бой. Нагулин прямо сейчас отступает на один из дальних островов, маскируется и ждет темноты. После снятия противником речного заслона он уходит вплавь вниз по течению с последующим выходом в расположение наших войск в полосе обороны сто шестьдесят девятой дивизии. Приказ ясен?

– Что делать с пленным, товарищ капитан? – сосредоточенно уточнил младший сержант.

– Он видел, что нас четверо, – пожал плечами капитан и Никифоров молча кивнул.

– Товарищ капитан, а мое мнение имеет значение? – я постарался, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Нет, – все также невозмутимо ответил Щеглов.

– Даже если это будет план, который позволит уйти всем?

– Это нереально, младший лейтенант. Ты же сам видишь, что происходит. Пока немцы не убедятся, что уничтожили нашу группу, они не успокоятся.

– Есть еще один вариант, при котором немцы прекратят поиски, – произнес я, глядя командиру в глаза, – если они решат, что группе удалось прорваться и уйти.

– Не смешно.

– Товарищ капитан, для меня одного заслон на реке вполне преодолим. Я могу устроить имитацию прорыва с последующим отходом группы.

– В одиночку?

– Всю группу, да даже еще кого-то одного я мимо заслона не протащу.

– Ну, допустим даже, что у тебя получилось, – не сдавался Щеглов, – но если ты будешь находиться за пределами кольца оцепления, немцы воспримут твою провокацию не как прорыв изнутри, а как атаку снаружи, причем неудачную. Это ничего не изменит.

– Смотря как спектакль для немцев организовать. Тут заранее не спланируешь – надо на месте все решать. Если ничего не получится, буду выходить к нашим, как вы и приказываете, а если дело выгорит, вернусь за вами. Вы, главное, спрячьтесь получше, продержитесь до темноты и дождитесь меня. Если ночью за вами не приду, значит, ничего у меня не вышло, и вам надо выбираться самим.

Капитан задумался, взвешивая все «за» и «против» и сравнивая мысленно шансы на успех своего плана с перспективами моего предложения.

– Одно условие, Нагулин, – наконец принял он решение, – ты возвращаешься за нами только в том случае, если тебе не придется для этого прорываться через оцепление. В ином случае немедленно отходишь вниз по реке. Вопросы есть?

– Только один, товарищ капитан. Даже не вопрос, а предложение. Давайте оставим пленного на этом острове привязанным к дереву и с кляпом во рту, а сами за его спиной, но так, чтобы он увидел, уплывем отсюда. Это спутает немцам карты, а когда я подниму шум, слова пленного будут работать на версию, что группа действительно покинула архипелаг и пошла на прорыв.

– Странный ты, Нагулин. Слишком гуманный для разведчика. Обещал немцу жизнь, и держишься за свое слово, хотя суток еще не прошло, как несколько сотен таких же солдат при твоем непосредственном участии отправились в ад. Ладно, в твоих словах есть смысл – хуже не будет.

* * *

Прежде чем окончательно покинуть архипелаг, я вынырнул в зарослях камыша у берега самого южного острова и еще раз оценил силы противника. Колечко вокруг нас выковалось весьма прочное, и я бы даже сказал – избыточно прочное.

По берегам пехота образовала цепь постов и патрулей с взаимно перекрывающимися секторами ответственности, причем выпадение из этой сети даже нескольких звеньев одновременно совсем не гарантировало, что прорыв не будет обнаружен. И это не считая постоянного движения регулярных частей, переправлявшихся на лодках на плацдарм. Прорываться по берегу было бы чистым безумием, и я совсем уж было решил закрыть для себя это направление, когда мой взгляд зацепился за знакомую отметку.

– А вы живучий, господин майор, – негромко произнес я вслух. – После удара дивизиона БМ-13 далеко не всем удается сохранить такую бодрость тела и духа.

Теперь я понимал, чьей железной рукой создано кольцо вокруг нашей группы, и понимание это добавляло мне немало головной боли. Если до этого момента я мог рассчитывать на то, что нас воспринимают как опасных, но все же вполне обычных противников, то теперь…

Мои опасения не замедлили подтвердиться. От западного берега отделилась еще одна группа лодок – немцы решили не ограничиваться прочесыванием архипелага с севера на юг, а начать встречное движение с противоположной стороны. Мне следовало торопиться, если, конечно, я хотел успеть помочь своим товарищам.

До речного заслона, который на этот раз оказался немного выше по течению, я добрался минут за двадцать. Для этого мне дважды пришлось осторожно всплывать под прикрытием разного мусора, который несла река. Последний рывок мне предстояло сделать на максимальную дальность, чтобы с гарантией не привлечь внимания экипажей немецких лодок.

В отличие от предыдущих дней, погода стояла вполне сносная, хотя я бы, естественно, предпочел проливной дождь и низкую облачность или просто густой туман.

Отдышавшись, я вновь погрузился в воду. Минуты три все шло хорошо, и я уже находился почти под днищами немецких лодок, когда пришла беда, откуда я ее совсем не ждал. Вычислитель всегда предупреждал меня о приближении вражеских самолетов или иных целей, которые могли представлять для меня угрозу, но советскую авиацию он изначально считал дружественной, и сигнал об опасности не подал. Хорошо, что я сам отслеживал ситуацию по данным со спутников, а как бы иначе я ориентировался под водой у самого дна?

Летчики РККА, засидевшиеся на аэродромах из-за нелетной погоды, наконец, подняли свои машины в небо. А что сейчас могло быть для них лучшей целью, чем методично переправляющиеся через Днепр немецкие войска?

Лодок и других переправочных средств на Днепре было множество, но цепь моторных катеров, зачем-то выстроившихся поперек реки, привлекла внимание пилотов двухмоторных пикирующих бомбардировщиков Пе-2. Знай они, что заслон усилен автоматическими зенитками, возможно, летчики десять раз подумали бы, стоит ли эта цель такого риска, но пилоты о зенитках не знали.

Я поплыл изо всех сил, стремясь как можно быстрее выйти из опасной зоны. Взрыв даже одной авиабомбы в воде не сулил мне ничего хорошего, а выныривать было крайне опасно – немцы, конечно, отвлеклись на атакующие бомбардировщики, но кто-то из них все равно мог меня заметить.

Я видел, что не успеваю. Ведущий пары Пе-2 уже заходил на цель и вот-вот должен был сбросить свой груз. С обоих берегов по самолетам били зенитки, да и пулеметчики «штурмботов» тоже старались внести свой вклад в плотность огня ПВО. Немцам было явно не до меня, и я решил изменить план. Конечно, я рисковал, но оставаться под водой в такой ситуации казалось мне безумием. Я вынырнул у борта немецкой лодки, стараясь ничем не обнаружить своего присутствия, и в этот момент на выстроившиеся в линию катера упали первые бомбы. Прямых попаданий не случилось, но одна из лодок перевернулась. У немцев в экипажах появились раненые и убитые, но и советские самолеты не остались безнаказанными. Ведущий вышел из пике нормально, а вот ведомый, похоже, нарвался на очередь «флака» и рухнул в воду метрах в пятидесяти позади лодок.

На повторную атаку уцелевший Пе-2 не решился и довольно быстро скрылся на востоке. Через полторы минуты чуть в стороне прошла пара «мессершмиттов», пытавшихся, видимо, догнать уходивший к своим бомбардировщик. Наблюдать за развитием событий я не стал, вновь погрузившись в воду.

До берега я добрался за пару минут. На мне все еще была немецкая форма, и я, не скрываясь, выбрался на узкий пляж напротив позиции одной из зениток, тщательно скрытой в прибрежных кустах. Расчет «флака» обратил на меня внимание не сразу. Они видели, что одна лодка опрокинулась, и появление на берегу мокрого солдата в немецкой форме не вызвало у них никаких подозрений.

Когда я подошел ближе, унтер, командовавший расчетом, лишь усмехнулся:

– Пришлось искупаться?

– Не без этого, – устало ответил я, – не угостите сигаретой, герр фельдфебель?

Я не выглядел опасным, да и сам диалог расслабил немца и позволил мне подойти ближе, а главное, скрыться в кустах от посторонних взглядов. Расчет «флака» – семь человек, во всяком случае, у этой модификации. Я не зря выбрал именно эту пушку. Помимо хорошо замаскированной позиции она была еще и самой мощной из прикрывавших заслон зениток – счетверенной. Колесный лафет стоял чуть в стороне, тоже тщательно закиданный ветками.

– Сейчас, – ответил фельдфебель и развернулся к своим товарищам. Сбитый советский бомбардировщик явно поднял командиру расчета настроение.

Умер он практически мгновенно, причем мой удар никто из остальных немцев не заметил. Я помнил, что среди солдат противника иногда попадаются неплохо обученные бойцы, но в данном случае мои опасения оказались напрасными. Судя по всему, зенитчики хорошо знали свое дело, но рукопашная схватка была явно не самой сильной стороной их подготовки.

Какие-то осмысленные действия попытались предпринять только рядовой и ефрейтор, находившиеся дальше всего от меня. Времени на осознание опасности у них было больше, чем у их товарищей, но помочь им это не смогло. Ефрейтор хотел закричать и поднять тревогу, но брошенный с двух метров нож оборвал эту попытку, и противник издал лишь слабый хрип. Оставшийся солдат рванулся к своей винтовке, хотя логичнее было попытаться прикрыться корпусом пушки и позвать на помощь, но в стрессовой ситуации человек делает то, что вбито в него на уровне инстинкта. До «маузера» немец так и не добрался.

Вся эта возня не привлекла особого внимания. После атаки советских пикировщиков зенитчики перезаряжали орудия и лязг и металлическое позвякивание не вызывало ни у кого никаких вопросов, а экипажи лодок были далеко, да и своих забот у них после налета тоже хватало.

«Мои» зенитчики, кстати, справились со своей работой быстро, и я получил в наследство полностью готовую к стрельбе пушку. Я не рассчитывал на то, что успею ее перезарядить, но надеялся, что будет достаточно и тех снарядов, которые находились в уже присоединенных к орудию магазинах.

Я воспользовался видом с орбиты и внимательно изучил диспозицию. Пехотное прикрытие с внешней стороны оцепления отсутствовало. Немцы сконцентрировали все усилия на том, чтобы не выпустить нас из западни, и за своими спинами они не чувствовали опасности – это был их тыл, и удара оттуда они не ждали.

Для меня наибольшую угрозу представляли минометы и «штурмботы» противника. Шансов уйти по суше я не видел, и собирался опять использовать для отхода Днепр, но в мою задачу входило не только личное спасение, но и создание у врага уверенности, что из мышеловки вырвалась вся группа.

Дальше медлить было нельзя – в любую минуту здесь могли появиться немцы. Я уселся в кресло стрелка и навел пушку на первую цель. Шквал снарядов их четырех стволов прошелся по позициям двух «флаков», установленных чуть в стороне, сметая расчеты и превращая скорострельные зенитные орудия в груду покореженного железа.

Я развернул пушку на девяносто градусов и расстрелял весь остаток снарядов по «штурмботам», как раз успевшим восстановить порядок после авианалета и выстроившимся в аккуратную линию. Три лодки эффектно вспыхнули – трассирующие снаряды разбили им моторы или попали в канистры с бензином. Досталось и другим катерам, хоть, к сожалению, и не всем. Механизм заряжания лязгнул, проглотив последние снаряды, и пушка замолчала.

Дальше испытывать судьбу я не стал, и, воспользовавшись, тем самым кустарником, который немецкие зенитчики так умело применяли для маскировки, бросился вдоль берега прочь от позиции «флака». Огнестрельного оружия у меня не было, да и не собирался я воевать в одиночку с сотнями немцев. Моей задачей сейчас было оторваться от преследования, а в этом деле лишний груз на пользу не идет.

Днепр лежал слева от меня. Западный берег в этом месте был довольно пологим, так что доступ к воде мне ничто не перекрывало. Сзади раздался взрыв. Видимо, немцы бросили гранату, прежде чем ворваться на оставленную мной позицию зенитки. Простучала автоматная очередь. Били, скорее всего, вслепую по кустам. Я пробежал уже метров триста, и впереди показалось открытое пространство.

Пора было уходить в воду. Я метнулся к берегу и почти без всплеска нырнул в реку. Плыть вниз по течению я не стал – это было бы слишком очевидно, да и привести в негодность все «штурмботы» противника я, к сожалению, не смог – элементарно не хватило снарядов, но даже если бы и смог, накрыть реку ниже по течению из минометов не догадался бы только идиот.

Я плыл обратно – внутрь кольца оцепления. Туда, откуда только что с такой помпой вырвался. Немцы словно взбесились. С противоположного берега непрерывно долбили зенитки. По кому они стреляли, я так и не понял. Залпами били минометные батареи. Навстречу мне дрейфовали по течению горящие «штурмботы» и тела раненых и погибших немцев из их экипажей. Я плыл у самого дна, и меня никто не замечал, но зато уцелевшие немцы служили надежным живым щитом – боясь зацепить своих, немецкие минометчики стреляли куда-то далеко мне за спину, туда, где, по их мнению, могли находиться уходящие к своим русские диверсанты. В ушах отдавались громовые удары разрывов, но на таком расстоянии это было не так уж и страшно.

А потом весь этот цирк как-то разом прекратился. Впрочем, не удивительно. Так часто бывает, когда на арене появляется некто, способный принимать быстрые решения в нестандартных ситуациях и наделенный достаточной властью, чтобы его слушались с полуслова.

* * *

– Товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга, поступил доклад из особого отдела тридцать восьмой армии. Летчики семьдесят пятой смешанной авиадивизии сообщают о странных действиях противника в районе Кременчугского плацдарма ниже впадения в Днепр реки Псёл.

– Новый мост? – в голосе Михеева прозвучали тревожные нотки.

– Никак нет! – старший лейтенант Клинкин сделал шаг вперед и достал из планшета карту. – Вот здесь и здесь противник выставил заслоны из катеров. Насколько удалось рассмотреть, они развернуты «лицом внутрь», то есть ждут каких-то враждебных действий изнутри вот этой зоны с множеством островов. Летчики пытались атаковать эти катера, но те оказались плотно прикрыты зенитками. Мы потеряли пикирующий бомбардировщик Пе-2 и еще два самолета получили серьезные повреждения.

– Это все?

– Есть еще доклад о скоплении пехоты непосредственно на берегах Днепра между заслонами. Там задействованы серьезные силы – летчики докладывают, что не менее полка.

– Оцепление? – глава особого отдела Юго-Западного фронта в задумчивости прошелся по кабинету.

– Все признаки указывают именно на это.

– Единственные, кого они могут там ловить, это капитан Щеглов и его люди. Понятно, что врезали немцам крепко, но чтобы из-за корректировщиков затевать целую войсковую операцию…

– Капитан Щеглов – отличный разведчик, но, при всем уважении к его заслугам, осмелюсь предположить, что немцам нужен совсем не он.

– Нагулин? Возможно. Не зря же и у нас им заинтересовались на самом верху. Связи с разведчиками так и нет?

– Единственный сеанс состоялся во время артиллерийского удара по мосту.

– Как видно, им пришлось бросить рацию при отходе. Пока мы не узнаем, где они будут прорываться, ничего сделать не сможем, а самим им из такого кольца не уйти. Самое слабое место у немцев – река. Может ударить артиллерией по этому заслону?

– Точные координаты неизвестны, – с сожалением ответил старший лейтенант, – да к тому же есть шанс случайно накрыть разведчиков, если они действительно попробуют уходить рекой.

– Это верно, – Михеев задумчиво потер рукой подбородок, – и авиацию не задействовать – стемнеет скоро, теперь только завтра вылеты будут, да и зениток там натыкано… Вот что, старший лейтенант, подготовь запрос в штаб фронта. Нам нужен приказ командарму тридцать восьмой армии о передислокации артполка подполковника Цайтиуни на левый фланг и о выделении в его распоряжение самолета-разведчика Р-10 в качестве корректировщика. Цель – кольцо вражеского оцепления вокруг разведгруппы, сыгравшей ключевую роль в уничтожении понтонного моста через Днепр. Так в запросе и напиши, а я за своей подписью отправлю, прямо сейчас.

* * *

Майор Шлиман прибыл на место предполагаемого прорыва группы русских диверсантов через пятнадцать минут после поступившего по телефону панического доклада.

Заслон выглядел изрядно потрепанным. Линия «штурмботов» поредела. Вместо двух десятков катеров сейчас в ней насчитывалось только одиннадцать. Из кустов, скрывавших позиции зенитных пушек, солдаты выносили тела погибших и укладывали их в ряд на берегу. Сами «флаки» тоже выглядели не лучшим образом – попадания двадцатимиллиметровых снарядов не идут небронированной технике на пользу.

– Герр майор, – к Шлиману, придерживая фуражку, подбежал молодой офицер, – докладывает лейтенант Харман, командир батареи зенитных пушек Flak 38. Заслон подвергся атаке диверсантов противника при поддержке пикирующих бомбардировщиков. Один русский самолет сбит огнем моей батареи, однако диверсантам, одетым в нашу форму, удалось проникнуть на позицию третьего орудия, уничтожить расчет и использовать захваченную пушку для ведения огня по другим зениткам и «штурмботам».

– Почему докладываете вы, лейтенант? Где де командир заслона?

– Гауптман Ланге тяжело ранен, герр майор. Сейчас он на пути в госпиталь. Я был вынужден принять командование. Мы понесли большие потери. Для восстановления боеспособности заслона необходимо пополнение людьми и техникой.

– Диверсанты уничтожены?

– Тел обнаружить не удалось, герр майор, но, возможно, их унесла река. Диверсанты ушли в воду, и мы вели огонь из минометов по всей площади реки, где они могли находиться. При такой плотности взрывов выжить невозможно.

– Сколько их было, лейтенант?

– Солдаты видели только одного, но один человек не мог совершить такое…

– Покажите мне позицию зенитки, захваченной противником.

– Прошу за мной, герр майор, здесь рядом.

Лейтенант привел Шлимана к стоявшей в зарослях кустарника счетверенной автоматической пушке, не имевшей видимых повреждений.

– Я приказал до вашего прибытия ничего здесь не трогать, герр майор, и не затаптывать следы, – сообщил лейтенант, остановившись метрах в десяти от позиции, на которой в разных позах неподвижно лежали тела зенитчиков.

– Разумно, – кивнул Шлиман, – я отмечу ваши правильные действия в своем отчете руководству, лейтенант.

– Благодарю, герр майор!

Шлиман не ответил – он уже изучал истоптанную землю и тела убитых солдат, пытаясь восстановить картину схватки.

– Он был один, – наконец произнес майор, медленно пройдя мимо пушки и остановившись перед потрепанным кустарником, через который совсем недавно проломилась целая толпа солдат, – Дальше следы безнадежно затоптаны. Лейтенант, вы обнаружили место, где диверсант ушел в воду?

– Да, герр майор, это было несложно. Полоса кустарника идет вдоль берега, но метров через триста она заканчивается. Противник не рискнул бежать по открытой местности и нырнул в реку. Потом он, скорее всего, попытался отплыть подальше и уйти по течению, прижимаясь к восточному берегу. Через несколько километров он мог бы оказаться у русских позиций, но мы нанесли удар из минометов и накрыли всю поверхность реки, где могли находиться русские диверсанты.

– Огонь велся только ниже по течению от этого места? – задумчиво спросил Шлиман.

– Да, герр майор. Выше мы не стреляли – боялись задеть своих, упавших в воду при обстреле «штурмботов» противником.

– Слушайте приказ, лейтенант! Немедленно принять все меры к восстановлению заслона. Я пришлю вам людей взамен погибших и новые зенитки. Штурмовые лодки перебросим от Кременчуга. Скоро стемнеет, и мы будем вынуждены прекратить прочесывание островов. Я хочу, чтобы этой ночью никто не смог преодолеть вашу позицию. Обстреливайте весь подозрительный мусор на воде, не жалейте осветительных мин – вам их подвезут в любом количестве и никто не спросит с вас за перерасход боеприпасов, но до рассвета русские диверсанты должны остаться внутри кольца оцепления, вам ясно?

– Будет исполнено, герр майор, – вытянулся Харман, – разрешите ворос?

– Спрашивайте, лейтенант.

– Вы считаете, прорыв не удался?

– Не было никакого прорыва, – устало ответил Шлиман, – это все спектакль, устроенный одним человеком. Атака русских бомбардировщиков, скорее всего, просто совпала с действиями диверсанта, и он использовал ее в своих целях. И никуда он не ушел. Он прикрылся горящими лодками и упавшими с них солдатами и вернулся назад – внутрь кольца оцепления. Что-то держит его на островах. Может, ценное оборудование, а может раненые товарищи. Он хотел убедить нас в том, что группа вырвалась из кольца, чтобы мы сняли оцепление. Русские знают, что завтра мы тут все зачистим и неизбежно их найдем, так что сегодня ночью они пойдут на прорыв, причем почти наверняка именно здесь – в других местах у них нет ни единого шанса.

Глава 10

Фюрер еще раз окинул взглядом карту и поднял глаза на своих военачальников.

– Задержка с ликвидацией русских войск западнее Днепра недопустима, – Гитлер оперся левой рукой о стол, на котором была расстелена карта, а правой обвел район киевского выступа, – Гудериан хорошо продвигался все последние дни, но сейчас его танки застряли в окрестностях Ромны, а Клейст вообще еще не начал наступление ему навстречу. Скоро дожди сделают русские дороги труднопроходимыми, а мы все еще не решили вопрос с обеспечением нашего правого фланга при предстоящем ударе на Москву. Я жду от вас, господа, внятных сроков завершения операции по окружению и разгрому Юго-Западного фронта противника.

– Мой Фюрер, – взял слово начальник генерального штаба генерал Франц Гальдер, – русские воспользовались тем, что из-за разрушения понтонного моста через Днепр первая танковая группа Клейста не смогла в ночь с одиннадцатого на двенадцатое сентября переправиться на Кременчугский плацдарм. Они каким-то образом узнали о переправе и разрушили ее огнем тяжелой артиллерии. В результате фактор внезапности, на котором строился план операции, был утрачен. Сейчас приняты все меры для переправы моторизованных и танковых частей на восточный берег, но это потребует от двух до трех суток, и нужно учитывать, что противнику уже известно о наших планах по замыканию котла вокруг Киева.

– Генерал Йодль, что вы думаете о способности русских к дальнейшему сопротивлению? Есть ли у них резервы, чтобы сдерживать танки Гудериана и оказать сильное противодействие Клейсту, когда он, наконец, нанесет свой удар с плацдарма у Кременчуга?

– Войска красных измотаны, мой Фюрер, – уверенно ответил начальник штаба оперативного руководства Верховного командования. – Пехотные дивизии шестой армии Рейхенау в ходе наступления на северном фланге Киевского выступа окружили и практически разгромили пятую советскую армию генерала Потапова, остатки которой с большими потерями отошли за Днепр. С этого направления русские не смогут взять силы для противодействия Гудериану и Клейсту. В Киевском укрепрайоне и в самом городе все еще обороняется группа войск противника численностью около ста тысяч человек. Если русские решатся вывести их оттуда и сдать Киев, то эти дивизии могут на некоторое время задержать наступление танковых групп, но Сталин не пойдет на сдачу третьего по величине города СССР. Он держится за него всеми силами, прежде всего, по политическим соображениям, поэтому эти сто тысяч русских солдат останутся на месте, а других крупных сил, способных встать на пути наших танковых клиньев, у противника нет. Таким образом, наши планы по окружению русских войск под Киевом существенных изменений не претерпели и вполне осуществимы в приемлемые сроки.

– Заминка под Кременчугом будет стоить нам недели или даже двух, – Гитлер недовольно посмотрел на Йодля, – и это вы называете приемлемыми сроками?

– Два-три дня, мой Фюрер, – попытался возразить Гальдер.

– От одной до двух недель, – с нажимом повторил Фюрер, – Двое-трое суток займет только переправа, но вы ведь сами доложили мне, что внезапность утрачена, а значит, сопротивление русских возрастет, и мы снова будем терять время, которого у нас и так нет.

Гитлер вновь вернулся к карте, и некоторое время молча раздумывал над нанесенной на нее текущей обстановкой.

– Я хочу услышать ваше мнение, генерал-фельдмаршал, – Гитлер повернулся к главнокомандующему сухопутными войсками Вальтеру фон Браухичу, – Сможем ли мы начать наступление на Москву не позже конца сентября?

Браухич склонился над картой, но всем присутствующим было ясно, что это лишь повод получить немного времени на обдумывание ответа.

– Я считаю, что вы совершенно правы, господин рейхсканцлер, – ответил он, не отрывая взгляда от карты. – Срыв сроков неизбежен. Мало того, я не уверен в том, что русские будут столь безоглядно держаться за Киев. У них уже есть опыт многочисленных окружений, и они показали себя достаточно умелым противником. Вспомните, хотя бы котел под Уманью. Окружить две русских армии мы смогли далеко не с первой попытки, и лишь поворот на юг танковой группы Гота позволил нам замкнуть котел. Если армии Юго-Западного фронта выскользнут из окружения…

– Мы все здесь прекрасно понимаем, чем грозит нам такое развитие событий, – перебил Браухича Гитлер, – меня интересуют ваши предложения по предотвращению негативных последствий подобного сценария.

– У нас есть войска в Европе и в Африке, – решившись, наконец, озвучить свое предложение, произнес Браухич, – На данный момент эти направления второстепенны. Англия сейчас не проявляет серьезной активности ни на одном из театров военных действий. Нам нужно принять решение, что для нас в данный момент важнее – помощь Муссолини или взятие Москвы и завершение войны на востоке. Если второе, то, собрав силы в кулак, мы сможем выставить на московском направлении еще одну мощную ударную силу, которая сейчас называется танковой группой «Северная Африка». Конечно, для этого ее нужно будет существенно усилить частями, дислоцированными во Франции, и перебросить в Россию, что займет время, но это вполне решаемая задача, а такой энергичный генерал, как Эрвин Роммель придется на восточном фронте исключительно кстати.

– Вы предлагаете отдать Северную Африку англичанам? – Гитлер явно был не готов к подобному предложению, и оно вывело его из равновесия, – Если мы оттуда уйдем, войска Муссолини не продержатся и пары месяцев. И это не считая внешнеполитических потерь! Германия не может предать союзника!

– Мой Фюрер, – поддержал Браухича Гальдер, – речь идет лишь о смене танковых и моторизованных дивизий Африканского корпуса на пехотные части из Франции. Наступательные операции в Ливии и Египте нам, естественно, придется отложить на более позднее время, но наш уход из Северной Африки, конечно же, не рассматривается, и ни о каком предательстве интересов Италии говорить не приходится. Просто Муссолини придется немного подождать с реализацией его амбициозных планов, зато, когда мы возьмем Москву, и Советы развалятся, как карточный домик, мы сможем перебросить в Ливию во много раз более сильную группу войск, чем наш Африканский корпус.

Фюрер задумался, вновь вернувшись к карте. Ослаблять позиции в Африке ему очень не хотелось, ведь это могло негативно сказаться на отношениях с Муссолини, которые Гитлер ценил очень высоко. С другой стороны, Италия и так уже была втянута в войну на стороне Германии, а вот Япония и Турция до сих пор колебались. Никакие успехи вермахта на средиземноморском театре военных действий не могли заставить самураев напасть на СССР, а вот взятие Москвы…

– Мне нужно это обдумать, – наконец произнес Фюрер, – И раз уж речь пошла об Африке, я хочу услышать доклад о наших делах в Ливии.

* * *

Стемнело быстро. За оставшееся до заката время немцы успели прочесать едва треть речного архипелага, и, разведчиков, затаившихся в прибрежном кустарнике одного из небольших островков, они пока не обнаружили.

Судя по тому, как оперативно противник восстановил речной заслон, моя демонстрация прорыва ни к чему хорошему не привела – господин майор мне не поверил. Скорее, наоборот – окончательно убедился, что никуда мы из кольца оцепления не делись.

Время у меня было, и я внимательно следил с помощью спутников за перемещениями немецких войск. Пехота, перекрывшая нам отход по суше, осталась на месте, как и заслоны выше и ниже по течению, но за спинами солдат оцепления происходили какие-то неприятные перемещения артиллерии и восьмидесятимиллиметровых минометов. Похоже, мой оппонент не верил в то, что ему удалось перекрыть все лазейки, и заранее готовился к тому, что нам каким-то образом удастся прорваться.

Понятно, что на перекрытие всех направлений нашего возможного отхода понадобилось бы слишком много сил и средств, но немецкий майор, видимо, не сомневался в том, какой путь мы выберем. Признаться, я и сам считал, что единственный приемлемый вариант – каким-либо образом преодолеть заслон из «штурмботов» и зениток и уходить вплавь вниз по реке. Теперь я в этом сильно сомневался. Ближе к обоим берегам Днепра выдвигались все новые минометные батареи, а на позициях немецких гаубиц артиллеристы разворачивали орудия, явно готовясь стрелять по реке ниже заслона. Замысел противника был предельно ясен. Если заслон будет прорван, река на протяжении многих сотен метров превратится в филиал ада, и никакие диверсанты, будь они хоть десять раз крутыми пловцами, не смогут в ней выжить.

С наступлением темноты на берегах Днепра вспыхнули прожекторы. Их лучи носились над водой, подолгу захватывая даже мелкие ветки и прочий мусор. Над заслоном то и дело повисали «люстры» осветительных мин. В общем, все шло к тому, что немцы нашли себе весьма увлекательное занятие на всю предстоящую ночь.

Минут через пятнадцать, проведенных в наблюдениях за методичными приготовлениями противника, я пришел к выводу, что река, как путь отхода, для нас потеряна. Но был для нас и некий плюс в этой тщательной подготовке и уверенности немецкого майора в правильности своих выводов – любое нападение на заслон неизбежно повлечет за собой срабатывание этого заранее взведенного механизма, и дальше противник будет действовать по понятному и предсказуемому сценарию.

Я пока не знал, как это использовать, но кое-какие мысли в моем мозгу, подобно кусочкам мозаики уже начинали складываться в некую картину, которая могла помочь нам отсюда выбраться.

Для того чтобы незаметно добраться до острова, где укрывались разведчики, мне понадобилось чуть меньше получаса. Пытаться кричать ночной птицей я не стал – немцы сейчас были в таком взвинченном состоянии, что и в ответ на такой мирный звук с их стороны мог прилететь десяток мин. Я просто бросил на берег один из заранее припасенных камешков, а потом, дождавшись удобного момента, тихо выбрался из воды сам.

– Ты зачем вернулся? – мрачно спросил Щеглов. – Тебе что было приказано, младший лейтенант? Если прорвешься через заслон – уходи.

– Я не прорвался, товарищ капитан, – тихо ответил я, – захватил зенитку, изрядно проредил заслон, а потом хотел уйти по реке, но немцы стали бить из минометов. Ниже по течению возник сплошной ковер взрывов – под водой не уйти, а если вынырнуть – зенитки с противоположного берега в клочья порвут. Пришлось возвращаться, прикрываясь дымом от горящих «штурмботов» и барахтающимися в реке немцами.

– Стрельбу и взрывы мы слышали, – немного успокоился капитан. – Ну, раз ничего не вышло, значит, возвращаемся к изначальному плану.

– Есть еще один вариант, товарищ командир.

– Слушаю, – устало отозвался Щеглов. Каким бы героем-разведчиком он ни был, но погибать на этих островах ни ему, ни сержантам очень не хотелось.

– Прежде чем поднять весь этот шум с зениткой, я провел небольшую разведку. Там по берегу кустарник тянется на несколько сотен метров, ну а возможности моего слуха и зрения вы все и так неплохо знаете.

Самое интересное, что я почти не врал. Разведку я действительно провел – спутниковую.

– Так вот, в трех сотнях метров от заслона, снаружи кольца оцепления, находится небольшой полевой узел связи. Пятеро солдат и унтер при рации и телефоне. Все это богатство очень слабо охраняется – немцы считают, что сидят в блиндаже в тылу, и бояться им нечего.

– И что нам это дает?

– Связь!

– Ты хочешь вызвать помощь? – удивился Щеглов, – Да тут и десантная дивизия не справится…

– Не нужна дивизия, товарищ капитан, – я усмехнулся, но, наверное, Щеглов в темноте этого не увидел. – Нужен подполковник Цайтиуни и его гаубицы.

– Заслон?

– Не только. Несколько снарядов, как бы случайно, должны прилететь на западный берег и расчистить нам путь. По реке нам уйти не дадут – немцы ждут от нас именно этого и наверняка хорошо подготовились, а вот берега они считают перекрытыми надежно…

Мы спорили еще около получаса. Разведчики не понимали, почему я так уверен, что полк Цайтиуни все еще здесь, а не передислоцирован куда-нибудь в другую армию. Почему я считаю, что тяжелые гаубицы смогут быстро выйти на позиции и открыть огонь? Почему, наконец, я думаю, что сумею вновь преодолеть заслон, захватить радиоузел, разобраться с немецкой рацией и успеть все это сделать к оговоренному сроку?

Я их прекрасно понимал – ни полковник, ни сержанты не знали того, что мне было отлично видно со спутников. Сразу, как стемнело, артполк РГК выдвинулся на позиции на левом фланге Кременчугского плацдарма и изготовился к стрельбе. Ждали они, видимо, только приказа и координат цели, которые должна была доставить авиаразведка. А все остальное… Не собирался я лезть в этот немецкий радиоузел. Зачем? Спутники и так отлично справятся с передачей людям подполковника Цайтиуни установочных данных для стрельбы, но ведь должен же я был что-то сказать товарищам, особенно после столь эпического прокола с рацией.

* * *

Командир артиллерийского полка РГК вновь находился не в лучшем расположении духа. Всю последнюю неделю воевали они как-то неправильно. Не следует орудиям такого калибра лезть настолько близко к передовой. Это сошло им с рук пару дней назад, когда висели низкие облака, из которых то и дело срывался дождь, а то и ливень, но сейчас, когда небо очистилось, медленные и неповоротливые колонны артполка могли более-менее спокойно двигаться только в темноте.

На позицию они вышли, и даже технических потерь удалось избежать – все «коминтерны» дотянули гаубицы до оборудованных заранее окопов. Но вот что дальше? Огонь дивизионам Б-4 предстояло открыть утром, когда из-за активности немецкой авиации отход будет связан с большим риском, а лезть опять пришлось почти к передовой, поскольку стрелять вновь предстояло по Днепру. Конечно, в этот раз так близко к первой линии окопов подбираться не пришлось – на левом фланге немецкий плацдарм сильно сужался, но все равно для орудий особой мощности находиться в зоне досягаемости огня полевых гаубиц противника крайне некомфортно.

Цайтиуни вышел из блиндажа, где радист по его приказу все еще слушал волну разведчиков. После удачного удара по мосту они на связь не выходили, но, несмотря ни на что, подполковник надеялся, что с Нагулиным и его товарищами все в порядке. Радисты особого отдела армии, наверное, эту волну тоже слушали, но на всякий случай командир артполка решил подстраховаться. Мало ли…

Цайтиуни еще не успел отойти далеко и сквозь приоткрытую дверь услышал писк приемника. Передача шла в режиме радиотелеграфа – видимо, на той стороне пользовались старой или просто маломощной радиостанцией.

– Товарищ подполковник, это «Саяны», – выскочил из блиндажа дежурный связист, – Кодом Морзе передают, видно с рацией у них проблемы.

– Что там?

– Разведчики собираются идти на прорыв! Просят поддержать огнем.

– Отвечай! Готовы принять данные для стрельбы. Сколько орудий в залпе?

– Командир, может, стоит связаться со штабом армии и запросить разрешение на открытие огня? – осторожно предложил начальник штаба.

– Свяжись, Иннокентий Петрович, обязательно свяжись, но чуть позже – негромко ответил Цайтиуни, и развернулся к телефонистам, – дивизионам Б-4 боевая тревога!

* * *

Старший сержант Игнатов терпеливо ждал, лежа на немецкой плащ-палатке под невысоким кустом и почти не двигаясь. Темнота вокруг была очень зыбкой. Чуть ниже по реке рыскали лучи мощных прожекторов, а над архипелагом постоянно взлетали осветительные ракеты – немцы, высадившиеся на острова вчера вечером, чувствовали себя не слишком уютно, и предпочитали держать подступы к своим клочкам суши хорошо освещенными. С берега их усилия поддерживали минометчики, щедро подвешивая над рекой свои «люстры». Вода отражала этот жутковатый химический свет и казалась в его отблесках черной и непрозрачной.

Нагулин ушел полтора часа назад. По плану, утвержденному командиром после долгих колебаний, разведчики не должны были ничего предпринимать до того момента, как станет ясно, что у младшего лейтенанта все получилось. А ясно это могло стать только одним способом – по вынимающему душу вою тяжелых снарядов, приближающихся к цели.

Нагулин утверждал, что двух часов ему должно хватить, но неизвестно, насколько быстро сможет открыть огонь полк Цайтиуни. «И сможет ли вообще», – подумал Игнатов, но постарался отогнать от себя эту мысль.

От недоверия, которое он испытывал к этому странному ефрейтору, а потом и младшему лейтенанту давно уже ничего не осталось, но от некоторой настороженности по отношению к нему Игнатов избавиться никак не мог. Старший сержант вырос в небольшой деревне, затерявшейся в Брянских лесах, и знал толк в охоте и хождении по непролазным чащам. Потому и попал в разведку. Нагулин был другим. Во-первых, как сказал бы их деревенский учитель, образованного человека сразу видно. Во-вторых, был он кем угодно, только не знатоком леса, за которого упорно себя выдавал. А тут еще эта радиостанция. Игнатов уже жалел, что обратил внимание на разошедшийся под руками шов металлического корпуса, и сдуру заглянул внутрь блока усилителя.

Рассказу Нагулина он не поверил, как не верил никогда во всякую нечистую силу, сглазы, домовых и прочее мракобесие, но рационального объяснения увиденному у старшего сержанта не было, и быть не могло. Игнатов твердо знал, что такого просто не бывает, и поэтому все время крутил этот случай в голове, присматриваясь к нему с разных сторон. Некоторое время он колебался, не рассказать ли все командиру, но потом решил, что не станет этого делать. При всей своей деревенской осторожности и вбитой уже в разведке привычке все проверять по десять раз, старший сержант чувствовал, что Нагулин никогда не причинит зла ни ему, ни всему тому, что Игнатов считал для себя важным. А раз так, то нечего усложнять младшему лейтенанту жизнь.

Как ни ждали разведчики знакомого звука с неба, но раздался он неожиданно. Игнатова вдруг посетила мысль, что, наверное, именно так должны звучать Трубы Страшного Суда, однако долго наслаждаться этой «музыкой» у него не получилось.

Взрыватели фугасных снарядов были выставлены на максимальную чувствительность, и взрывы происходили у самой поверхности воды. Впереди, в паре километров ниже по течению, вспыхивали гигантские огненные полусферы, на мгновение освещая всю округу, а потом на острова речного архипелага накатывал грохот, заставляя мелко дрожать листву невысокой растительности. Видимо, «штурмботам» на реке сейчас приходилось очень несладко, да и береговые позиции зениток должно было приложить весьма неслабо.

– Пора! – Едва слышно произнес капитан и тронул Игнатова за плечо, – У него опять получилось. Почему у него все время все получается, старший сержант?

Разведчик взглянул на капитана и увидел на его лице улыбку, выглядевшую совершенно чуждой в этой гремящей и разрываемой вспышками темноте.

– Я бы и сам хотел это знать, товарищ капитан, – тихо ответил Игнатов, погружаясь в воду.

* * *

Преодолевать заслон я, как и раньше, планировал под водой. Честно говоря, глядя на бурную деятельность противника и на его совершенно параноидальную реакцию на любой хлам, плывущий по реке, я побаивался, что немцы начнут наобум кидать в воду гранаты или, бить по реке перед заслоном из минометов – для профилактики. Однако такого транжирства боеприпасов прижимистые и практичные арийцы себе все же не позволили, да и сколько там тротила-то, в той гранате? Сто восемьдесят граммов? У них лодки потонут под весом того количества гранат, которые нужны на всю ночь для обеспечения хоть какого-то эффекта. В общем, с этой частью плана проблем не возникло. Плыл я, правда, на пределе возможностей организма – уж очень хотелось показаться из воды подальше от заслона.

В результате на берег я выбрался почти в там же, где после имитации прорыва нырял в Днепр. Прелесть этого места заключалась в том, что на нем не было немецких оборонительных позиций. На противоположном берегу находился захваченный противником плацдарм, и держать войска здесь не имело никакого смысла. Зато почти вплотную к урезу воды рос кустарник, и даже небольшие группы деревьев, но и открытого пространства тоже хватало.

В принципе, дальше я мог и не ходить. Для меня не имело никакого значения, откуда связываться с артиллеристами Цайтиуни. Куда важнее сейчас было время, и, забравшись в ближайшие заросли, я закрыл глаза и погрузился в работу с интерфейсом спутниковой сети. Вести передачу голосом я не стал – пусть все считают, что захваченная мной радиостанция была для этого недостаточно мощной.

Радист артполка отозвался на удивление быстро, как будто ждал начала моей передачи. Впрочем, возможно, так оно и было. Я сосредоточенно передавал координаты и установочные данные для стрельбы. Заняло это довольно много времени, но зато после отправки в эфир последних цифр дивизионы Б-4 открыли огонь меньше чем через минуту.

Залпом были выпущены только первые шесть снарядов, а дальше стрельба велась вразнобой с небольшим сдвигом по времени. Даже опытный расчет гаубицы особой мощности перезаряжает орудие почти две минуты. Это много, а мне требовалось, чтобы немцы не расслаблялись, и каждые десять-пятнадцать секунд им прилетал стокилограммовый фугасный подарок. Я точно знал, какой снаряд куда и когда упадет, и имел определенную свободу действий, а вот противник знать этого не мог, и поэтому дисциплинированно прятался по щелям и окопам, по крайней мере, в первые минуты артналета.

Речной заслон смело первым же залпом. Хлипкие «штурмботы» разбило в щепки, а не имеющие брони зенитки смяло, опрокинуло и смешало с землей вместе с расчетами, но главной целью являлись все же не они.

Четыре снаряда разорвались на суше недалеко от берега. Погасли сметенные ударной волной прожекторы, разметало пехотинцев из оцепления, а те, кто уцелел, немедленно попрятались. На позиции минометчиков, подвешивавших над Днепром осветительные мины, тоже прилетел снаряд, и через минуту река погрузилась во тьму.

Я видел отметки капитана Щеглова и сержантов, изо всех сил гребущих к берегу. По ним никто не стрелял – немцам было, мягко говоря, не до того. Тем не менее, в панику противник не впал. Удару подвергся заслон и прилегающая территория, но подготовленные к стрельбе по реке гаубицы остались вне зоны поражения – тратить снаряды еще и на них у меня возможности не было, да и не мешали моим планам эти орудия.

К грохоту разрывов тяжелых снарядов прибавился гул открывшей огонь немецкой артиллерии. За бывшей линией заслона поднялись высокие фонтаны воды. Именно там, по расчетам противника, мы должны были сейчас находиться, если воспользовались уничтожением цепи «штурмботов» и попытались уйти вниз по реке. Минометчики тоже быстро вернулись на свои позиции, и присоединились к огню гаубиц. Сделали они это как-то уж очень оперативно, но я сразу перестал удивляться их усердию, увидев среди солдат отметку того самого майора, доставившего нам столько неприятностей.

Как ни странно в базе данных, о нем было очень мало информации. Видимо, нигде до войны он особо не светился, так что кроме имени и фамилии ничего ценного вычислитель сообщить мне не смог.

У меня мелькнула мысль передать артиллеристам Цайтиуни новые данные для стрельбы, но орудиям подполковника пора было менять позиции, чтобы снизить эффективность ответного огня немцев, которые знали толк в контрбатарейной борьбе, и вместо новых координат я передал совершенно другой текст:

– Благодарю за поддержку. Прошу прекратить огонь и немедленно сменить позиции – немцы разворачивают для ответного удара тяжелые гаубицы.

Мои слова были чистой правдой. Расчеты мортир Mörser 18 («Мёза-18»), ожидавшие в тылу своей очереди на переправу через Днепр, действительно лихорадочно готовили орудия к стрельбе, и через десять-пятнадцать минут могли обрушить на позиции артполка Цайтиуни снаряды калибром двадцать один сантиметр, так что медлить подполковнику не следовало ни минуты.

Я некоторое время колебался, но все же решил заглянуть в гости к немецким радистам. Острой необходимости в этом не было, особенно после того, как последний «заказанный» мной у Цайтиуни снаряд прилетел в их блиндаж. Прямого попадания, правда, не получилось, но, возможно, оно и к лучшему – что-то там могло уцелеть.

Снаряд весом сто килограммов не оставил немцам шансов. Судя по всему, он взорвался буквально в нескольких метрах от входа в блиндаж. Взрывная волна разметала бревна наката и убила всех, кто находился внутри, наполовину завалив внутреннее помещение выброшенным грунтом.

Я спустился в воронку и перебрался через разбросанные взрывом бревна. В общем-то ничего ценного здесь для меня найтись не могло, но я хотел иметь доказательства того, что я в этом блиндаже действительно побывал, чтобы у слишком внимательного старшего сержанта, да и у других разведчиков, не возникло новых вопросов и сомнений.

Покореженный корпус рации нашелся довольно быстро, но тащить с собой эти обломки не имело никакого смысла. Стряхнув землю, с расколотой столешницы, я обнаружил журнал радиопереговоров, в который дежурный радист вносил данные о сеансах связи. Документ этот, теоретически, мог содержать немало полезной информации о противнике, и то, что я прихватил его с собой, ни у кого вопросов вызвать не могло.

Я засунул сложенный вчетверо журнал в карман, и бегло оценил обстановку. Разведчики пару минут назад выбрались на берег и уже преодолели разбитые тяжелыми снарядами позиции оцепления. Сейчас они пробирались дальше, уходя все глубже в немецкий тыл, и мне стоило поторапливаться, чтобы как можно быстрее к ним присоединиться. Впереди нас ждали десятки километров тяжелого марша по вражеской территории, и чем большее расстояние мы пройдем за оставшееся до рассвета время, тем вероятнее, что днем нас не найдут. Впрочем, я не был уверен в том, что нас вообще станут искать в этом направлении – немцы все еще самозабвенно упражнялись в стрельбе по водной глади Днепра, надеясь расплющить нас ударными волнами взрывов своих снарядов.

К залпам полевых гаубиц присоединились басовитые раскаты грома от выстрелов тяжелых мортир – немецкие артиллеристы открыли огонь по позициям полка Цайтиуни. Я на секунду прикрыл глаза и усмехнулся. Товарищ подполковник хорошо знал свое дело – его «коминтерны» уже минут пять, как тянули свой груз подальше от мгновенно ставших крайне неуютными окопов, из которых совсем недавно его орудия поддерживали огнем наш прорыв.

* * *

Эрих фон Шлиман стоял на краю неглубокого, но просторного окопа, из которого минометчики вели огонь по реке, постепенно смещая прицел вниз по течению. Он убеждал себя в том, что игра еще не окончена. Русские сделали свой ход, и хотя его предположение о нападении на речной заслон оказалось верным, он никак не ожидал, что удар будет столь масштабным. Что ж, теперь, по крайней мере, ясно, что не только в Абвере высоко оценивают качества русского стрелка, но и командование противника считает его настолько ценной боевой единицей, что готово задействовать для спасения диверсионной группы весьма серьезные силы и средства. Не так просто решиться подвергнуть серьезному риску несколько дивизионов гаубиц особой мощности, и ради нескольких обычных диверсантов никто бы этого делать не стал. Может быть, и дневной удар русских пикирующих бомбардировщиков по «штурмботам» тоже не был случайностью…

У майора сохранялась надежда на то, что русские все-таки попали в расставленную им ловушку и погибли под градом мин и снарядов, попытавшись уйти по реке после уничтожения заслона. Шансы на это имелись, причем достаточно неплохие, но докладывать полковнику ему пока все равно было нечего. Если поиск следов противника ничего не даст, такая подвешенная ситуация сохранится и дальше, пока стрелок вновь себя не проявит, если, конечно, он не лежит сейчас сломанной куклой на дне этой широкой русской реки, ставшей могилой для столь многих солдат вермахта.

Шлиман невесело усмехнулся, поймав себя на мысли, что глубоко внутри он ни секунды не сомневается в том, что русский выжил, а раз так, действовать нужно немедленно. Доклад докладом – нужные слова для начальства он найдет, но свою личную охоту майор прекращать не собирался, что бы там, наверху ни решили.

Глава 11

– Проходите, товарищ Музыченко, присаживайтесь, – верховный главнокомандующий указал генералу на место за столом для совещаний, – как вы себя чувствуете?

– Спасибо, товарищ Сталин, самочувствие нормальное, – Музыченко ощущал некоторую скованность. Личной беседы с Вождем он удостоился впервые. – Готов к любому назначению и надеюсь вновь оказаться на фронте.

– Не спешите, товарищ Музыченко. На фронт вы, несомненно, попадете, и очень скоро, но сначала нам нужно решить некоторые организационные вопросы, – Сталин, как всегда, говорил не торопясь, будто взвешивая каждое сказанное слово и убеждаясь, что собеседник понял его правильно, – Товарищ Берия сообщил мне, что следствие по вашему делу закончено. Ваши действия в условиях окружения признаны в целом правильными, чего нельзя сказать о некоторых ваших товарищах.

– Обстановка была крайне тяжелой, товарищ Сталин, – воспользовавшись паузой, Музыченко попытался вступиться за бойцов и командиров, не сумевших вырваться из Уманского котла, – Нехватка боеприпасов и горючего…

– Мы знаем, какова была обстановка, товарищ Музыченко, – негромко произнес Сталин, но генерал мгновенно осекся и замолчал, – И тем не менее, даже в этой обстановке нашлись те, кто сохранил верность Родине до конца, но были и те, кто сдался врагу. Тем ценнее то, что вы оказались в числе первых, а не вторых.

Сталин вновь замолчал, но Музыченко больше не пытался возражать вождю.

– Мы вновь формируем шестую армию, – продолжил Сталин, бросив быстрый взгляд на генерала, – и есть мнение, что возглавить ее должен тот же командующий, который смог вывести хотя бы часть своих людей из котла. То есть вы, товарищ Музыченко.

– Я готов выполнить любой приказ, товарищ Сталин, – генерал с трудом сдержал вздох облегчения. Он опасался, что все будет куда хуже, и его отправят в тыл для участия в формировании резервных армий, а то и вообще на небоевую работу. С другой стороны, для озвучивания такого решения его вряд ли стали бы вызывать на самый верх.

– Я в этом не сомневаюсь, – с легкой усмешкой ответил верховный главнокомандующий, – Отправляйтесь на Южный фронт и принимайте армию.

– Разрешите выполнять? – поднялся генерал.

– Подождите, товарищ Музыченко. Куда вы все время торопитесь? – усмешка Вождя стала чуть шире, – у нас с товарищем Берией еще есть к вам вопросы.

Музыченко опустился на место, гадая, о чем пойдет речь.

– Товарищ Берия показал мне отчет о ваших действиях во время выхода из окружения. Очень интересный документ, товарищ Музыченко, особенно в той части, где ваша колонна прорывалась от села Емиловка на юго-восток к позициям Южного фронта.

Музыченко внимательно слушал, не задавая вопросов, и Сталин продолжил:

– Весьма впечатляющий прорыв, учитывая те силы врага, которые были против вас задействованы. Я просмотрел список командиров, о которых вы лично, как командующий армией, пишите, что они проявили себя с лучшей стороны. В этом списке есть комдив, начальник особого отдела армии, еще несколько высших командиров и… младший лейтенант Нагулин, командовавший взводом ПВО. Какую же роль сыграл этот молодой человек, если вы поставили его в один ряд с командным составом своего штаба?

Музыченко удивился, но виду не подал. Нагулин, конечно, боец выдающийся, но чтобы Верховный заинтересовался младшим лейтенантом, такого генерал никак не ожидал. Тем не менее, генерал хорошо помнил свое обещание не забыть Нагулина и его людей, и счел, что лучшего момента для его выполнения ему не представится.

– Если коротко, товарищ Сталин, то его взвод двигался в головном дозоре, и это именно он вывел нашу колонну к своим, сумев обойти все заслоны, выставленные немцами. В бою под Емиловкой взвод Нагулина отбил атаку восьми самолетов противника, не позволив им уничтожить колонну, а в самом конце пути он сам и часть его людей без всякого приказа остались прикрывать наш отход, вступив в бой с моторизованным батальоном врага. Фактически, именно ему все мы обязаны тем, что прорыв удался.

– Я видел фотографии того, что осталось от преследовавшего вас моторизованного батальона, – уже без всякой усмешки кивнул Сталин, – Их печатали в «Правде». Впрочем, сейчас это неважно. Вы нам очень помогли, товарищ Музыченко. Можете приступать к исполнению обязанностей командующего шестой армией.

– Есть, – поднялся генерал.

Когда дверь за Музыченко закрылась, Сталин повернулся к наркому внутренних дел.

– Что думаешь, Лаврентий?

– Так не бывает, – покачал головой Берия. – Я допускаю, что отдельный боец или младший командир в особых и очень редких обстоятельствах может существенно повлиять на исход сражения дивизий или даже армий, но чтобы это повторялось из раза в раз…

– Он нужен нам здесь, в Москве, причем как можно скорее, – Сталин остановился и посмотрел в глаза Берии, – Если хотя бы половине, да даже четверти того, что умеет этот младший лейтенант, можно обучить других бойцов и командиров, это должно быть сделано в кратчайшие сроки.

– Если он жив, мои люди его найдут, – кивнул Берия, – вот только никакой уверенности в этом нет. Из слов Нагулина в конце последнего сеанса связи не вполне ясно, удалось ли им вырваться из кольца оцепления. Больше группа в эфир не выходила, и где они сейчас…

– Займись этим, Лаврентий. Я уверен, что Нагулин жив, и он может быть нам очень полезен, но думаю, тебе не нужно объяснять, что если обстоятельства сложатся неблагоприятно, попасть живым в руки немцев он не должен.

– Естественно, товарищ Сталин. Я за этим прослежу.

* * *

Ночь подходила к концу, но я надеялся, что мы все-таки оторвались от преследования, вернее вышли из зоны, внутри которой немцы сохраняли повышенную бдительность. Целенаправленно за нами никто не шел. Видимо, противник решил, что мы попали в расставленную им ловушку и наши тела сейчас лежат на дне Днепра или уносятся на юг его течением.

Пора было искать место для дневки. Крупных лесных массивов я вокруг не видел, но зато имелись в изобилии небольшие рощи, больше похожие на лесополосы, разделявшие возделанные поля.

В своем тылу немцы концентрировались в основном в населенных пунктах. Конечно, важные перекрестки дорог, мосты и прочую инфраструктуру, критичную для снабжения наступающих войск, они тоже охраняли довольно плотно, но ежедневно обшаривать всю подконтрольную местность им, само собой, в голову не приходило.

Щеглов решил остановиться в небольшой поросшей лесом низине, по которой неспешно тек небольшой ручей. Наличие воды и отдаленность этого места от основных дорог вселяло в капитана надежду, что днем сюда никто из немцев не сунется. Мне этот выбор тоже показался разумным – остальные варианты были ничем не лучше.

Предстоящий день мы вполне могли пересидеть в нашем убежище, никуда из него не высовываясь, но дальше перед нами неизбежно должны были встать два вопроса – оружие и продукты. Есть уже сейчас хотелось весьма ощутимо. Пока отсутствие еды не приводило к критическому упадку сил, но совершать ночные марши в таком режиме было весьма затруднительно.

Как выяснилось, вопрос этот беспокоил не только меня, и как только рассвело, Игнатов с Никифоровым отправились обследовать наш невеликий перелесок. Вернулись они с десятком грибов, но что с ними делать, оставалось неясным – развести огонь нам все равно было нечем, а есть грибы сырыми никто рисковать не стал.

День следовало использовать для отдыха. Никифорова капитан назначил первым охранять наш лагерь, а мы с Щегловым и Игнатовым завалились спать. Место нам досталось сырое. После почти недели дождей лес напитался влагой, особенно в низине, и найти нормальное место для сна оказалось непросто. Тем не менее, уснул я быстро, но через три часа столь же быстро проснулся. Разбудил меня, как уже не раз бывало, тревожный сигнал, поданный вычислителем. На этот раз непосредственной опасности не было. Сработало заранее запрограммированное оповещение на случай появления настырного немецкого майора в радиусе двадцати километров от меня. Автомобиль майора следовал в составе небольшой колонны, сейчас, впрочем, остановившейся. Причина остановки стала мне ясна достаточно быстро. Один из немецких грузовиков оказался машиной спецсвязи. В его кузове размещалась радиостанция, способная поддерживать радиотелефонную связь с Берлином, и сейчас, похоже, майор собирался побеседовать с высоким начальством.

По всему выходило, что это не погоня, а случайное совпадение. Хотя почему случайное? Мы уходили на юго-запад, и если майор счел свои дела на берегу Днепра законченными, он тоже мог отправиться в тыл, тем более что километрах в десяти к западу от нашей рощи немцы развернули полевой аэродром, на который он, вероятно, и направлялся.

К моменту моего пробуждения Никифорова на посту уже сменил Щеглов, и это было хорошо – капитана не пришлось будить.

– Не спится, Нагулин? – усмехнулся командир, обернувшись на мои шаги.

– Выспался уже. В такой обстановке я долго спать не могу.

Щеглов молча кивнул, и некоторое время осматривал лежащее перед нами поле.

– Долго мы тут не протянем, – примерно через минуту произнес капитан, – да и задачи у нас такой нет. Нужно к своим выходить, вот только как? Переправа через Днепр – не самая простая история, да и к реке еще надо выйти.

– А нужно ли уходить прямо сейчас, товарищ капитан? – спросил я, уже понимая, что именно хочу предложить Щеглову. – Мы забрались довольно глубоко в тыл противника, и раз уж мы тут оказались, нужно использовать открывшиеся возможности. Хорошо информированный «язык», желательно с комплектом документов в придачу, может быть весьма полезен штабу фронта. Здесь подходящие жирные гуси должны иногда попадаться, причем не всегда с большой охраной.

– Младший лейтенант, ты, вообще, соображаешь, что предлагаешь? У нас нет оружия, кроме нескольких ножей, нет продовольствия, нет карты, нет, наконец, даже приблизительной информации о местонахождении немецких штабов и прочих злачных мест, где можно найти тех самых жирных гусей, о которых ты мне так красочно рассказываешь.

– Штабы нам не понадобятся, товарищ капитан. Офицеры противника регулярно перемещаются по дорогам, что нам и требуется.

– Хочешь устроить засаду? Но с чем? Ночью большие немецкие чины по дорогам не ездят, а если вдруг обстоятельства их и заставят, так там будет столько охраны, что атака станет совершенно бессмысленной. Значит, днем. Но для дневной операции у нас нет ни оружия, ни снаряжения. А если даже мы каким-то чудом захватим нужного офицера, ты представляешь, что тут будет твориться уже через час после этого? Вспомни хотя бы того гауптмана, захваченного в лодке. Тебе тогда показалось мало? Как ты собираешься доставить «языка» к нашим?

Я чувствовал полное бессилие что-либо объяснить капитану. С одной стороны, у меня был вполне осмысленный план, но разведчики, не знавшие о возможностях сети сателлитов, его бы просто не поняли. Как-то внятно объяснить, откуда у меня нужные сведения, я не мог, а информации скопилось уже вполне достаточно, чтобы начать действовать.

К примеру, сейчас по относительно недалекой от нас проселочной дороге, петлявшей среди полей, двигался одиночный мотоцикл. Если бы этот путь вел к фронту, сейчас тут плотным потоком шли бы колонны снабжения – танковая группа Клейста, переправлявшаяся на плацдарм, готовилась к наступлению и ежедневно требовала сотни тонн продовольствия, боеприпасов и горючего. Но дорога была проложена перпендикулярно основному движению, и потому спросом у оккупантов не пользовалась. Что на ней делали три немца на мотоцикле, оставалось только гадать, но знать это нам и не требовалось, а вот оружия они с собой везли как раз нужное нам количество.

Поняв, что членораздельно изложить Щеглову весь план не смогу, я решил действовать поэтапно, надеясь, что по мере продвижения к цели сумею придумать что-то правдоподобное.

Я поднял руку, призывая капитана к тишине.

– Мотоцикл, товарищ командир. Едет один, других моторов я не слышу. Это максимум трое немцев, ничего особо не опасающихся в своем тылу. Если поторопимся, можем успеть.

* * *

Место для засады мы выбрали в высокой траве, буйно разросшейся между границей поля и обочиной дороги. Бежать пришлось быстро, и я немного опасался, что сбитое дыхание не позволит разведчикам точно метнуть ножи. Их у нас, к слову, осталось мало – по два у меня и у Щеглова и по одному у сержантов. Остальные утонули в реке или остались в телах фашистов – время на то, чтобы их забрать находилось не всегда.

Мотоцикл выскочил из-за очередной лесополосы буквально секунд через тридцать после того, как мы заняли позицию. За время нашего забега обстановка на дороге не изменилась. Прокатавшаяся через эти места война сделала поля безлюдными, что тоже играло нам на руку, во всяком случае, постоянно прятаться нам не приходилось, даже несмотря на светлое время суток.

– Все-таки трое, – в голосе Щеглова я услышал досаду. Видимо, капитан рассчитывал на то, что на мотоцикле будут только водитель и пассажир в боковом прицепе, но теперь стало видно, что за спиной водителя сидит еще один солдат.

– Больше немцев – больше оружия и патронов, – пожал я плечами.

– Тоже верно, – согласился капитан, но что-то уверенности в его словах я не почувствовал.

Мотоцикл остановился, не доехав до нас метров двести. Водитель остался на месте, а двое пассажиров покинули трехколесную машину и начали неспешно доставать из прицепа какие-то приспособления.

– Связисты, – тихо произнес Щеглов.

Немцы тем временем спустились на обочину и нашли в траве тонкий провод. Один из них нес с собой коробку, оказавшуюся полевым телефоном.

– Линию прозванивать будут, – согласился с выводом командира Игнатов, – Видно обрыв где-то, вот они его и ищут.

Солдаты провозились минут десять. Торопиться им, похоже, никуда не хотелось, но и пренебрегать своими обязанностями они не собирались. Обычная рутина. Хорошо, что в тылу, а не на фронте, так что расстраивать начальство нерасторопностью нельзя, но и излишне напрягаться тоже нет смысла. Немцы все так же обстоятельно отключили телефон и загрузились в мотоцикл. Они пока были не в курсе, что фронт сам пришел к ним в гости.

Мы приподнялись из травы одновременно. Пауза, возникшая из-за остановки противника, пошла разведчикам на пользу, и брошенные ими ножи точно поразили цели. Мне даже не пришлось метать свои – Щеглов оставил меня на подстраховке, но она не понадобилась.

– Я знаю, куда нам нужно ехать, товарищ капитан, – обратился я к командиру, когда Игнатов вывел на дорогу съехавший на обочину мотоцикл, а тела фашистов мы оттащили подальше в траву, предварительно позаимствовав у них форму, оружие и документы. – В десяти километрах отсюда есть аэродром. К нему ведет дорога, ответвляющаяся от шоссе. Простых смертных немцы на передовую и обратно самолетами не возят, и шанс прихватить на этой дороге информированного «языка» у нас будет выше, чем где-либо еще.

– Ты опять за свое, младший лейтенант? – поморщился Щеглов.

– Обстановка изменилась, – пожал я плечами в ответ, – теперь у нас есть оружие, транспорт и даже немного продуктов. Ну и три комплекта формы, в которой мы вполне можем сойти за немецких солдат.

– Отставить разговоры! – оборвал меня капитан, – Игнатов, Никифоров, в мотоцикл! Отсюда нужно уходить, как можно скорее.

Старший сержант сел на место водителя и завел мотор. Щеглов устроился на сиденье за его спиной, а мы с Никифоровым забрались в боковой прицеп. Пулемета у связистов не имелось, зато они возили с собой кучу всякого специализированного хлама, который был нам совершенно не нужен и немедленно пролетел в траву.

– На дороге в обе стороны минимум на пару километров никого нет, – доложил я капитану, но на юг лучше не ехать – там что-то происходит. Гул какой-то на пределе слышимости, как будто идет тяжелая техника, но толком не разобрать. На севере пока тихо.

– Разворачивай! – хлопнул Щеглов по плечу старшего сержанта.

Мы ехали туда, откуда прибыли немецкие связисты. На самом деле, на юге не было никакой угрозы, и до ближайшего шоссе, по которому шли к фронту непрерывные потоки грузовиков, нам понадобилось бы проехать не меньше двадцати километров, но мне там делать было совершенно нечего – моя цель находилась в противоположной стороне, примерно там, куда мы сейчас и направлялись. Я обратил внимание, что очередная ложь далась мне очень легко. Я начал привыкать к своей придуманной роли и сживаться с необходимостью обманывать даже тех людей, которых считал верными боевыми товарищами.

Встреч с немногочисленными немецкими колоннами и одиночными машинами, перемещавшимися параллельно фронту, мы старательно избегали. Я заранее предупреждал капитана об опасности, и Игнатов загонял мотоцикл в ближайший перелесок или сворачивал на развилках в нужную сторону. Того, что нас увидят местные жители, можно было не опасаться – издалека мы выглядели обычными немцами, ну, разве что, зачем-то оседлавшими мотоцикл вчетвером, но мало ли какая у оккупантов для этого могла возникнуть необходимость.

Надо признать, каждый раз, когда перед нами вставал выбор, куда свернуть, более безопасной, по моим представлениям, оказывалась именно та дорога, которая приближала меня к встрече с господином Шлиманом. В том, что эта встреча должна состояться, я ни секунды не сомневался – пока мы тряслись в боковом прицепе мотоцикла, я с интересом слушал доклад немецкого майора полковнику Рихтенгдену, и последние слова герра оберста окончательно убедили меня в том, что упускать такой шанс было бы просто преступлением.

* * *

Время сеанса связи с Берлином застало майора Шлимана в дороге. На аэродроме его ждал транспортный «Юнкерс», вернее, пока не ждал, но часа через полтора должен был приземлиться. Задерживаться на берегу Днепра майор не хотел и приказал связистам, которых, вообще-то, следовало оставить в распоряжении штаба сто шестнадцатой танковой дивизии, сопровождать его часть пути на аэродром, заодно послужив дополнительной охраной на самом близком к фронту отрезке дороги.

Связь в этот раз установилась на удивление быстро. В окрестностях Кременчуга с эфиром творилось что-то странное. Командир роты спецсвязи утверждал, что, скорее всего, к этому причастны русские, но сомневался, что такую плотность помех можно создать современными техническими средствами. Здесь же все работало штатно, и вскоре Шлиман уже слышал в трубке радиотелефона голос полковника.

– Здравствуй Эрих, – голос Рихтенгдена звучал нейтрально, но что-то в его интонациях майору не нравилось, – надеюсь, в этот раз ты сообщишь мне что-то позитивное. Герр генерал уже несколько раз интересовался состоянием дел, но ты угодил в какую-то аномальную зону – связаться с тобой удается через раз.

– Начну с неприятного, – перешел сразу к делу Шлиман. – Русские диверсанты навели тяжелую артиллерию на заслон, выставленный мной на реке. Как они это сделали, я до сих пор не понимаю – рации у них с собой быть не могло – плыть с ней, скрываясь от наблюдателей с берега, совершенно невозможно, а они преодолели вплавь не меньше нескольких километров. Кроме того, никаких чужих передач наши пеленгаторы перед ударом не фиксировали.

– То есть стрелок снова ушел? – тон, которым был задан вопрос, майору сильно не понравился.

– Думаю, нет, герр оберст. Мной была выставлена огневая ловушка, рассчитанная как раз на что-то подобное. Конечно, залп тяжелых гаубиц стал для меня неожиданностью, но то, что русские каким-то образом ухитрятся преодолеть заслон, я допускал. Через три минуты после уничтожения «штурмботов» по реке открыли огонь уже наши орудия и минометы, заранее выведенные на нужные позиции. Плотность взрывов была достаточной для уничтожения любого пловца в зоне удара, а деться из нее диверсантам было некуда.

– Разумная мера, – в голосе полковника послышалось некоторое облегчение, но полностью напряжение из него не исчезло, – и каковы результаты?

– Тел русских диверсантов обнаружить не удалось, но выловить их ночью из Днепра, честно говоря, было совершенно нереально, а к утру трупы наверняка унесло течением, – ответил Шлиман, и, не дожидаясь вопросов полковника, продолжил, – Сразу после рассвета мы тщательно обыскали речной архипелаг, на одном из островов которого скрывались диверсанты. Они действительно там были и ушли оттуда только этой ночью. Солдаты обнаружили и освободили одного из членов экипажа «штурмбота», захваченного русскими. Солдат был привязан к дереву, но жив и даже не ранен. Он рассказал, что видел, как русские уходили вплавь с острова, а потом слышал взрывы тяжелых снарядов ниже по течению. Через линию берегового оцепления попыток прорыва не было, а просочиться мимо тройных постов без шума абсолютно нереально. Тем не менее, утром мы обследовали берег еще раз и ничего не нашли. У русских просто не было другого пути, кроме реки, а там их ждала верная смерть.

Полковник молчал почти минуту, обдумывая услышанное.

– Ты нужен мне здесь, Эрих, – Рихтенгден, наконец, пришел к какому-то решению, – причем, как можно быстрее. Пилоту высланного за тобой самолета приказано возвращаться в Берлин. На аэродроме тебя уже ждет другой транспортник. Комфорта там будет поменьше, но время сейчас дороже. Отпускай связистов, бери пару мотоциклов для сопровождения и нигде не задерживайся. Вечером герр генерал вызван на совещание на самый верх, и до этого момента он должен знать все, что знаешь ты, причем из первых рук.

– Будет исполнено, герр оберст, – официальным тоном ответил Шлиман, которому открывавшиеся перспективы совершенно не нравились.

– Успокойся, Эрих, – ситуация неприятная, но пока не критическая. – На самом деле, я почти уверен, что ты прав, и русские сейчас кормят рыб на дне Днепра, так что на мою поддержку можешь рассчитывать.

– Спасибо, Генрих. Я прибуду быстро, – ответил Шлиман, которого заверение друга детства успокоило лишь отчасти. Дружба дружбой, но когда речь заходит о таких материях, как судьба карьеры в высших эшелонах власти Рейха, забывается и не такое.

* * *

Майор Шлиман ни на йоту не отступил от полученного приказа, и через пару минут после завершения разговора с полковником его автомобиль в сопровождении двух мотоциклов начал движение к аэродрому, а колонна связистов, поерзав на узкой дороге, развернулась и двинулась обратно к Днепру.

Я видел, что перехватить майора мы вполне успеваем, но для этого следовало напрячься.

– Товарищ капитан, нужно прибавить скорость, – обратился я к Щеглову после короткой остановки. Сзади мотоциклисты. Не думаю, что это погоня, но приближаются они быстро. На ближайшей развилке лучше уйти вправо.

Глава 12

Начальник особого отдела НКВД Юго-Западного фронта выслушал доклад командира прибывшей из Москвы спецгруппы и указал высокому и широкоплечему майору на стул.

– Присаживайтесь, товарищ Лебедев. Меня предупредили о вашем прибытии. Какую помощь я могу оказать вам и вашим людям?

– В общих чертах товарищ Судоплатов[3] задачу нам уже поставил и в курс дела ввел, однако текущая обстановка и последние сведения о группе капитана Щеглова мне неизвестны.

– С утра от группы никакой новой информации не поступало, однако по данным авиаразведки немцы в первой половине дня вели прочесывание островов в районе Кременчугского плацдарма, и оцепление сняли только около полудня.

– То есть ночью разведчиков они не захватили, – кивнул майор, – да и потом, видимо, тоже. Не думаю, что после удара по заслону капитан Щеглов принял решение остаться на островах. Он должен был понимать, что отсидеться там не получится.

– Согласен, – кивнул Михеев, – уверен, что группа пошла на прорыв.

– Несомненно. Понять бы еще, в каком направлении. Если они решили уходить вниз по реке, то уже давно должны были выйти к позициям сто шестьдесят девятой стрелковой дивизии.

– Я поддерживаю постоянную связь с их особым отделом, – Михеев отрицательно покачал головой. – Пока ничего. После удара наших гаубиц немцы очень плотно обрабатывали реку ниже заслона из минометов и гаубиц. Звуки взрывов были хорошо слышны в передовых окопах дивизии. Если Щеглов выбрал для отхода реку, группа почти наверняка погибла под вражеским огнем.

– Этот вариант я рассматривать не готов, – категорично заявил майор, – Полученный мной приказ однозначно предписывает считать людей Щеглова живыми, пока у меня не будет прямых доказательств их гибели.

– В таком случае остается исключить это направление отхода, и, я полагаю, что это будет правильным решением. Не похоже, чтобы разведчики пытались использовать Днепр для прорыва.

– У вас есть основания так считать, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга? – взгляд майора неожиданно стал цепким и колючим.

– Есть, причем весьма веские, – усмехнулся Михеев. С этим майором следовало вести себя очень осторожно. Человек, получающий приказы лично от Судоплатова, а то и от Берии, не может быть простым, в каком бы звании он ни находился. – Пару часов назад я получил доклад от подполковника Цайтиуни. Его артиллеристы провели анализ установочных данных для стрельбы, которые передавал младший лейтенант Нагулин.

В глазах майора что-то дрогнуло, когда он услышал фамилию разведчика, и Михеев про себя это отметил.

– Нагулин корректирует огонь весьма своеобразно, – продолжил он, не дождавшись наводящих вопросов от Лебедева, – он передает не отклонения снарядов от целей, а сразу установочные данные для стрельбы. Не знаю, как он у себя в голове успевает их рассчитывать, но точность огня получается феноменальной. Так вот, все полученные артиллеристами параметры были записаны, и в дальнейшем обратным расчетом удалось установить координаты целей, на которые Нагулин наводил орудия. Точность прогноза оказалась не очень хорошей, но все равно получилось, что младший лейтенант стремился уничтожить не только речной заслон, но и некоторые цели на берегу, причем на приличном удалении от цепи катеров, перекрывавших группе путь вниз по течению.

– Можете показать на карте? – Лебедев порывисто придвинулся к столу.

– Немного терпения, товарищ майор, – улыбнулся Михеев, доставая из планшета и раскладывая карту. – Расчеты это хорошо, но столь важные выводы следовало проверить. Сразу после получения доклада от командира артполка я приказал выслать в район действий группы Щеглова самолет-разведчик. Он вернулся буквально минут за тридцать до вашего прибытия. Фотоснимки еще не готовы, но на словах пилот подтвердил, что воронки от взрывов тяжелых снарядов находятся примерно в тех местах, где и должны быть по расчетам артиллеристов.

Лебедев с минуту изучал отметки на карте, после чего откинулся на спинку стула и тоже позволил себе легкую улыбку.

– Младший лейтенант пробивал группе коридор для ухода в немецкий тыл, – в глазах майора Михеев увидел одобрение, – пять-шесть снарядов он бросил абы куда, чтобы замаскировать свои намерения и заставить противника сидеть тихо и не высовываться, а остальные положил по оси прорыва, но с небольшим разбросом, чтобы это не бросалось в глаза.

– Я пришел к схожим выводам, – согласился Михеев, – Со стороны попадания по берегу выглядят, как перелеты при обстреле заслона, и если не знать, что Нагулин именно этого и добивался, очень трудно что-то заподозрить.

– Мы вылетаем через час после наступления темноты, – подвел итог Лебедев, – оружие и снаряжение у нас свое. В группе шесть человек, включая меня. Мы постараемся справиться сами, но не исключено, что нам потребуется помощь. Коды для связи я передам вам непосредственно перед вылетом.

* * *

Выйдя от Михеева, майор сразу отправился на аэродром, где оставил остальных бойцов группы. Аэродромное начальство выделило им небольшой домик, так что разместиться удалось с относительным комфортом.

На месте Лебедев застал только своего заместителя лейтенанта Лескова.

– Собирай группу, – бросил майор, направившись к своему рюкзаку со снаряжением.

Через пару минут в комнату набились все пятеро диверсантов, и в ней сразу стало тесно – скромностью размеров разведчики не отличались, не уступая в этом своему командиру.

– Уточняю задачу, – Лебедев обвел быстрым взглядом бойцов, словно проверяя, все ли в достаточной степени прониклись важностью момента, и развернул на столе карту. – По последним данным капитан Щеглов и его люди находятся вот в этом районе на правом берегу Днепра. Вероятнее всего, они отходят в западном или юго-западном направлении и возможно уже углубились в немецкий тыл на десять-двадцать километров. Связи с группой нет, так что более точно их местоположение определить невозможно. Точка выброски здесь – в двадцати километрах западнее Днепра. В соответствии с полученным в Москве приказом мы должны найти группу Щеглова и организовать ее эвакуацию. В случае невозможности вытащить всех эвакуируем только младшего лейтенанта Нагулина. Еще раз напоминаю – в приказе отдельно указано, что Нагулин не должен ни при каких обстоятельствах попасть в плен к врагу. Это ясно?

– Так точно, – вразнобой ответили члены группы. В их голосах Лебедев услышал все что угодно, кроме одобрения, но возражать никто, естественно, не стал.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – негромко произнес майор, отлично понимавший настроение товарищей. – Своими руками убить человека, отправившего на дно Днепра километровый мост с немецкими танками – слишком большой подарок для фашистов. Тем не менее, приказ не оставляет нам выбора.

* * *

– Товарищ капитан, нужно остановиться.

Щеглов уже привык к подобным просьбам, и хлопнул Игнатова по плечу. Сержант съехал на обочину и заглушил мотор. Вдалеке, у самого горизонта, прошла двойка мессеров, но я не стал обращать на них внимания, прикрыв глаза и изобразив сосредоточенность.

– Впереди, примерно в километре, дорога, – сообщил я разведчикам, терпеливо ожидавшим результата, – По ней только что прошла колонна из трех грузовиков. Сейчас они от нас удаляются, но это не все. С востока слышны звуки моторов. Они пока довольно далеко. Два или три мотоцикла и легковой автомобиль.

– Жирный гусь? – Щеглов пристально посмотрел на меня, и что-то в его взгляде мне сильно не понравилось.

– Не исключено. Хотя, возможно, это опять какие-нибудь связисты…

– Это не связисты, – усмехнулся Щеглов уголком губ, – Группа, к бою! Игнатов, заводи.

Мы выскочили к развилке минут за семь до того, как из-за поворота дороги появился первый мотоцикл, так что некоторое время на подготовку у нас было.

– Где займешь позицию, младший лейтенант? – спросил Щеглов, внимательно осматривая место будущей засады.

– Дорога просматривается метров на сто. Поворот довольно крутой, значит, скорость у колонны будет невысокой. Пожалуй, вот тут будет в самый раз, – я указал на невысокий куст, немного выдававшийся вперед из шедших вдоль обочины лесопосадок, – Дождусь, когда они все появятся в зоне прямой видимости, выбью пулеметчиков и остановлю машину. Щеглов молча кивнул и повернулся к сержантам.

– Игнатов, Никифоров – к повороту. Замаскируетесь и пропустите немцев. Огонь открывать только после Нагулина. По автомобилю не стрелять! Ваше дело – недобитые мотоциклисты.

– Есть!

– А я тебя, младший лейтенант, прикрою с противоположной стороны дороги. И подстрахую на случай непредвиденного изменения обстановки, – негромко сказал капитан, когда сержанты убежали занимать позиции, – Стрелять буду только если что-то пойдет не так.

* * *

Без грузовиков роты спецсвязи скорость движения резко увеличилась, и Эрих фон Шлиман рассчитывал, что минут через сорок он будет на аэродроме, а ближе к вечеру окажется в Берлине. Радости, правда, это ему не прибавляло – разговор с полковником Рихтенгденом не шел у майора из головы. Шлиман все отчетливее понимал, что кто-то там наверху заранее приготовил ему роль разменной фигуры.

История с русским стрелком просочилась слишком высоко и затронула людей, от которых зависят судьбы миллионов немцев. По всему выходило, что за провал с мостом через Днепр кто-то должен ответить, и он, майор Шлиман, очень неплохо подходит на эту роль. Он упустил русского стрелка под Уманью и не смог предоставить железных доказательств его гибели здесь, под Кременчугом. Что бы ни обещал Рихтенгден, оправдаться будет сложно, и даже если русский мертв, это вряд ли поможет, ведь подтверждения этому нет.

Впереди дорога совершала очередной поворот. Ехавший первым мотоцикл сбросил скорость и аккуратно обогнул огромную лужу неизвестной глубины. Шлиман поморщился – дороги в России никогда не отличались должным качеством, а после почти недели дождей они стали уж совсем непролазными. И это, как ему сообщил командир связистов, еще не распутица, а только ее бледная тень…

Водитель предоставленного Шлиману «Хорьха-901» тоже не рискнул проверять проходимость лужи и вслед за мотоциклистами обогнул ее по обочине. При этом автомобиль чуть не завяз в мягком и вязком грунте, но машина все-таки справилась с грязью и выбралась на относительно сухой участок.

Для майора, отвлекшегося на борьбу водителя «Хорьха» с дорогой, хлопки винтовочных выстрелов прозвучали совершенно неожиданно. Первым поник в боковом прицепе пулеметчик головного мотоцикла. Стреляли, похоже, с довольно большого расстояния, во всяком случае, вспышек майор не заметил.

Практически сразу Шлиман услышал выстрелы и сзади, но в машину пули не попадали, зато шедший вторым мотоцикл пошел юзом и чуть не слетел с дороги – водитель был убит или ранен. Пулеметчик отреагировал на опасность быстро, но открыть огонь все-таки не успел. Пуля попала ему в голову, и солдат безвольно свесился с мотоцикла. В груди майора шевельнулось неприятное предчувствие – слишком хорошо ему была знакома эта стрельба из зарослей, когда не видны вспышки выстрелов.

Водитель головного мотоцикла успел сориентироваться в обстановке и прыжком ушел куда-то на обочину дороги, попытавшись укрыться от вражеского огня в неглубокой яме. К сожалению, стрелков он не видел. Тем не менее, солдат открыл огонь из автомата и махнул рукой водителю «Хорьха», чтобы тот разворачивался и уходил за поворот.

Шлиман понимал, что это бесполезно – сзади тоже стреляли, но сидевший за рулем ефрейтор счел идею мотоциклиста правильной и попытался развернуть машину. Очередная пуля пробила переднее колесо, причем не просто сделала в нем отверстие, а надорвала корд. Покрышка лопнула, «Хорьх» повело в сторону, и он сходу влетел в очередную бездонную лужу, намертво засев в ней и лишь бессильно вращая колесами.

Последний оставшийся в живых мотоциклист продолжал отстреливаться, хотя теперь в него летели пули с двух сторон, но солдат не прекращал огонь. Правда, назвать его прицельным было нельзя, но, по крайней мере, он мешал противнику выйти на дорогу и добраться до автомобиля.

В какой-то момент у майора возникла мысль, что если солдату удастся выиграть немного времени, на дороге обязательно появится какая-нибудь колонна, или кто-то услышит стрельбу и придет на помощь, но неожиданный хлопок выстрела со стороны, откуда раньше никто не стрелял, поставил жирный крест на этих надеждах.

Водитель с дикими от страха глазами продолжал дергать ручку переключения передач и мучать двигатель несчастного «Хорьха», но ни к каким видимым результатам это не приводило.

– Отставить! – Шлиман сам удивился спокойствию своего голоса.

Кусты метрах в пятидесяти от машины шевельнулись, и на дорогу вышел высокий парень немецкой форме. В руках он держал «Маузер 98к». Майор сразу узнал его – в прошлый раз он неплохо рассмотрел русского стрелка в бинокль, когда тот вел огонь из зенитки по штурмовым орудиям его батальона. Винтовка русского не была направлена на машину, а сам он просто стоял и смотрел на майора, но идея достать из кобуры пистолет даже не пришла майору в голову.

– Покиньте машину, ефрейтор, – приказал Шлиман. – Бросьте оружие на землю и поднимите руки.

– Яволь! – в голосе водителя слышалось облегчение – он явно опасался, что офицер прикажет ему сражаться до конца. Очень недалекого конца…

Майор открыл дверь и тоже вышел на дорогу. Эрих фон Шлиман умел проигрывать. Принимать героическую, но бессмысленную смерть в безнадежной ситуации он не собирался, а заставлять русских насильно вытаскивать себя из автомобиля счел недостойным потомственного немецкого офицера.

* * *

Водитель головного мотоцикла оказался на редкость шустрым воякой. Пока я возился со вторым пулеметчиком, он успел вильнуть в сторону и, не дожидаясь полной остановки своей трехколесной машины, прыжком ушел с линии огня.

Действовал немец, похоже, на чистом инстинкте, но позиция, выбранная им практически случайно, оказалась весьма удачной – ни я, ни сержанты его не видели, а сам противник предпочитал не высовываться. Периодически над краем то ли воронки, то ли просто ямы показывался ствол MP-40, и в нашу сторону летели пули. Мотоциклист стрелял экономно, короткими очередями, прекрасно понимая, что его главная задача – выиграть время.

«Хорьх» попытался развернуться, и мне вновь пришлось отвлечься на то, чтобы прострелить ему колесо. Выстрел вышел удачным, и машина ушла в занос, влетев в грязь и намертво там завязнув.

Никифоров и Игнатов прижимали немецкого автоматчика к земле, а я внимательно следил за майором, все еще сидевшим в судорожно дергавшемся «Хорьхе».

Краем глаза я видел, как отметка Щеглова смещается в сторону. Видимо, он тоже не видел немца, но преимущество капитана заключалось в том, что о нем противник не знал, и поочередно стрелял то в мою сторону, то в сторону сержантов, а Щеглов мог под прикрытием кустов без особого риска сменить позицию. Проблему следовало решать быстро, и командир это тоже прекрасно понимал.

Выстрел раздался секунд через двадцать, и автоматные очереди стихли. Сержанты тоже прекратили огонь, и лишь двигатель «Хорьха» все еще продолжал завывать, пытаясь выдернуть попавший в ловушку автомобиль из коварной русской грязи, но вскоре смолк и он.

Не знаю, что подтолкнуло меня к такому решению, но я был уверен, что больше никто сопротивления нам не окажет. Поднявшись с мокрой травы, я вышел на дорогу, чтобы майор мог меня хорошо рассмотреть. Наверняка он меня узнал, и я надеялся, что ему хватит ума не делать резких движений.

Водительская дверь «Хорьха» открылась, и на дорогу упал автомат, а за ним показался и его владелец, с поднятыми вверх руками. Эрих фон Шлиман некоторое время смотрел на меня сквозь лобовое стекло автомобиля, и на его лице я не видел никаких эмоций – майор умел держать удар.

Я молча ждал, и, видимо, немец принял для себя какое-то решение. Во всяком случае, он тоже вышел из машины и, не пытаясь притронуться к оружию и не делая резких движений, направился в мою сторону. За спиной майора Никифоров уже вязал руки водителю «Хорьха», а капитан с Игнатовым проверяли убитых немцев и собирали оружие.

– Младший лейтенант Нагулин, – представился я, когда офицер подошел на расстояние трех шагов и остановился. – Ваше оружие, господин майор.

Шлиман медленно расстегнул кобуру, двумя пальцами извлек из нее пистолет и, перехватив его за ствол, протянул мне. Модель оказалась довольно редкой, да еще и сделанной явно по спецзаказу. Щёчки рукояти «Зауэра-38» были изготовлены из слоновой кости, а сам пистолет выглядел ухоженным, но отнюдь не декоративным – из него явно стреляли, причем немало.

– Майор Эрих фон Шлиман, – представился в ответ немец, с интересом разглядывая мое лицо, – вот мы и встретились, господин стрелок, правда, я себе представлял эту встречу несколько иначе.

– Жизнь иногда заставляет нас удивляться, господин майор, – кивнул я, – У нас будет время поговорить, но сейчас мы должны спешить. Займите место в боковом прицепе мотоцикла. Вы показали себя умным и опасным противником, и я надеюсь, мне не придется убивать вас. Ведите себя правильно, и встретите конец войны живым и здоровым.

– Вам не уйти, младший лейтенант. Сейчас день, вокруг наши войска. Кто-то наверняка слышал выстрелы, а даже если и нет, тревогу поднимет первая же колонна, которая проедет по этой дороге.

– Именно поэтому мы и не собираемся здесь задерживаться. Прошу вас поторопиться герр майор.

Шлиман не стал дальше испытывать мое терпение и без задержек забрался в боковой прицеп мотоцикла, подогнанного Игнатовым прямо к нам.

– Что с моим водителем? – поднял на меня взгляд майор.

– Получил средней силы удар по голове и отключился минут на двадцать, – ответил я, поинтересовавшись предварительно у Игнатова судьбой второго немца, – Мы не убиваем пленных, но брать его с собой нет никакого смысла.

Мотор зарычал бодрее, и мы начали разгоняться в сторону развилки дорог. Мотоциклов у нас теперь было два. За руль второго сел Щеглов, а Никифоров устроился за пулеметом. Я же занял место пассажира за спиной Игнатова, контролируя поведение пленного и подсказывая старшему сержанту путь.

– Вы всегда действуете столь авантюрно, младший лейтенант? – усмехнулся Шлиман. Майору приходилось кричать, чтобы я хоть что-то услышал сквозь рокот двигателя.

– Зависит от обстоятельств, – ответил я, не вдаваясь в подробности. Обстановка к беседе не располагала.

– Ваше звание, господин Нагулин. Не слишком ли оно низкое для командования диверсионной группой, которой поручают такие ответственные задания? – не унимался Шлиман.

– Я не командую группой, герр майор. Наш командир – капитан Щеглов. Он ведет второй мотоцикл. – У нас еще будет возможность многое обсудить, а сейчас попрошу меня не отвлекать.

Мы, не скрываясь, двигались по дороге вдоль фронта. Возвращаться к месту захвата первого мотоцикла было опасно – исчезновение связистов немцы наверняка уже обнаружили. Поэтому я приказал Игнатову свернуть на другую дорогу, ведущую к довольно большому по здешним меркам перелеску. Конечно, с лесными массивами в окрестностях Умани ему было не сравниться, но при отсутствии выбора и он мог помочь нам укрыться на какое-то время.

Минут через десять вычислитель подсказал мне, что брошенные на дороге «Хорьх» и мотоцикл обнаружены противником. Выстрелы немцы действительно услышали, и выслали к месту происшествия усиленный дозор на бронетранспортере, так что ушли мы оттуда весьма своевременно.

С этого момента относительно спокойная жизнь для нас закончилась. На аэродроме, куда так стремился майор Шлиман, уже выруливали на взлет мессеры, и стало ясно, что очень скоро спокойно перемещаться по дорогам мы не сможем. Доехать до намеченного мной перелеска мы все-таки не успели – пришлось скрываться от воздушного наблюдателя в куцей рощице.

– Младший лейтенант, дальше будет только хуже, – произнес Шлиман, как только мы остановились под кронами невысоких деревьев. – Вы это знаете не хуже меня. Я слишком информированный офицер, чтобы вам дали уйти и увести меня с собой. Над районом поисков постоянно будут висеть самолеты, а пехота быстро прочешет все эти мелкие лесочки, которых здесь не так уж много. Вы продержитесь пару часов, ну, может быть, три-четыре, да и то при большом везении.

– И вы предлагаете нам сдаться добровольно, герр майор? – усмехнулся я в ответ.

– Я могу поговорить с вашим командиром, младший лейтенант?

– Я вас слушаю, – капитан понял вопрос без перевода.

– Эта война не продлится долго, господин капитан, – начал Шлиман, а я перевел его слова Щеглову, – Возможно, вас информируют на весьма ограниченном уровне, но даже в этом случае вы должны понимать, что Советский Союз терпит сокрушительное поражение. Ваш фронт уже не раз рушился, и затыкать дыры приходилось последними резервами, а вермахт несет весьма умеренные потери, и не теряет наступательных возможностей. Признаю, действия вашей группы заставили нас внести коррективы в планы наступления под Киевом, но это был местный кризис, который уже преодолен. В течение одного-двух дней новый удар наших танковых групп сметет вашу оборону, и путь на Москву для наших армий будет открыт.

– Зачем вы мне все это говорите, господин майор? – на лице капитана не дрогнул ни один мускул.

– Думаю, вы мне не поверите, но ваша борьба бесполезна. На юге наша одиннадцатая армия прорвалась к Перекопскому перешейку и вот-вот вступит в Крым. Одесса обречена и падет в течение недели-двух. На севере под Ленинградом сорок первый моторизованный корпус занял Красное Село и двигается к Пушкину, громя тылы вашей пятьдесят пятой армии. Что творилось под Уманью, вы видели своими глазами. Ваш частный успех при прорыве никоим образом не искупает гибели двух армий. Попытки контрударов во фланг Гудериану не дали никаких результатов, и пять армий, которые все еще удерживают Киев и его окрестности, уже обречены. Им осталось быть организованной силой не больше нескольких дней. Не думаю, что вам приятно это слышать от врага, но такова правда.

– Даже если это так, что это меняет для нас? – капитан по-прежнему не демонстрировал никаких эмоций.

– Вы не сможете предотвратить крах большевистского режима, но ваша собственная судьба все еще в ваших руках, – пожал плечами Шлиман, – Абверу нужны эксперты вашего уровня, а я не последний человек в этом ведомстве. Думаю, вы это понимаете, и если вы согласитесь на добровольное сотрудничество…

– Вы предлагаете нам предательство? – в голосе Щеглова впервые с начала разговора послышались металлические нотки.

– Я предлагаю вам помочь собственному народу уменьшить жертвы, которые он понесет. Советам не выиграть эту войну, но чем больше жизней немецких солдат и офицеров потребует наша победа, тем печальнее будет участь побежденных. Чехия сдалась добровольно, и теперь ее народ – часть Рейха, и живет он даже лучше, чем когда был самостоятельным. Норвегия почти не сопротивлялась, и их граждане тоже практически не пострадали. Польша и Франция пытались отбиваться, но быстро потерпели поражение. Сейчас они тоже часть Рейха, и кроме евреев и цыган их народы не слишком ущемлены в правах, а в дальнейшем только выиграют от того, что оказались под нашим контролем. Англию ждет куда худшая судьба, а что будет с вашим народом, во многом зависит от вас самих. Примите неизбежное…

– Хватит, – прервал излияния Шлимана капитан, – я все понял. Мой ответ – нет.

– Поймите, господин капитан, пока все еще можно исправить, но после силового захвата вашей группы я уже ничем не смогу вам помочь. Тем, кто переживет этот захват, естественно.

Щеглов отвернулся, не считая нужным отвечать на слова немца, а я в очередной раз оценил обстановку, используя спутники. «Мессершмитт», заставивший нас спрятаться в роще, улетел, и временно мы остались без воздушного соглядатая.

– Командир, у нас есть минут семь-десять. Можно продолжить движение, – доложил я капитану, – До перелеска осталось не так много, есть шанс успеть, а здесь оставаться нельзя – сюда уже немцы на грузовиках выдвинулись.

– Заводи! – Щеглов не колебался ни секунды. – Давай, Нагулин! Ты нас в эту историю втянул, ты и вывози. Гусь, говоришь? Жирный, говоришь? Вот сейчас и хлебнем бульончику наваристого…

На самом деле, капитан даже сам не представлял, насколько он прав. С орбиты ситуация виделась, мягко говоря, неприятной. Информация о захвате берлинской шишки распространилась по каналам связи вермахта с весьма впечатляющей скоростью, и, несмотря на отсутствующую радиосвязь, намертво упавшую на бок под ударами спутниковых глушилок, местное немецкое начальство быстро осознало, чем чревато произошедшее, и предприняло все меры для скорейшего исправления ситуации.

– Старший сержант, – наклонился я к уху Игнатова, – Похоже, нам с тобой опять придется побегать, как тогда, под Уманью.

– А мотоцикл? – в голосе разведчика я услышал возмущение, смешанное с отчаянием, но где-то на заднем плане за этими интонациями я слышал и нотки злого азарта. – С тобой бегать – ноги отвалятся!

– Нужно отвлечь погоню. Немцы обложили нас слишком плотно, и отсидеться в перелеске до темноты мы не сможем. Придется подсунуть гансам ложный след.

– И как ты хочешь это сделать? – прокричал Игнатов, чуть повернув голову.

– Как обычно. Изобразим из себя живца.

– Нагулин, когда вернемся, я не посмотрю, что ты старше по званию, и дам тебе в морду! Еще с Умани об этом мечтаю!

– Знаешь, старший сержант, если вернемся, я на это даже не обижусь.

Глава 13

Под деревьями выбранного мной перелеска мы оказались примерно за минуту до появления очередного самолета противника. Заметить нас он не успел, но довольно долго и настырно обнюхивал укрывший нас участок леса размером примерно пятьсот метров на километр.

Ситуация ухудшалась с каждой минутой. С воздуха окрестности патрулировали уже три мессера, а грузовики и бронетранспортеры с пехотой стягивались к району поиска, оставляя нам все меньше направлений для отхода.

Пассивно сидеть здесь дальше казалось мне делом бессмысленным. В немецком оцеплении пока еще существовали лазейки, а в зонтике воздушной разведки, периодически возникали непросматриваемые зоны, но с востока уже подтягивался «летающий глаз», и становилось понятно, что вскоре покинуть лес незамеченными будет невозможно.

Вопреки моим опасениям предложение устроить немцам очередной спектакль у Щеглова возражений не вызвало.

– Скажи майору, что мне понадобится его форма, – кивнул капитан, выслушав меня и начав быстро стягивать куртку со знаками различия ефрейтора.

Шлиман молча выполнил все требования, но солдатскую форму надевал на себя с видимой брезгливостью. Зато теперь мы с Игнатовым и Щегловым издалека и, особенно, с воздуха выглядели именно так, как этого ожидали немцы – два переодетых в их форму диверсанта и пленный майор в боковом прицепе мотоцикла.

Дождавшись, когда опушка леса скроется из зоны видимости немецкого пилота, я хлопнул Игнатова по плечу, и он вывел мотоцикл на дорогу. Мы быстро набрали максимальную скорость, и старший сержант повез нас на юг, к ближайшей развилке, где можно было свернуть на разбитый проселок, ведущий в направлении Днепра. Дорога эта была настолько узка и извилиста, что ее не использовала даже немецкая пехота, но на мотоцикле проехать было можно, да и не собирались мы далеко по ней продвигаться.

Я внимательно следил за положением немецких самолетов. Попадать в поле зрения «рамы» мне не хотелось. «Фокке-Вульф» Fw 189 имел слишком хорошие оптические приборы, и приближаться к нам на расстояние эффективного огня из пулемета мог и не захотеть. Мессер – другое дело. В его кабине сидит боевой пилот, для которого пассивное разглядывание цели с безопасного расстояния является делом непривычным, да и подходящего для этого оборудования у него нет. Я надеялся, что он захочет подойти поближе и почти не сомневался, что так оно и будет.

Опасения мои оказались напрасными – «летающий глаз» направился в северный сектор зоны поиска, а к нам возвращался все тот же истребитель, который минут пятнадцать назад кружил над нашими головами.

– Воздух! – крикнул я в ухо Игнатову. – Заметил нас немец!

Стрелять издалека пилот не решился. Видимо, он имел приказ по возможности беречь жизнь пленника. Мы продолжали скакать по ухабам раздолбанной дороги, ведущей примерно на восток, а «мессер», зайдя сзади, пронесся над самыми нашими головами, подняв короткой очередью фонтанчики земли метрах в тридцати перед нами. Мы получили недвусмысленное предложение остановиться, поднять лапки кверху и более не искушать судьбу.

На самом деле немец сейчас находился перед сложным выбором. Он, конечно, мог попытаться расстрелять нас из пулеметов, но, судя по всему, за такое самоуправство и гибель берлинского гостя его ждали большие неприятности, и пойти на такой шаг пилот мессера мог только в крайнем случае.

Идеальным вариантом в этой ситуации было бы сообщить по радио наши координаты и продолжать контролировать нас с воздуха до прибытия наземных сил, но связи с начальством у немца не было – спасибо ближайшему сателлиту, заблокировавшему эфир.

Конечно, можно было вернуться на аэродром и доложить о нашем обнаружении лично, но это означало бы оставить диверсантов без присмотра, и не факт, что обнаружить их повторно оказалось бы легкой задачей.

Мессер разворачивался и собирался сделать второй заход.

– Стой! – скомандовал я Игнатову, и тот так дал по тормозам, что мотоцикл пошел юзом, разбрызгивая грязь.

Когда я спрыгнул с сиденья, капитан уже сунул мне в руки пулемет, а сам приготовился сыграть главную роль в предстоящем представлении.

Мессер заходил со стороны солнца – извечная привычка пилотов-истребителей, намертво засевшая у них в подкорке. Это могло осложнить жизнь обычному пулеметчику, но моим глазам, защищенным фильтрами, прямые солнечные лучи помехой не являлись.

Немец стрелять не торопился, и, наверное, уже сказал у себя в кабине много добрых слов в адрес пленного майора, мешавшего ему расправиться с русскими.

Что ж, я собирался дать вражескому пилоту несколько секунд хорошего настроения. Пока я наводил пулемет, «пленный майор» решил воспользоваться обстановкой и попытаться сбежать. Ловко вывалившись из бокового прицепа, Щеглов двумя «связанными» руками нанес сбоку удар Игнатову, и старший сержант, нелепо взмахнув руками, красиво улетел в кусты, а сам «майор», неуклюже держа руки перед собой, побежал в противоположном направлении.

Я дал пилоту мессера лишнюю секунду на осознание произошедшего, но дальше тянуть было уже просто опасно. Очередь! Пять пуль MG-34 бьют по мотору самолета. Мессер живуч, и сбить его не так просто – на это и расчет. Пилот чувствует попадания, инстинктивно дергает машину в сторону и одновременно открывает огонь. Очереди выбивают из земли грязевые султанчики, но не вокруг мотоцикла, а заметно правее и с перелетом. Силуэт с черными крестами на крыльях проносится над нами, и я резко разворачиваю пулемет ему вслед. Еще одна очередь – просто чтоб служба медом не казалась. Мотор немецкого самолета сбоит, но работает, оставляя в небе темную полосу. Больше заходов на цель пилот не делает – боевые повреждения дают ему железный повод для возвращения на аэродром. К тому же ему есть, что доложить начальству – искомый берлинский майор обнаружен, и, возможно, даже смог сбежать от русских. Направление отхода группы диверсантов установлено, а значит, задание выполнено, и если русских поймают, можно смело рассчитывать на высокую награду.

Мессер улетел. Дождавшись, когда он отдалится на приличное расстояние, Щеглов вернулся к мотоциклу. Поднявшийся с земли Игнатов уже сидел на месте водителя. Все было оговорено заранее, и дополнительной команды ему не потребовалось.

Мы продолжили гонку в сторону Днепра, забирая немного к югу вместе с извивами дороги. Через пару километров проселок вывел нас на берег небольшой речки Омельник, которая играла значительную роль в моем плане. Река эта являлась правым притоком Днепра и петляла среди полей и перелесков. Для нас она была неплохим маршрутом отхода. Я помнил про склонность немцев к использованию собак при преследовании диверсантов, и река могла помочь нам в том, чтобы сбить их со следа.

– Приехали! – крикнул я Игнатову, и тот остановил мотоцикл.

Мы не стали съезжать с дороги и загонять его в прибрежный кустарник, чтобы не оставить следов остановки.

– Все, товарищ капитан, – повернулся я к Щеглову, – дальше я сам, как договаривались.

– Уверен, что успеешь вернуться? Может все-таки с нами?

– Немцы не дураки и могут нам не поверить. Нужно проехать еще километров пять, чтобы они убедились, что мы не изменили направления движения после встречи с самолетом.

– Смотри, сам на них не нарвись, – проворчал Игнатов, слезая с мотоцикла.

– Не нарвусь, – я занял место сержанта и дождался, когда капитан выберется из бокового прицепа.

Прощаться мы не стали. Согласно плану Щеглов и Игнатов должны были по берегу реки пробраться в обратном направлении почти до самого перелеска, в котором остался Никифоров с пленным майором Шлиманом. Мне же предстояло гнать мотоцикл дальше, оставляя побольше следов и закрепляя у противника уверенность в том, что искать нас нужно гораздо ближе к Днепру, чем они это делали до сих пор.

Картина, наблюдаемая с орбиты, являла собой яркий пример бардака и неразберихи, пропущенных через призму немецкого орднунга. Вот такой парадокс. Силы, задействованные для нашего поиска, впечатляли. Тем не менее, сразу становилось ясно, что выдернуты они откуда придется, и задействованы для решения задач, к которым никогда не готовились.

По дорогам, ведущим к Днепру, непрерывным потокам шла пехота, саперы, связисты, артиллерия и даже наземные части люфтваффе. Все это великолепие прикрывали от налетов советской авиации дежурные «мессершмитты», базировавшиеся на полевых аэродромах. В общем, люди делали свое дело, выполняя привычные приказы. И тут из этих колонн начинают выдергивать подразделения и части, тормозят их и чуть ли не по распоряжению самого фон Клейста бросают ловить по лесам и полям русских диверсантов. Предыдущие приказы при этом никто, естественно, не отменял, и командиры мобилизованных на поиски частей оказались в дурацком положении, стремясь поскорее закончить с этой странной напастью и продолжить движение к фронту.

В общем, когда поступила информация о том, что русские прорываются к Днепру, многие немецкие офицеры среднего звена вздохнули с облегчением, бросив формировать бесполезное уже кольцо оцепления и начав движение на восток в надежде все-таки уложиться в поставленные сроки и нагнать успевших уйти вперед товарищей. Формально эти подразделения все еще продолжали выполнять приказ по поиску русских, но фактически просто двигались к переправам по второстепенным дорогам, поглядывая вокруг несколько более внимательно, чем обычно при движении по своим тылам и высылая по сторонам усиленные боковые дозоры. Неприятно, конечно, но куда лучше для нас, чем если бы в дело пошли специально обученные охранные части, натасканные на прочесывание местности и выковыривание диверсантов из любой щели, в которую они вздумают забиться.

Ну и конечно сильно чувствовалась разница между уровнем подготовки нынешних организаторов погони и квалификацией господина Шлимана, умудрявшегося несмотря на все мои сателлиты, вычислители и другие необычные для этих мест способности вцепляться нам в хвост бульдожьей хваткой.

Я проехал на восток те самые пять километров, о которых говорил Щеглову, и бросил мотоцикл в придорожных кустах, лишь для виду забросав его ветками. Дальше ехать было опасно – впереди меня ждала развилка, где проселок вливался в гравийное шоссе с довольно плотным движением. Мой расчет строился на том, что, найдя мотоцикл, немцы решат, что мы не рискнули приближаться на нем к шоссе и предпочли двигаться дальше пешком.

Внимательно оглядев окрестности и проверив, где сейчас болтаются «рама» и другие воздушные разведчики, я бегом пересек довольно большое поле и снова вышел к реке Омельник, но на несколько километров ниже того места, где высадил Щеглова и Игнатова. С моими товарищами пока все было в порядке. Вычислитель исправно рисовал зеленым их отметки, медленно и осторожно смещавшиеся на запад вдоль реки.

Повторять путь капитана и старшего сержанта я не собирался, но пройти по воде пару километров все же счел полезным, уж больно мне не понравились те собачки под Уманью.

Пока обстановка позволяла, я перемещался бегом. Получалось это не всегда. Местами к берегу подступали дома, в некоторых из которых оставались местные жители. Большого смысла от них прятаться я не видел – мало ли что может делать у реки немецкий солдат, но лишний раз попадаться кому-то на глаза мне все же не хотелось, и я предпочитал такие места обходить.

На относительно спокойных участках пути я продолжал обдумывать дальнейшие действия. Рано или поздно немцы поймут, что поймали в ловушку пустоту, и вновь расширят район поисков. К этому моменту нас здесь быть уже не должно, если, конечно, мы не хотим дожидаться конца войны в застенках Абвера.

И опять по всему выходило, что путь у нас один – в глубокий немецкий тыл. Там можно найти укромное место, отсидеться, подождать, пока все успокоится, и уже потом осторожно пробираться к линии фронта на каком-нибудь относительно тихом участке. Пленный в такой ситуации, естественно, становится редкостной обузой, но особого выбора я не видел. Имелся, правда, у такого решения один неприятный побочный эффект. Информация, хранившаяся в голове Шлимана, постоянно устаревала, и ее ценность за время наших блужданий по тылам противника могла существенно снизиться.

В конце концов, я отбросил эти размышления, решив, что сначала группе нужно вновь собраться вместе, а уж потом решать, как действовать дальше. Двигался я аккуратно и особо не торопился. До вечера еще оставалось прилично времени, и я мог себе позволить подолгу ждать удобного момента для пересечения открытых участков местности.

Шлиман, судя по всему, вел себя хорошо и Никифорову проблем не доставлял. Немцы, направлявшиеся раньше в ту сторону, где мы оставили младшего сержанта с пленным, больше нашим перелеском не интересовались. Вместо этого они двинулись на восток ловить русских диверсантов, нашпиговавших пулями мотор обнаружившего их самолета. В общем, жизнь налаживалась, если, конечно, не считать того, что мы по-прежнему оставались в немецком тылу и путей выхода к своим как-то не просматривалось.

* * *

– Герр генерал, ситуация вышла из-под контроля. Майор Шлиман захвачен русской диверсионной группой по пути на аэродром. Доклад об этом я получил с большой задержкой – в районе Кременчуга по-прежнему аномальные помехи и радиосвязь работает крайне неустойчиво.

– Когда и как это произошло? – генерал поднялся из-за стола и сделал несколько нервных шагов по кабинету.

– Около полутора часов назад. Автомобиль майора двигался в сопровождении мотоциклистов. Примерно в десяти километрах от аэродрома они попали в засаду. Русские действовали дерзко и, боюсь, в составе группы был то самый стрелок, ради которого Эрих фон Шлиман отправился к Днепру.

– Это точно? Он действительно был там?

– Полной уверенности нет, но обер-лейтенант, первым прибывший на место происшествия, отмечает, что противник стрелял очень точно и быстро – оба пулеметчика убиты выстрелами в голову, а ведь их мотоциклы двигались с довольно большой скоростью. Кроме того, получил повреждения истребитель, выполнявший функцию воздушного разведчика. Его пилот обнаружил диверсантов, но был обстрелян из пулемета. Первая же короткая очередь разбила два цилиндра в моторе. Самолет с трудом вернулся на аэродром.

– Так… – генерал продолжал расхаживать по кабинету. – И что прикажете мне теперь докладывать адмиралу Канарису, полковник? Это ведь вы рекомендовали мне майора Шлимана, я не ошибаюсь? И именно вы заверяли меня, что лучше него никто с этой задачей не справится!

– Герр генерал, я до сих пор уверен, что этот выбор был правильным. Фон Шлиман действительно обладает высочайшей квалификацией, но, видимо, ему попался слишком сильный противник, которого ни он, ни я не смогли вовремя оценить по достоинству.

– То есть русский переиграл вас и вашего майора вчистую, так, полковник?

– Игра еще не окончена, герр генерал. Русские все еще в нашем тылу, причем близко к фронту, для преодоления которого им придется форсировать Днепр. Сделать это с пленным на руках – задача весьма нетривиальная. Для поимки диверсантов задействованы беспрецедентные силы и средства. Им не уйти – мы знаем даже направление их отхода.

– Кто командует операцией? – слова Рихтенгдена генерала не успокоили.

– Полковник Даммер из штаба фон Клейста, герр генерал. Ему переподчинены части полевой жандармерии и даны полномочия задействовать любые армейские подразделения в зоне поиска, а также авиацию с ближайших аэродромов.

– Он не справится, – категорично заявил генерал, – штабу фон Клейста сейчас не до русских диверсантов. У них через день-два наступление, и перед этой задачей для генералов меркнет все остальное. Вот что, полковник, немедленно собирайте группу из лучших людей с опытом противодиверсионной борьбы. Можете задействовать спецов из «Бранденбурга» или взять своих людей, но через полтора часа вы должны быть в воздухе. Я знаю, что с майором Шлиманом вас связывает давняя дружба, вот и выручите его, но помните – майор знает столько наших секретов, что живым к русским он попасть не должен. В ресурсах и полномочиях я вас не ограничиваю. И запомните хорошенько, полковник – через пару часов я доложу адмиралу Канарису, что ситуация под контролем и русские уже практически у нас в руках. Если в итоге окажется, что это не так, у меня будут крупные проблемы, но я как-нибудь их решу, а вот на вашей карьере в этом случае можно будет поставить жирный крест. Вам ясно?

– Яволь, герр генерал, – Рихтенгден вытянулся и щелкнул каблуками, – Разрешите выполнять!

– Идите, полковник. В следующий раз я надеюсь увидеть вас в этом кабинете вместе с майором Шлиманом.

* * *

Изменение обстановки я почувствовал, когда преодолел уже примерно три четверти пути к нашему лагерю. Щеглов и Игнатов тоже уже почти туда добрались, и остаток их маршрута не вызывал у меня опасений – дороги немцы, конечно, патрулировали усиленно, но разведчики имели достаточно опыта, чтобы не попасться на глаза вражеским мотоциклистам.

Тем не менее, ситуация менялась, причем довольно быстро. Для начала, прекратилось нескоординированное движение к Днепру тех частей, которые раньше были мобилизованы на наши поиски. Сейчас они остановились, и вновь развернулись на запад, формируя растянутое на десятки километров полукольцо. Часть подразделений продолжили искать нас в прибрежной зоне, но большинство задействованных сил, похоже, получили другой приказ.

Брошенный мной мотоцикл немцы обнаружили достаточно быстро, и, как я и рассчитывал, это только укрепило их в уверенности, что искать нас нужно ближе к переправам. Вот только длилось это их заблуждение не слишком долго. Очень похоже, что к охоте за нами подключился куда более квалифицированный офицер, чем те армейские чины, на которых совершенно неожиданно упала задача по нашему отлову.

Рано или поздно чего-то подобного следовало ожидать. Честно говоря, я рассчитывал, что за счет ложного прорыва до темноты мы дотянем без особых проблем, теперь же я не был в этом так уверен. В небе над нами вновь зависли самолеты, причем буквально минут за пятнадцать интенсивность воздушной разведки противника настолько возросла, что преодолевать даже небольшие открытые участки стало крайне сложно. Конечно, на мне и на других разведчиках была немецкая форма, но противник об этом тоже знал, и любой одиночный солдат или небольшая группа сразу вызвала бы у летчиков подозрение.

Немного успокаивало лишь то, что новые действующие лица прибыли уже под вечер, и времени до темноты у них оставалось не так много, но, если нас возьмут в плотное кольцо, ночь может и не помочь нам уйти.

* * *

– Вы использовали собак, майор? – Рихтегден сверлил толстого офицера полевой жандармерии пристальным взглядом.

– Да, герр оберст, – быстро ответил жандарм, делая руками множество суетливых движений, – сразу же, как только обнаружили забросанный ветками мотоцикл.

– И что же? – полковника раздражала необходимость вытягивать из майора каждое слово.

– Овчарки довели нас до реки. Дальше след ушел в воду. Мы проверили берег в обе стороны на несколько километров. Приоритет отдали, естественно, восточному направлению, ведь именно туда стремились диверсанты, но до самого Днепра собакам так и не удалось взять след. Возможно, русские не выходили на берег, а попытались форсировать Днепр сходу.

– Вы сами себе не верите, майор! – отмахнулся Рихтенгден, – на берегу Днепра сейчас столько наших войск, что днем никто не смог бы остаться там незамеченным. Что с направлением на запад?

– Несколько раз собаки вроде бы брали след, но практически сразу его теряли, как будто диверсанты проходили пару сотен метров по берегу и вновь уходили в воду. Но тут нельзя ни в чем быть уверенным – на берегу слишком много следов. Наши солдаты, местные жители…

– Сколько их было?

– Пилот видел двоих, – сообщил майор то, что Рихтенген знал и так, – и пленный майор.

– А следы? Сколько человек ушло от мотоцикла?

– Мы не следопыты, герр оберст, – развел руками жандарм, – сапоги у них были наши, отпечатков мы видели много…

Рихтенгден задумался. Оставшийся в живых водитель «Хорьха» помнил произошедшее плохо. Русские сработали на удивление непрофессионально, не убив его, а лишь хорошенько приложив чем-то тяжелым по голове. Удар, однако, был достаточно коварным и пришелся в такую точку, что, по идее, ефрейтору вообще должно было отшибить память о последних двух-трех часах перед тем, как его вырубили. Но, видимо, солдатский череп оказался неожиданно крепким, и кое-что ефрейтор все же вспомнил. Он видел, что нападавших было трое или четверо, никак не меньше, и никто из них не погиб и не получил ранений. Следовательно, на мотоцикле ехали не все, а только часть группы плюс пленный Шлиман – пилот «мессершмитта» утверждает, что рассмотрел его очень хорошо.

– Армейские части я у вас забираю, – принял, наконец, решение полковник, – продолжайте поиски вдоль Днепра своими силами, майор.

– Но… – жандарм хотел что-то возразить, но Рихтенгден не стал его слушать.

– Выполняйте, майор. И мой вам совет, не упустите их, иначе, боюсь, результат вам не понравится.

– У нас есть своя собака, герр оберст, – напомнил Рихтенгдену обер-лейтенант Лаубе, прилетевший вместе с полковником в составе сводной группы. – Шавки местных жандармов не идут с ней ни в какое сравнение. Если диверсанты вышли из реки, мы их найдем.

– Приступайте, – кивнул полковник, а я пока разверну эту толпу на запад. Уверен, русских у Днепра нет. Этот стрелок, похоже, мастер ложных действий. Он хотел, чтобы мы искали его именно здесь, и он своего добился… Что же тут со эфиром-то творится? Придется опять возвращаться к узлу связи, чтобы организовать оцепление со стороны нашего тыла.

* * *

Группа выстроилась на летном поле перед транспортным самолетом ПС-84 –советским лицензионным вариантом американского «Дугласа». До вылета еще оставалось время, и майор Лебедев решил лично проверить снаряжение бойцов. В общем-то, в этом не было особой необходимости, но нарушать традицию командир не стал.

Выброска предстояла сложная. Фактически, группа должна была совершить прыжок в неизвестность, и задание это Лебедеву совершенно не нравилось. Найти группу Щеглова ночью на занятой врагом территории, при том, что точные границы зоны поиска неизвестны… Да и люди капитана вряд ли будут кричать и размахивать флагами. У них ведь задача совершенно иная – сделать так, чтобы их не нашли. Однако приказы не обсуждаются, и значит, придется искать.

Майор оглядел короткий строй своих бойцов. Вместе они прошли через многое. Озеро Хасан, зимняя война с Финляндией, Польский поход, диверсии в немецком тылу уже в эту войну. Были потери, но костяк группы сохранился. Терять своих людей, каждому из которых он доверял почти как себе, Лебедев не хотел, но что-то подсказывало майору, что в этот раз вернутся не все.

Заставив подчиненных попрыгать и сделать по паре резких движений, командир подергал за ремни снаряжения и совершил еще несколько стандартных действий, приличествующих ситуации.

– Начать погрузку, – приказал Лебедев, когда ритуал проверки завершился, и группа, выстроившись в колонну по одному, двинулась к трапу. Никто ничего не говорил – все отлично знали, на что идут, и делали это далеко не в первый раз.

В груди Лебедева ворочалось неприятное предчувствие. Своей интуиции майор привык доверять, и сейчас испытывал дискомфорт от понимания, что впереди группу ждет что-то очень нехорошее. Наверное, майор в какой-то мере обладал даром предвидения, и древние инстинкты, доставшиеся ему от далеких предков, подсказывали, что впереди их ждет западня.

Майор не знал, что прямо сейчас, когда ПС-84 прогревает моторы и готовится к взлету, намеченную зону высадки уже оцепляет немецкая пехота, а группа хорошо подготовленных бойцов полка особого назначения «Бранденбург-800» идет по следу тех, кого люди Лебедева должны вытащить из немецкого тыла или убить, если вытащить не получится. Знать всего этого он не мог, но опасность ощущал почти физически.

* * *

– Урсула взяла след, герр оберст, – доложил обер-лейтенант Лаубе, – Диверсант был один. Он несколько раз выходил из воды, а потом заходил обратно, но последний след ведет через поле в трех километрах отсюда в общем направлении на запад.

– Все верно, – кивнул Рихтенгден, – этого и следовало ожидать. Странно только, что след одиночный. Возможно, в какой-то момент русские разделились, и если хорошенько поискать вдоль реки, можно найти место, где они это сделали, но нам сейчас это не нужно. Одиночка, отделившийся от группы, скорее всего, и есть тот самый стрелок. Судя по всему, это наиболее подготовленный из диверсантов, и он взял на себя финальную часть операции по введению нас в заблуждение. Что ж, ему это почти удалось, но теперь он приведет нас к их лагерю.

– Группа уже идет по следу, герр оберст. Мы можем догнать их на мотоцикле. Они остановятся, если след отклонится в сторону, иначе нам их не найти – радиосвязь по-прежнему работает отвратительно.

– Придется так и сделать, обер-лейтенант, кивнул полковник, но сперва заедем к связистам – мне нужны телефонные линии в ключевые точки, иначе будет невозможно нормально руководить операцией.

* * *

Новых действующих лиц я выделил из общей массы немцев довольно быстро. Это оказалось не слишком сложно – сателлиты вели запись, и не обратить внимания на короткую колонну, выдвинувшуюся с аэродрома в район поисков, было сложно. Оставалось только сопоставить момент ее прибытия к месту действия и время начала резких изменений в тактике противника.

Неприятным моментом оказалось наличие у вновь прибывших тренированной собаки, для которой все мои попытки запутать следы стали лишь временной проблемой, с которой она быстро справилась.

Тем не менее, у меня имелась приличная фора – я опережал преследователей километров на десять, и до наступления темноты они явно не успевали добраться до нашего лагеря.

Я внимательно всмотрелся в записи, сделанные спутником. По наши души из Рейха прилетел некий Генрих Рихтенгден – целый полковник и немалая шишка в Абвере. Прибывшие с ним бойцы тоже явно не были новичками, и нам совершенно точно следовало ждать от них неприятностей.

К лагерю я вышел уже в темноте. На удивление, вцепившиеся в мой след немцы с наступлением ночи не остановились, но стали заметно осторожнее, и скорость их передвижения резко упала. Я пожалел, что у меня нет гранат – могла бы получиться отличная ловушка, заметить которую в свете фонарей у немцев было очень мало шансов.

Щеглов и Игнатов прибыли на место примерно час назад и ждали только меня. Капитан считал, что прорываться нужно немедленно, пока немцы не сформировали плотное кольцо оцепления.

– Север – лучшее направление. Если наши еще удерживают Киев, нам не придется форсировать Днепр, – высказал Щеглов свои соображения сразу после того, как мы обменялись приветствиями.

Майор Шлиман мрачно поглядывал на нас. Возможно, в какой-то мере русским он владел, но, похоже, не настолько, чтобы понимать быструю разговорную речь, хотя общий смысл мог и уловить.

– Там слишком плотная линия фронта, командир, – с сомнением в голосе произнес Игнатов, – как мы будем ее переходить? К тому же мы легко можем попасть под очередное немецкое наступление, и тогда шансов вообще не останется.

Разведчики принялись обсуждать детали предстоящего прорыва, а я, прежде чем высказать свою точку зрения, решил еще раз внимательно изучить обстановку.

– Нас обложили очень качественно, – вклинился я в разговор во время одной из пауз, – Судя по тому, что я видел и слышал, пока пробирался сюда, оцеплена территория примерно двадцать на тридцать километров, а внутри периметра пущены патрули на мотоциклах, которые довольно плотно держат основные дороги. Плюс пулеметные посты на развилках и перекрестках. Сейчас ночь, но с рассветом сверху всю территорию накроет еще и зонт воздушной разведки.

– Тем более уходить надо немедленно, – еще больше утвердился в своем мнении капитан.

– Это не все, товарищ командир. Похоже, собаки все-таки взяли мой след. Не сразу, но взяли, и весьма вероятно, что наступившая ночь немцев не остановит. Так что действовать действительно нужно быстро, вот только на север мы не прорвемся. Сплошной линии оцепления, конечно, нет – у противника просто не хватило бы солдат на такой периметр, но местность позволяет немцам расставить усиленные посты таким образом, чтобы все разрывы между ними хорошо просматривались в свете осветительных ракет. К тому же небо относительно ясное, и им в какой-то мере помогает луна. Плюс подвижные дозоры между опорными пунктами…

Зуд за ухом заставил меня прерваться. Происходило что-то необычное, на что вычислитель решил немедленно обратить мое внимание.

– Прошу прощения, товарищ капитан, – негромко произнес я, и что-то в выражении моего лица заставило разведчиков потянуться к оружию, – мне нужно срочно кое-что проверить.

Дождавшись кивка Щеглова, я тихо скрылся между деревьями и, отойдя от лагеря метров на сто, остановился, прикрыв глаза. С востока к Днепру приближался советский транспортный самолет ПС-84. Немцы, на Кременчугском плацдарме слышали звук моторов, и предупредили зенитчиков, прикрывавших переправляющиеся через Днепр войска фон Клейста. Видимо, они приняли транспортник за ночной бомбардировщик, и сейчас готовили ему теплую встречу.

Я улыбнулся своим мыслям. Похоже, на сцену выходила новая группа действующих лиц. По обоим берегам Днепра вспыхнули прожекторы и начали шарить лучами по ночному небу, но транспортник шел высоко, а облачность, хоть и не была сплошной, но немцам сильно мешала. Зенитки открыли огонь. Вряд ли он мог повредить самолету – расстояние было слишком велико, да и летел транспортник немного в стороне от мест, где переправлялись немцы.

Над Днепром самолет сбросил несколько небольших бомб. Судя по всему, их выбрасывали прямо из открытой двери. Куда-то попасть в таких условиях экипаж, естественно, не рассчитывал, но вполне мог надеяться создать у немцев иллюзию, что целью полета была именно бомбардировка.

Я внимательно наблюдал за самолетом. Его курс вел практически в центр оцепленной немцами зоны, лишь с небольшим отклонением к югу. Стопроцентной уверенности в том, что это именно заброска в тыл диверсионной группы, у меня не было, и я решил еще немного подождать. Транспортник снижался. Здесь, в немецком тылу, он мог нарваться на зенитный огонь лишь случайно, попав в зону действия ПВО какого-нибудь особо охраняемого объекта, но, видимо, пилоты знали, что на их пути ничего подобного не имеется, и вели машину уверенно.

Скорость самолета тоже заметно упала, и сомнений в том, что я сейчас увижу, у меня почти не осталось. От транспортника отделилась россыпь темных точек, в которых вычислитель распознал людей и несколько мешков с грузом. Я дождался, когда над десантниками раскроются купола парашютов и зашагал обратно к лагерю.

– У нас гости, товарищ капитан, – сообщил я настороженно глянувшему на меня Щеглову. – Только что километрах в пяти от нас прошел транспортный самолет. Наш. Судя по всему, он сбросил группу парашютистов. Похоже, на левом берегу Днепра о нас не забыли. Разрешите организовать встречу?

Глава 14

Днепр прошли без особых проблем. Немцы, конечно, пытались поймать самолет лучами прожекторов и вели зенитный огонь, но пять километров – весьма приличная высота. С учетом ночи и переменной облачности зацепить транспортник они могли только случайно.

– Пять минут до точки, – доложил Лебедеву штурман, выглянувший из пилотской кабины.

Майор посмотрел в иллюминатор. Под ними простиралась чернильная тьма, иногда разрываемая вспышками осветительных ракет. То, что немцы подвешивали «люстры» у себя в тылу, Лебедеву не понравилось. Видимо, с наступлением темноты противник решил не прекращать поиск группы Щеглова.

– Минутная готовность!

– Построились! – приказал майор, пропуская вперед своих бойцов.

Первые трое несли дополнительные мешки с грузом – две рации, оружие, боеприпасы, продукты… Мешки тоже были снабжены небольшими парашютами.

– На точке! – доложили из кабины пилотов.

– Пошли! – немедленно скомандовал Лебедев, и стоявший первым у двери сержант Мальцев выбросил во тьму мешок с грузом и через секунду прыгнул сам, мгновенно исчезнув из виду.

Вся выброска заняла меньше тридцати секунд – чем плотнее группа выходит из самолета, тем меньше разброс при приземлении, но майор понимал, что собраться вместе все равно будет непросто, а ведь надо еще найти сброшенный груз.

Гул двигателей транспортника быстро отдалялся. Сначала внизу не было видно совсем ничего, но вскоре ситуация изменилась. Видимо, немцы на земле тоже слышали звук авиационных моторов, и сильно заинтересовались, кто это тут нарушает тишину.

Прямо под ногами темнота оставалась непроглядной, но в паре километров справа в небо одна за другой взлетели две осветительных ракеты, и почти без паузы несколько «люстр» вспыхнули слева и сзади. По всему выходило, что группу ждали, хотя, возможно, это были те самые немцы, которые и в темноте продолжали поиски капитана Щеглова и его людей.

Земля надвинулась неожиданно, как это всегда бывает при ночных прыжках с парашютом. Лебедев едва успел принять необходимую для приземления позу – ноги вместе, чуть согнуты и немного напряжены.

Удар вышел довольно сильным, но майору повезло, что под ним оказалось поле с более-менее мягкой землей. Устоять на ногах Лебедеву не удалось, и он завалился вперед, сделав перекат. Купол его не накрыл и не потащил за собой, что уже было неплохо.

В неверном свете далеких немецких «люстр» майору показалось, что слева и чуть впереди он увидел тень кого-то из товарищей. Собрав купол и стропы, командир группы зашагал в том направлении.

Треск мотоциклетных моторов долетел до майора резко и неожиданно. Видимо, немецкий патруль выскочил из-за пригорка или густого перелеска, неплохо гасившего звуки. Замелькали лучи фар – врагов, похоже, было немало. В небо взлетели ракеты, и в их мертвенном белом свете Лебедев заметил на поле два купола небольших парашютов – еще не найденные грузовые мешки.

Со стороны противника донеслись резкие команды на немецком и почти сразу ударил длинной очередью ППШ – кто-то из бойцов группы вступил в бой, отвлекая на себя внимание противника и давая остальным шанс уйти. Неплохо начавшаяся операция грозила обернуться полным провалом.

Ситуация складывалась хуже некуда. Группа даже не успела собраться вместе и найти мешки с грузом, о которых теперь можно было забыть. По обнаружившему себя бойцу немедленно ударили немецкие пулеметы, установленные на боковых прицепах мотоциклов. Откуда-то справа по немцам открыл огонь еще один автомат. Один противник вскрикнул и упал, но, как успел рассмотреть майор, мотоциклистов насчитывалось не меньше десятка при четырех пулеметах, и превосходство в огневой мощи однозначно было на их стороне.

Лебедев понимал, что без снаряжения и с неполным составом группы шансов на выполнение задания, которых и так-то было немного, может совсем не остаться. Отцепив парашютную систему, в маскировке которой уже отпала всякая необходимость, он, пригнувшись, побежал к месту падения ближайшего замеченного им мешка с грузом.

Немцы не торопились. Сил у них все-таки было не слишком много для ночного сражения с диверсантами, вооруженными автоматическим оружием. Похоже, группа нарвалась на усиленный патруль, лучшей тактикой для которого являлось связывание русских боем в ожидании прибытия подкреплений.

Впереди темноту разорвали вспышки, и майор услышал характерный стук ППШ – это вступил в перестрелку уже третий его боец.

– Медведь пришел! – крикнул майор во тьму, дождавшись паузы между короткими очередями. Эта фраза служила паролем для взаимного опознания в темноте при сборе группы.

– А мед-то весь уже сожрали! – прилетел в ответ отзыв, – Ты, что ли, командир?

– Я, – ответил Лебедев, падая на землю рядом с лейтенантом Лесковым.

– Хреновые наши дела, командир. Ибрагимов ранен – слева лежит, метрах в пяти. Мы почти сразу друг друга нашли, да вот не повезло ему – пуля шальная, похоже. В ногу. Боюсь, артерию зацепило – крови много теряет. Я перевязал, но он плох.

– Да уж, хреновей некуда. Надо группу собирать и уходить…

– Патронов оставьте побольше, – донесся из темноты слабый голос. – И гранату обязательно, а лучше парочку.

Лебедев дважды издал резкий крик редкой для этих мест ночной птицы. Майор надеялся, что сигнал «все ко мне» услышали товарищи, вжимавшиеся сейчас в землю под шквалом пуль из четырех пулеметов и почти десятка MP-40. Он знал местонахождение четверых членов группы, не считая себя. Пятый пока никак себя не проявил. Возможно, его далеко отнесло ветром или приземлился неудачно – в темноте всякое случается.

– Что в мешке? – крикнул Лебедев, тоже открывая огонь.

– Это номер три. Рация, немного патронов, жратва. Еще один лежит метрах в трехстах отсюда. Где третий – не знаю.

– Уходите, командир, – снова собрался с силами Ибрагимов, – берите груз и уползайте ко второму мешку. Они нас здесь специально держат. Сейчас набегут толпой – не отобьетесь.

– Держи, Магомед, – Лебедев переполз к раненому, отстегнул от пояса гранату и вложил ее в руку товарища. Вот еще два диска в дополнение к твоим. Постарайся прикрыть отход наших – немцы их совсем к земле прижали.

– Не подведу, командир, – усмехнулся Ибрагимов сквозь болезненную гримасу, – Напиши моим, адрес у тебя есть. Пусть дети знают, как отец погиб.

– Не беспокойся. Обязательно напишу, и после войны к ним съезжу, если жив буду. Спасибо, сержант. Не дайся гадам живым.

– На то и граната… Уходите!

– Лебедев молча пожал протянутую руку товарища и пополз в темноту. Вскоре к нему присоединился Лесков, а сзади скупыми короткими очередями бил в сторону немцев автомат Ибрагимова.

– Наши отходят, – негромко произнес лейтенант. Майор и сам слышал, как постепенно смещаются звуки автоматных очередей – его люди меняли позиции, отступая к точке, откуда услышали сигнал «все ко мне». Лебедеву пришлось выкрикнуть его еще раз, чтобы товарищам не пришлось делать лишний крюк.

Немцы тоже заметили, что русские пытаются разорвать дистанцию. Позволять противнику оторваться они не собирались, и короткими перебежками двинулись следом. Съезжать с дороги на мотоциклах немцы не рискнули, и двинулись пешком под прикрытием пулеметного огня.

Лебедев упорно полз вперед. Сзади сосредоточенно пыхтел лейтенант, волоча за собой мешок с грузом, а впереди майор неожиданно расслышал треск еще одного мотора.

– Все, командир, кранты! – Лесков тоже услышал звук двигателя, – обложили нас.

Майор ничего не ответил, продолжая ползти в направлении второго грузового мешка. Неожиданно треск прекратился, хотя Лебедев был уверен, что немцы вполне могли бы подъехать и ближе.

– Не хотят под огонь своих попасть, – прокомментировал изменение обстановки Лесков, и майор решил, что, скорее всего, лейтенант прав.

– Если повезет, – негромко ответил он, повернув голову назад, – во втором мешке будет дегтярь. С пулеметом, глядишь, что-то и навоюем. По крайней мере, не так обидно будет…

Лесков неопределенно хмыкнул в ответ, прекрасно поняв, что имел в виду командир.

Лебедев вздрогнул. Пулеметная очередь раздалась с совершенно неожиданной стороны, и стрелял MG-34 точно не по ним. Сначала майор решил, что немецкий пулеметчик пытается бить в спину двум другим отходящим и разведчикам. Он поднял автомат, пытаясь определить позицию противника, но вспышек рассмотреть не смог – видимо, враг засел где-то за кустами и деревьями недалекого перелеска.

– Что происходит, командир? – лейтенант тоже заметил странность в поведении нового противника.

Обстановка менялась на глазах. Плотность огня немецких мотоциклистов неуклонно снижалась, а сами враги заметно занервничали и попятились назад.

– Я слышу только два пулемета, – удивленно произнес Лесков, так и не дождавшись ответа. – А теперь остался один – там, в лесу.

К коротким, буквально на два-три патрона, пулеметным очередям присоединились хлопки винтовки Маузера.

– Звуки выстрелов смещаются в сторону немцев… – ответил, наконец, Лебедев, – Лейтенант, рывком вперед! Кто бы ни был в этом лесу, они бьют по фашистам! Нельзя дать мотоциклистам уйти!

Двое разведчиков, находившихся ближе к немцам, похоже, тоже сообразили, что ситуация сильно изменилась. Интенсивность их огня резко возросла, а заметавшиеся по полю мотоциклисты залегли. Лесным стрелкам это, похоже, не слишком мешало. Они продолжали вести огонь, и, судя по всему, его результативность была весьма высокой. В угасающем свете «люстр» трое немцев, не выдержав, вскочили и бегом бросились к мотоциклам, но короткий перестук MG-34 быстро пресек эту отчаянную попытку.

Стрельба неожиданно стихла, и секунд через тридцать в неверном свете луны Лебедев увидел появившуюся из леса фигуру бегущего человека. Очень быстро бегущего.

– Не стрелять! – на всякий случай скомандовал майор, но его люди и так не собирались открывать огонь.

Справа у перелеска вновь затрещал движок мотоцикла, а боец в немецкой форме и с немецким же пулеметом в руке был уже совсем близко. Похоже, он с самого начала отлично видел людей Лебедева и направлялся прямо к ним.

Подтянувшиеся к майору разведчики молча смотрели на приближавшегося человека, и когда он остановился в нескольких шагах от них, никто не удивился, услышав русскую речь.

– Младший лейтенант Нагулин, разведрота трехсотой стрелковой дивизии, – представился незнакомец, – кто командир?

– Майор Лебедев, – сделал шаг вперед разведчик, – вы вовремя, младший лейтенант. Благодарю за помощь.

– Отсюда нужно немедленно уходить. Сейчас тут будет полно немцев. Разрешите, товарищ майор, я выведу группу к нашему лагерю.

– Ведите, младший лейтенант, но у нас раненый, и еще один член группы так к нам и не вышел.

– Боюсь, ему придется выбираться самостоятельно. Грузите раненого в мотоцикл. Все равно уходить будем на колесах, иначе не успеть. Если представится возможность, я вашего товарища найду.

* * *

Идея ехать за парашютистами на мотоцикле сначала показалась Щеглову безумием, но я смог убедить его в том, что треск мотоциклетного мотора сейчас в этой местности штука весьма распространенная, и нас скорее примут за еще один патруль, чем за в конец обнаглевших русских диверсантов.

На самом деле, моя уверенность основывалась не только на этом соображении. Я знал, что радиосвязи у немцев нет, и, значит, патрули не могут оперативно связываться друг с другом, согласовывая маршруты движения. Это играло мне на руку. Кроме того, в отличие от противника, я точно знал, где находятся ближайшие вражеские подвижные дозоры и в каком направлении они движутся. Все это давало нам значительные преимущества, но, к сожалению, не могло компенсировать огромного численного превосходства врагов.

Ехать на мотоцикле впятером оказалось крайне некомфортным занятием, но оставаться в перелеске было нельзя – минут через тридцать сюда по моему следу должны были заявиться люди полковника Рихтенгдена с изрядным количеством солдат в качестве группы поддержки.

Щеглова, Никифорова и пленного немца мы высадили у небольшой рощи, показавшейся мне неплохим убежищем на ближайший час, а сами погнали мотоцикл дальше, к приличных размеров полю километрах в трех от нас, где высадившиеся парашютисты уже успели огрести себе проблем в виде выскочившего на них немецкого патруля.

Не знаю, что подумали десантники, когда услышали звук нашего мотора, но напиравших на них немцев мы явно не обрадовали. Возможно, сначала они решили, что к ним на помощь пришел еще один патруль, услышавший стрельбу, и увидевший осветительные и сигнальные ракеты, но летящие в них из леса пули быстро убедили немецких мотоциклистов в ошибочности этих предположений.

Тем не менее, ночной бой действительно не остался незамеченным немцами, стоявшими в оцеплении, и другими мотоциклетными дозорами. Отсутствие радиосвязи врагу, конечно, мешало, но сигнальные ракеты видно издалека, так что задерживаться здесь нам совершенно точно не следовало.

Потерявшемуся бойцу группы Лебедева откровенно не повезло. У него что-то случилось с парашютом, и вместо вертикального спуска его стало быстро сносить на запад. Видимо, управлять снижением он не мог, опасаясь совсем погасить купол, и в результате десантник жестко приземлился в овраг, поросший кустами и отдельными деревьями примерно в километре от места боя. Судя по тому, что его маркер не двигался, боец был либо ранен, либо находился без сознания.

В принципе, до утра, когда с воздуха стал бы виден купол парашюта, немцы вряд ли могли его обнаружить, а заниматься его спасением сейчас означало бы подставить под удар всю группу.

– Веди, младший лейтенант, – Лебедев, судя по всему, был опытным разведчиком и понимал ситуацию не хуже, а может и лучше меня, так что на немедленном поиске пропавшего члена группы майор настаивать не стал.

– Товарищ майор, двух ваших бойцов повезет старший сержант Игнатов. Он ждет у края поля, а нам придется воспользоваться трофеями – я махнул рукой в сторону мотоциклов, в беспорядке стоявших на дороге в паре сотен метров от нас, – дальше к северу будет развилка, и там мы соберемся вместе.

С погрузкой справились быстро, уж очень хороший у нас был стимул. Раненому стало заметно хуже, и я опасался, что до утра он может не дотянуть, но, по крайней мере, его не пришлось тащить на себе, что в нашей ситуации было большим плюсом.

Люди Лебедева уверенно вели трофейные мотоциклы, и мне оставалось только показывать дорогу. Немцев мы опередили всего на несколько минут, и когда на развилке к нам присоединился Игнатов, на поле недавнего боя уже высаживались из грузовиков солдаты противника.

* * *

Три мотоцикла бодро двигались по проселкам, петляя между полями и перелесками. Лебедев внимательно следил за действиями младшего лейтенанта, уверенно направлявшего их небольшую колонну. Пару раз они останавливались и загоняли машины в укрытие, пропуская немецкие патрули и грузовики с солдатами. Как Нагулин ориентировался в обстановке и вовремя замечал опасность, майор не понимал, и чем дальше, тем больше убеждался в том, что интерес высокого начальства к этому младшему командиру имеет под собой очень веские основания.

Наконец, они, прибыли на место. Спрятав мотоциклы под деревьями небольшой рощи, отряд направился в самую ее середину. Их встречали.

– Капитан Щеглов, – представился высокий и крепкий разведчик, тоже одетый в немецкую форму, – командир разведроты трехсотой стрелковой дивизии.

– Майор Лебедев, командир разведывательно-диверсионной группы, – ответил десантник, – У нас задание вытащить вас отсюда. Правда, пока все получается наоборот – именно ваши люди, капитан, только что избавили нас от крупных неприятностей.

– Боюсь, товарищ майор, настоящие неприятности у нас еще впереди. Вы высадились в самый центр змеиного гнезда. Немцы очень качественно нас обложили, и с рассветом начнут стягивать кольцо.

– Разрешите вопрос, товарищи командиры, – влез в разговор старших по званию Нагулин.

Лебедев кивнул. С учетом недавних событий он решил, что это нарушение субординации младшему лейтенанту можно простить.

– Когда вы отправлялись за линию фронта, вы ведь имели какой-то план, как будете эвакуировать нас отсюда? Как я понимаю, у вас есть рация…

– Был план, – согласился майор, – да только кто мог рассчитывать, что мы попадем в такую мясорубку?

– И все же.

– Времени на подготовку нам выделили совсем немного, – ответил майор, доставая из планшета карту и подсвечивая ее неярким фонарем, – но кое-что сделать все же удалось. Здесь отмечено четыре площадки, на которые может сесть транспортный самолет. Это просто ровные участки поля. При отходе авиаторы нанесли их на карту, как места, где потенциально могут разместиться немецкие полевые аэродромы, но противник пока этими возможностями не воспользовался. Мы должны были выбрать одну из них и сообщить по радио время и место эвакуации. В грузовых мешках у нас есть нужная пиротехника для обозначения пилотам места посадки в ночное время, вот только теперь весь этот план можно смело выбрасывать в сортир – сажать самолет при такой плотности немецких патрулей и дозоров – верное самоубийство и для нас, и для пилотов.

После слов Лебедева повисла долгая пауза. Люди Щеглова переваривали полученную информацию, и, как думал майор, про себя прощались с надеждой вырваться из западни. Как оказалось, командир разведгруппы ошибался.

– Товарищ майор, – первым нарушил тишину Нагулин, – как далеко распространяются ваши полномочия? Вы можете вызвать только один самолет, или можно рассчитывать на что-то большее?

– Можно рассчитывать на что-то большее, младший лейтенант. Если у тебя есть предложение – не тяни, я тебя слушаю.

* * *

Шел третий час ночи, но комиссар государственной безопасности третьего ранга Михеев находился в своем кабинете. Ему уже дважды звонили из Москвы, но докладывать в Управление начальнику особого отдела фронта было, по сути, нечего.

– Выброска прошла успешно. Транспортный самолет вернулся на аэродром без повреждений. Ждем выхода группы Лебедева на связь, – вот, собственно, и все, что мог сказать Михеев высокому начальству.

От недосыпа и напряжения начинала болеть голова, но комиссар не обращал на это внимания, в очередной раз вглядываясь в карту, на которой было отмечено место десантирования, как будто, она могла рассказать ему что-то, чего он еще не знает.

В ночной тишине быстрые шаги по коридору и звук открывшейся двери прозвучали неожиданно громко.

– Есть сообщение от Лебедева! – доложил чуть не подпрыгивавший на месте от возбуждения старший лейтенант Клинкин.

Михеев выхватил из рук подчиненного текст расшифрованной радиограммы и углубился в чтение.

«Десантирование прошло успешно. Сразу после приземления имел место бой с мотоциклистами противника. Один боец ранен, один пропал без вести. Патруль противника уничтожен. Люди капитана Щеглова вышли на нас сами, оказав помощь в бою. Вчера группой Щеглова захвачен важный пленный – майор фон Шлиман, высокопоставленный сотрудник Абвера. Обстановка тяжелая. Эвакуация по первому варианту через площадку номер два в четыре тридцать. Требуется транспортный самолет и три ночных бомбардировщика ТБ-3, с хорошими радиостанциями, опытными экипажами и полным грузом кассетных бомб. Младший лейтенант Нагулин будет наводить их с земли по радио. Прошу особо проинструктировать экипажи в точности исполнять все его указания.

Командир спецгруппы ГУГБ НКВД майор Лебедев»

– Да им что там жить надоело? – Михеев на несколько секунд растерялся, – Звено ТБ-3 с ротативно-рассеивающими кассетами в темноте вывалит бомбы на их собственные головы! И транспортник угробят, и их самих похоронят!

– Товарищ комиссар…

– Что, старший лейтенант? – в голосе начальника особого отдела звенело раздаражение.

– Вспомните мост через Днепр. Тогда ведь тяжелые гаубицы тоже запросто могли накрыть и самого Нагулина. Разброс у них на такой дистанции очень немаленький. Однако младший лейтенант жив, а мост того… на дне, вместе с изрядной частью танков фон Клейста.

Михеев несколько секунд молча смотрел на подчиненного, а потом, приняв решение, сделал два порывистых шага к столу и снял телефонную трубку.

– Соедините меня с командующим ВВС тридцать восьмой армии. Срочно!

* * *

– Герр оберст, похоже, лагерь диверсантов там, – обер-лейтенант Лаубе указал на темнеющую метрах в трехстах опушку леса. Судя по карте, других подходящих мест рядом нет.

– Отправьте курьера на мотоцикле. Мне нужна рота пехоты на грузовиках и три бронетранспортера.

– Это потеря времени, герр оберст. Русские знают, что мы их ищем, и могут решить сменить укрытие. Мне нужна только Урсула и двое моих людей. Я сделаю все тихо. Мы просто проверим, там ли они.

– Действуйте, обер-лейтенант, но мотоциклиста за подкреплением все равно пошлите.

Лаубе вернулся минут через тридцать, явно чем-то озадаченный.

– Они там были, герр оберст, причем совсем недавно, часа не прошло. Плохо другое – Урсула потеряла след. Она вывела нас к дороге, и на этом все. Похоже, они уехали. Видимо, на мотоцикле – другого транспорта у диверсантов нет.

– Смело, – покачал головой полковник, – в дерзости русским не откажешь, но рисковали они, похоже, вполне обдуманно.

Километрах в пяти над горизонтом в небо взлетели осветительные и сигнальные ракеты. Рихтенгден пару секунд внимательно смотрел в ту сторону, после чего прислушался. С севера отчетливо доносился шум моторов.

– А вот и вызванное подкрепление, – усмехнулся он, – надо признать, очень вовремя.

На место боя они прибыли не первыми. К моменту, когда Рихтенгден выбрался из кабины грузовика, поле уже было оцеплено каким-то подразделением под командованием пехотного лейтенанта, на удивление толково доложившего обстановку:

– Герр оберст, около тридцати минут назад наш патруль на мотоциклах вступил в бой с русскими диверсантами. Мы обнаружили несколько парашютов и мешок с рацией и продовольствием. Судя по следам, русских было пять-шесть человек. Сначала мотоциклисты теснили диверсантов, но потом что-то случилось, и патруль был полностью уничтожен, причем почти все солдаты застрелены из немецкого оружия, хотя гильз от русских ППШ на поле тоже хватает. Парашютисты захватили два мотоцикла и уехали в северо-восточном направлении. Мы проверили дорогу до развилки. Дальше следы теряются, смешиваясь с множеством других.

– Что-то еще, лейтенант? Мне кажется, вы хотите что-то добавить.

– Я не уверен, герр оберст, но думаю, один из диверсантов ранен, причем довольно тяжело.

– Откуда такое предположение?

– Следы. Некоторые из них слишком глубокие, а шаги короткие. Двое русских несли что-то тяжелое, причем старались делать это аккуратно. Нашлись еще обрывки упаковки от перевязочного пакета, но это мало что значит – его могли использовать и при любой несерьезной царапине.

– И все это вы определили за четверть часа в темноте?

– До войны я был полицейским, герр оберст. Следователем. Смею надеяться, неплохим.

– Вы и ваши люди, лейтенант, переходите в мое прямое подчинение. По машинам!

* * *

Из четырех посадочных площадок, обозначенных на карте майора Лебедева, две пришлось отбросить сразу – они находились за пределами зоны оцепления. Над двумя оставшимися командиры крепко задумались, а я ломал голову над тем, как бы объяснить им, что площадка под номером один нам точно не подходит, поскольку рядом с ней немцы устроили опорный пункт с подвижными резервами.

Решение, однако, нашлось быстро.

– Товарищ майор, я обещал попробовать найти вашего пропавшего бойца, если представится возможность.

Лебедев отвлекся от карты и цепко взглянул на меня.

– Такая возможность есть, но чтобы все успеть, нужно выбрать площадку номер два, тогда не придется делать большой крюк.

– Почему ты так уверен, что сможешь найти моего человека в ночном лесу при крайне ограниченном времени и противодействии противника, младший лейтенант?

– Он найдет, – усмехнулся Щеглов, – Сами увидите, товарищ майор.

– Хорошо, – Кивнул Лебедев. – Все равно делать выбор нужно прямо сейчас, а никаких особых преимуществ у первой площадки нет. Сейчас мой радист отправит шифровку в штаб операции. Сразу после получения подтверждения выдвигаемся к точке эвакуации пешим порядком. Мотоциклы придется бросить – противник знает, что мы можем ими воспользоваться, и звук моторов будет нас выдавать.

Лебедев направился к своим людям, чтобы распорядиться по поводу передачи сообщения, а я под предлогом проверки окрестностей немного отошел от лагеря и, облокотившись на не слишком толстый ствол дерева, вызвал перед глазами интерфейс настройки ближайшего сателлита. Полное подавление радиосвязи мне больше не требовалось. Сигнал рации Лебедева должен был с гарантией достичь адресата, равно как и будущий ответ на его шифровку. При этом мне совершенно не хотелось, чтобы нашу рацию запеленговали не в меру любопытные немцы, так что систему помех и ложных сигналов следовало настроить достаточно тонко.

Лебедев не сообщил нам текст шифровки, но как только она ушла в эфир, я с интересом ознакомился с ее содержимым и в целом остался доволен. Теперь многое зависело от расторопности штаба операции и конкретных командиров, от которых зависел ход ее реализации.

Как видно, начальство в Москве достаточно недвусмысленно довело до руководства Юго-Западного фронта свою заинтересованность в успехе операции, причем как по армейской линии, так и по линии НКВД, так что расторопность имела место прямо-таки удивительная. Ответ пришел через пятнадцать минут. Не знаю, чего это стоило авиаторам, но звено ТБ-3 они обещали подготовить в срок и отправить на задание лучшие экипажи. Правда, кассетных боеприпасов у них почти не осталось, но на половину бомбового груза обещали наскрести, а остальное добить обычными пятидесятикилограммовыми бомбами. Что касается транспортника, то за нами должен был прилететь тот самый ПС-84, который осуществлял заброску в немецкий тыл группы Лебедева.

Оставив систему радиоэлектронной борьбы работать в избирательном режиме, я направился к лагерю.

– Через три минуты выдвигаемся, – услышал я команду Лебедева, – проверить оружие и снаряжение. Раненого – на носилки.

Еще раз оценив ситуацию с орбиты, я решил не вмешиваться в ход операции. Была у меня мысль все-таки проехать пару километров на мотоциклах, но убедившись в возросшей плотности немецких патрулей, я пришел к выводу, что майор совершенно прав, не желая рисковать.

Заодно я проверил и местоположение бойца, отбившегося от группы Лебедева. Собственно, оно практически не изменилось. Сначала мне показалось, что его отметка так и осталась в точке приземления, но вычислитель подсказал, что метров на двадцать он все-таки сместился. Купол парашюта тоже не просматривался. Значит, по крайней мере, на первичную маскировку у разведчика сил хватило. Я подозревал, что как только мы его найдем, в нашем отряде прибавятся еще одни носилки с раненым, но бросать здесь человека, прилетевшего во вражеский тыл, чтобы вытащить нас к своим, я был категорически не готов. Все здесь мужики тренированные – дотащим.

* * *

Тройка тяжелых бомбардировщиков ТБ-3 шла на высоте трех с половиной тысяч метров. Стоило бы забраться повыше, но успевшие сильно устареть к началу войны самолеты и так уже приблизились к своему высотному потолку. Транспортнику было проще – он без проблем держался на пяти километрах. Тем не менее, Днепр прошли нормально, сделав небольшой крюк, чтобы облететь системы ПВО немецких переправ в районе Кременчуга.

Командир звена капитан Сапрыкин давно отвык обсуждать полученные приказы, но в этот раз чуть не изменил своим принципам. Сама идея ночью сопровождать в тыл противника транспортный самолет на загруженных бомбами ТБ-3 казалась ему дикой.

Никаких конкретных целей для бомбометания в приказе указано не было, зато там говорилось, что бомбардировщики будет наводить по радио корректировщик с земли, и что все его приказы обязательны к исполнению.

Какой ночью может быть корректировщик с рацией? Что он там увидит? Как будет наводить самолеты на цель, если в полетном задании нет ее координат, а указан только район, в который необходимо выйти к заданному времени? Будет запускать сигнальные ракеты? Но в приказе этого нет…

Командир полка, ставивший Сапрыкину задачу, сам ничего не понимал, хоть старался этого и не показывать.

– Радистам хвост накрути, капитан, чтоб связь, как часы работала. Что с земли скажут, то и сделаешь, остальное не нашего с тобой ума дело. Если б ты знал, откуда этот приказ пришел, сам бы все понял и вопросов не задавал.

Сапрыкин дураком не был и предупреждению внял, вот только понятнее задание от этого не стало.

– Через три минуты войдем в заданный район, – доложил штурман, глянув на часы и сверившись со своими расчетами.

– Илья, вызывай «Медведя», – отдал Сапрыкин распоряжение радисту, но тот уже сам развернулся к командиру, переключив приемник на общий канал, и капитан услышал в наушниках разбавленный треском помех, но вполне отчетливый голос.

– Здесь «Медведь». «Филин-1», как слышите?

– Слышу тебя «Медведь», – капитан немного успокоился, почувствовав хоть какую-то определенность.

– Остальные «Филины» и «Кот» меня слышат?

– Здесь «Кот». Слышу хорошо.

– «Филин-2». Слышимость нормальная.

– «Филин-3» готов.

– Вас вижу, вернее, слышу. Вы немного отклонились от курса. Примите на четыре градуса влево. «Кот», через минуту ты будешь над точкой. Встань в циркуляцию и жди. Увидишь посадочные огни, значит, твой выход.

– Понял тебя, «Медведь». Через минуту встаю в циркуляцию.

– «Филин-1», прими на полградуса влево… Мало, давай еще немного. Сброс бомб по моей команде. Четверть боезапаса.

– «Филин-1» принял. Жду команду.

– «Филин-2»…

Сапрыкин слушал распоряжения корректировщика со все возрастающим недоверием. Капитан никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным. Так наводить бомбардировщики на цель можно разве что на полигоне при стопроцентной видимости, а еще лучше самому сидя в остекленной кабине самолета, барражирующего над местом учений.

– «Филин-1», пятьдесят метров вправо! – оторвал его от несвоевременных размышлений резкий голос в наушниках.

Самолет качнулся – капитан четко выполнил команду.

* * *

К площадке номер два группа вышла за двадцать минут до назначенного срока, причем вышла просто каким-то чудом. Майор Лебедев прекрасно отдавал себе в этом отчет. Если бы не звериное чутье младшего лейтенанта Нагулина, позволявшее разведчикам избегать патрулей и, главное, секретов, которых немцы понатыкали на местности достаточно густо, они бы попали в засаду уже не единожды.

Тащить на носилках двух раненых было тяжело. Оба они, как назло, оказались одними из самых здоровых бугаев в группе. Это сильно снижало темп движения, но жаловаться никому в голову не приходило. Сержант Мальцев, которого Нагулин таки вытащил из какого-то сырого оврага с переломами обеих ног, предложил было остаться и прикрыть отход группы. Майор на секунду задумался, но младший лейтенант опередил его, ответив первым.

– Я что, по-твоему, по этой грязище за тобой лазал, чтобы потом бросить? Лежи и не отвлекай занятых людей.

Мальцев бросил удивленный взгляд на командира, но Лебедев лишь усмехнулся и приказал продолжить движение.

И вот теперь много повидавший на нескольких войнах майор стоял рядом с присевшим у рации младшим лейтенантом и никак не мог поверить в реальность происходящего. Нагулин четко отдавал распоряжения летчиками и принимал ответные доклады, как будто всю жизнь этим занимался, и команды его, судя по всему, выполнялись четко и без задержек. Над головами разведчиков уже минут пять тяжело гудел моторами транспортный ПС-84. К приему самолета все было готово, но давать команду зажечь посадочные огни Нагулин не торопился. А вокруг в радиусе нескольких километров творился ад. Не везде, к сожалению, но во многих местах раздавался грохот взрывов, и что-то ярко горело. Почему-то Лебедев был практически уверен в том, что бомбы из люков невидимых в ночном небе самолетов обрушиваются не в пустоту.

* * *

Когда мы вышли к посадочной площадке, звено тяжелых бомбардировщиков и транспортник были уже в воздухе. Лететь им оставалось еще минут двадцать, но радист Лебедева уже готовил рацию к сеансу связи.

Майор стоял рядом со мной, а капитан Щеглов внимательно осматривал поле, на котором нам в ближайшее время предстояло установить посадочные огни. Я видел, как с лиц разведчиков постепенно исчезало запредельное напряжение. Люди перестали считать ситуацию безнадежной, и хотя многое еще предстояло сделать, они понимали, что у группы есть четкий план, а у каждого бойца имеется однозначный приказ, и это неплохо успокаивало нервы.

Прямо здесь, на поле и в тонкой полоске леса рядом с ним, немцев не было, и, возможно, это тоже обнадеживало разведчиков. Однако если бы они видели картину в целом, думаю, их взгляд на ситуацию стал бы куда более пессимистичным.

Сажать транспортник было нельзя. Мы просто не успели бы погрузиться и взлететь. Довольно тяжелому самолету требовалось приземлиться, принять нас на борт, развернуться, набрать взлетную скорость и оторваться от земли. Это требовало времени, которого немцы нам бы не дали. На самом деле враги были почти рядом.

Упорный полковник Рихтенгден неплохо знал свое дело. Пожалуй, не хуже майора Шлимана, мрачно сидевшего сейчас на земле под охраной Игнатова и ожидавшего хоть какой-то определенности в своей судьбе.

Немцы все-таки нашли загнанные нами в рощу мотоциклы, причем нашли довольно быстро. Дальше для тренированных бойцов полковника и их собаки направление нашего отхода перестало быть секретом.

Если бы в распоряжении Рихтенгдена была нормально функционирующая рация, нас бы, наверное, уже взяли. Но абверовец терял драгоценное время на медленном прохождении команд, и петля вокруг нас стягивалась недостаточно быстро. Но и без связи полковник держал ситуацию под контролем с железной твердостью, и сейчас колонна из пяти грузовиков и десятка мотоциклов уверено двигалась в нашем направлении, и отделяло немцев от нас не больше пары километров.

– Товарищ младший лейтенант, все готово, – доложил радист, – можно вызывать авиагруппу.

Связь установилась сразу, а иначе и быть не могло. Я приказал транспортнику нареза́ть круги в воздухе в ожидании команды и приступил к корректировке курса тройки ТБ-3. От количества целей разбегались глаза. Немцы тоже слышали гул авиационных моторов, и понимали, что он может означать, так что теперь к месту предполагаемой посадки начали стягиваться их подвижные резервы – мотоциклисты, бронетранспортеры и грузовики с солдатами. Самые резвые из них быстро пополнили список целей для бомб ТБ-3. Истинные арийцы слишком долго гоняли нас по лесам и полям, и теперь пришло время им самим прочувствовать все тяготы и лишения восточного похода, но больше всего меня сейчас беспокоила колонна полковника Рихтенгдена, подобравшаяся к нам гораздо ближе остальных преследователей, и, кажется, я знал, кто станет целью номер один для приближающихся с востока тяжелых бомбардировщиков.

Порыв ветра снес командирский ТБ-3 немного в сторону. Что ж, это поправимо.

– «Филин-1», пятьдесят метров вправо!

Вот теперь в самый раз…

– «Филин-1», сброс!

Глава 15

Колонна шла хорошо и, несмотря на ночное время, держала вполне приличную скорость. Овчарка Урсула действительно оказалась выше всяких похвал – след она взяла намертво и вела преследование практически без остановок. Часть группы Рихтенгдена двигалась прямо через поля и перелески, повторяя путь русских, а сам полковник ехал вместе с основными силами в боковом прицепе мотоцикла, управляемого обер-лейтенантом Лаубе.

На направлении движения диверсантов уже формировался заслон, и вскоре они должны были в него упереться, так что в успехе операции Рихтенгден не сомневался. Беспокоило его лишь то, как живым вырвать из рук русских майора Шлимана.

Из леса взлетела пара сигнальных ракет. Солдаты, шедшие по следу, пытались привлечь его внимание.

– Самолет! – выкрикнул Лаубе, на секунду, отвлекшись от дороги. – С востока идет.

Теперь и полковник слышал сверху тяжелый гул, который раньше заглушал треск мотоциклетного мотора.

– Это за ними! – подался вперед Рихтенгден. – Наших здесь сейчас нет. Впереди есть только одно место, где, теоретически, можно посадить транспортный самолет. Увеличить скорость!

– Герр оберст, это не транспортник – слишком мощно ревет. Это четырехмоторный бомбардировщик!

– Зачем он здесь? Такая туша тут нигде не сядет.

– Боюсь, он здесь не за этим, герр оберст…

С неба раздался нарастающий свист и какие-то странные щелчки. Лицо обер-лейтенанта исказила дикая гримаса – он явно знал, что это такое. Мотоцикл резко вильнул влево, вылетел на обочину и поскакал по невидимым в темноте кочкам и ухабам.

– Ложись! – заорал Лаубе, когда мотор заглох после очередного удара.

Рихтенгдена упрашивать не пришлось. Он знал обер-лейтенанта, как офицера, который просто так паниковать не будет, и когда вокруг полковника дыбом встала земля, он уже лежал в какой-то мелкой ямке, прикрыв голову руками. Грохот взрывов доносился со всех сторон. Рихтенгден не видел, как ударная волна подняла в воздух брошенный ими мотоцикл и швырнула его обратно на дорогу. Он уже почти ничего не слышал и не соображал, лишь чувствовал сбивающие дыхание тяжелые удары, передающиеся телу через грунт. Полковника засыпало землей, выброшенной очередным взрывом, и на несколько секунд он потерял сознание.

– Герр оберст, вы живы? – голос обер-лейтенанта был первым, что сквозь звон в ушах услышал Рихтенгден, придя в себя.

– Кажется, даже не ранен, – с трудом выталкивая из себя слова, ответил полковник, – что произошло?

– Русские ударили по нам кассетными бомбами, – ответил Лаубе, придерживая правой рукой левую. Крови полковник не видел, так что, наверное, это был сильный ушиб или перелом, – Я сразу узнал эти бомбы, когда услышал хлопки лопающихся тросов, стягивающих кассеты. Это что-то вроде наших SD-1.

– Но как? Они не могли нас видеть! Колонна шла с соблюдением светомаскировки!

– Не знаю, герр оберст, но это еще не все. Мы были лишь первыми или одними из первых. Прислушайтесь!

Звон в ушах сильно мешал, но даже сквозь него Рихненгден расслышал невдалеке грохот взрывов. Он доносился с разных направлений, но в целом было ясно, какой район подвергается ударам с воздуха.

– Каковы потери, обер-лейтенант? У нас осталась исправная техника?

– Головной дозор уцелел, герр оберст, – отвел взгляд Лаубе.

– Вперед! После всего этого мы не можем дать им уйти!

* * *

Наводить на цели одновременно три бомбардировщика оказалось весьма непростой задачей. Отвлекаться на мелочи я не успевал, но самые опасные вражеские отряды, кажется, удалось остановить. Каждый из ТБ-3 нанес по четыре бомбовых удара, и я надеялся, что противник оправится от них не сразу.

– «Медведь», здесь «Филин-1». Звено отработало. Бомбовые отсеки пусты. Жду указаний.

– Дождитесь посадки транспорта и уходите. Спасибо за отличную работу, «Филины».

– «Медведь», наблюдаю внизу несколько сильных пожаров. Если нужно, можем добавить из пулеметов.

– Только в крайнем случае – у вас ведь не штурмовики, – охладил я пыл командира бомбардировщиков и развернулся к Лебедеву.

– Товарищ майор, пора разжигать вашу пиротехнику.

Секунд через тридцать я вернулся к рации и вновь вышел в эфир.

– «Кот», здесь «Медведь». Меня слышно?

– Слышу хорошо, «Медведь». Жду команды. Вижу посадочные огни.

– Посадку разрешаю. Как сядешь, сразу разворачивайся.

– Принял, «Медведь». Снижаюсь. Готовьтесь там – развернусь я быстро.

ПС-84 заходил на посадку. Видимо, для операции нам действительно выделили лучших пилотов. Угробить машину при ночном приземлении на необорудованную площадку – дело абсолютно нехитрое, но летчики посадили транспортник весьма аккуратно.

– К самолету! – отдал приказ Лебедев, и мы, подхватив носилки с ранеными, рванули через поле.

Тревожный сигнал пришел от вычислителя, когда мы уже загрузились в самолет, и он, сильно раскачиваясь, начал разгон. Я не успевал следить за всем одновременно, и, как оказалось, упустил важную деталь. Полковник Рихтенгден и большая часть его людей умудрились пережить ковровую бомбардировку.

От края поля ударил пулемет, и я услышал несколько ударов по корпусу транспортника. Времени на размышления у меня практически не осталось, и я рванулся к двери. В моих руках находилось, наверное, самое неподходящие в данной ситуации оружие – трофейный MP-40. Пистолет-пулемет хорош в ближнем бою, а до противника было больше двухсот метров.

Стрельба на ходу из трясущегося самолета – то еще занятие, так что я, не раздумывая, спрыгнул на землю, и, сделав, перекат, практически без паузы открыл огонь. Убить не убил, но, похоже, все-таки попал. Вражеский пулемет захлебнулся и больше не подавал признаков жизни.

Так быстро я, наверное, еще никогда не бегал. ПС-84 уже набрал вполне приличную скорость. Я едва успел его догнать и в прыжке зацепиться за край дверного проема. Сильные руки разведчиков втащили меня в самолет, и когда я поднялся на ноги, тряска внезапно прекратилась – мы оторвались от земли.

Самолет набирал высоту, но, взглянув на лица товарищей, я понял, что радоваться спасению еще рано.

– Пойдем, – коротко бросил Щеглов.

Когда мы оказались в пилотской кабине, причина мрачного настроения товарищей стала предельно ясна. Лобовое остекление было пробито десятком пуль. Штурман, радист и командир экипажа безвольно обвисли в своих креслах. Второму летчику тоже неслабо досталось, но он еще держался, мобилизовав все оставшиеся силы.

– Специально по кабине били, суки, – негромко произнес Лебедев у меня за спиной.

– Машина рулей слушается, – голос пилота был слабым, а количество крови на полу говорило мне о том, что он вот-вот потеряет сознание, – Движки пока тоже пашут. Кто-нибудь, займите место первого пилота, я сейчас вырублюсь.

Разведчики растерянно переглянулись, и я, никого не спрашивая, двинулся к креслу командира экипажа.

– Уберите тела из кабины, – приказал я, не сомневаясь, что моя команда будет немедленно исполнена.

– Летал, младший лейтенант? – голос пилота был едва слышен.

– Нет, но постараюсь разобраться.

– Курс у нас правильный, горючки хватит. Ты только штурвал ровно держи и резко его не дергай. На себя – набор высоты, от себя – снижение. Вот это – управление тягой двигателей. До рассвета пересечете Днепр, а дальше найди реку или озеро и садись на воду – об землю ты точно убьешься…

Голова пилота безвольно мотнулась, а руки выпустили штурвал – летчик все-таки потерял сознание. Самолет слегка накренился, но я плавным движением вернул его на курс.

Пилота уже вынимали из кресла. Он был жив, но очень плох, и его требовалось срочно перевязать. Рассчитывать на то, что он очнется в ближайшие несколько часов, не приходилось.

– Товарищ майор, мне нужна связь с «Филинами», – обратился я к командиру разведчиков, крепко удерживая штурвал. Без подсказок опытного пилота я не справлюсь.

– Штатная рация разбита пулями, – услышал я голос радиста из группы Лебедева, но у нас есть своя, правда, непонятно как быть с антенной. Попробую разложить ее на полу вдоль фюзеляжа.

Мы молча летели минуты три. Я постепенно набирал высоту, внимательно прислушиваясь к звуку моторов. Режим дополненной реальности подсвечивал мне приборы, кнопки и рычаги, снабжая их пояснительными надписями и инструкциями, но пользоваться всем этим я не торопился – моим товарищам было известно, что я впервые за штурвалом самолета, и демонстрировать излишнюю осведомленность я не хотел.

– «Филин-1», здесь «Медведь», как слышите? – раздался за моей спиной голос радиста.

– Слышу вас, «Медведь». Почему выходите на связь вы, а не «Кот»?

Радист уже прикладывал к моему уху трубку радиотелефона. Сухопутная рация оказалась крайне неудобной штукой, когда нужно одновременно поддерживать связь и вести самолет.

– В экипаже «Кота» потери, – ответил я командиру звена бомбардировщиков. – При взлете получили пулеметную очередь по кабине. Командир экипажа, радист и штурман погибли. Второй пилот ранен и находится без сознания.

– Кто за штурвалом? – через пару секунд спросил голос в трубке.

– Младший лейтенант Нагулин.

– Какой у тебя налет, младший лейтенант?

Я усмехнулся про себя. Хороший вопрос. Смотря как считать. Думаю, командир ТБ-3 сильно удивился бы, назови я ему реальное число часов, проведенных мной в кабине космического истребителя.

– Никакой, «Филин». Первый раз за штурвалом.

С той стороны вновь возникла пауза.

– Не волнуйся, младший лейтенант. Ты машину контролируешь?

– Пока летим прямо – да. Сейчас будем Днепр проходить.

– Какая у тебя высота?

– Два двести.

– Мало, тяни штурвал на себя, только плавно. Мы уже за Днепром, но топливо пока есть – будем тебя ждать. Скоро рассвет, и мы тебя увидим. Поможем выбрать площадку для аварийной посадки.

– «Филин», я должен знать, что мне делать. Буду описывать тебе приборы и прочие рычаги, а ты мне объясняй, зачем они и как пользоваться. Готов?

– Подожди минуту. Я сейчас в штаб доложу, чтобы тоже готовились.

* * *

Михеев уже не мог заставить себя оставаться в рабочем кабинете, и сам спустился на второй этаж к радистам. Последний доклад от авиагруппы содержал обнадеживающую информацию. Группа Лебедева вышла с ними на связь, и бомбардировщики сбросили свой груз на указанные Нагулиным цели. Видимо, это помогло, поскольку транспортный ПС-84 благополучно сел на обозначенную огнями площадку.

Но время шло, а нового доклада все не было. Теперь на связь должен был выйти командир транспортника, а он молчал. Минут пять назад Михеев вновь связался с командиром звена ТБ-3. Тот уже пересекал Днепр, и ничего о судьбе транспортника сказать не мог. На вызовы «Кот» с момента посадки не отвечал, и теперь оставалось только гадать, что могло с ним случиться.

– На связи «Филин-1», – доложил дежурный радист.

– Включайте! «Филин-1», здесь «Север». Жду доклада!

– Слышу вас, «Север». У «Кота» проблемы. При взлете самолет был обстрелян с земли из пулемета. Экипаж выведен из строя. За штурвалом младший лейтенант Нагулин с нулевым налетом. Сейчас они пересекли Днепр. Нагулин просит инструкций для дальнейшего полета и посадки.

Обычно Михеев воздерживался от употребления нецензурной лексики в присутствии подчиненных, но тут он не выдержал и позволил себе пару крепких выражений.

– «Филин», есть хоть какой-то шанс, что младший лейтенант сможет посадить самолет?

– Не знаю, «Север». Я попробую ему помочь, но дальше все зависит от удачи и от самого Нагулина. Буду выводить транспортник к реке Псёл в район села Барановка. Там есть относительно прямые участки и ширина реки почти пятьдесят метров. Если повезет – не разобьются.

– Действуй, «Филин», я на тебя надеюсь!

Закончив разговор, Михеев несколько секунд стоял, обдумывая услышанное.

– Старший лейтенант, машину! Роту охраны поднять по тревоге. И медиков! Лучших, каких сможешь найти.

* * *

Земля еще лежала в тени, но редкие облака уже подсвечивались солнцем. Наступал рассвет. Под нами змеей извивался Псёл, уже неплохо видимый даже без помощи режима дополненной реальности.

Самолет меня слушался, хотя полной уверенности в пилотировании я не испытывал. Конечно, игра в вопросы-ответы с командиром ТБ-3 по большей части была для меня спектаклем, но несколько действительно дельных советов я от «Филина» получил. Все-таки практический опыт полетов на такой технике не заменишь никакими 3D-моделями и прочими теоретическими построениями.

Самого «Филина-1» я видел метрах в трехстах справа по курсу. Оба его ведомых получили приказ возвращаться на аэродром и уже скрылись в предрассветном сумраке. Зато с первыми лучами солнца над нами пронеслась тройка истребителей Як-1, прибывших сюда прикрывать медлительный бомбардировщик и раненый транспортник.

– «Медведь», начинай снижение, – услышал я в трубке радиотелефона, как только рассветные лучи осветили поверхность реки.

К этому моменту я уже выполнил разворот, чтобы солнце не слепило меня с востока. Маневр этот оказался для меня непростым, несмотря на подсказки вычислителя и боевой режим имплантов, но «Филин» остался доволен – это чувствовалось по голосу командира бомбардировщика.

– Приступаю, – ответил я и подал штурвал вперед.

Вот он, Псёл. Неширокая река, но все же шире, чем размах крыла ПС-84. Правый берег – высокий, от него нужно держаться подальше. Левый – пологий, на него, случись что, можно и выскочить.

– Триста метров. Продолжаю снижение.

– Не торопись, Нагулин, все нормально, – отбросив позывные, попытался успокоить меня «Филин», – Если видишь, что промахиваешься – штурвал на себя.

– Сто пятьдесят.

– Неплохо идешь. Болтает тебя немного, но в пределах.

– Восемьдесят.

– Все. Не дергайся. Хорошо зашел, лучше бы и я не смог. Теперь главное плавно. Метрах на десяти тебя начнет вверх отжимать. Слегка придави штурвал, но совсем чуть-чуть.

– Тридцать!

– Давай, Нагулин! Первый раз вижу, чтобы новичок так садился!

– Контакт!

Удар! Самолет как будто поймала за хвост гигантская щука. Меня бросило веред, но ремни удержали. Разведчики давно сидели пристегнутыми в грузовом отсеке, и, по идее, не должны были сильно пострадать. А вот раненые…

Еще удар! Самолет коснулся воды крыльями и сопротивление резко возросло. Вода плеснула в остекление кабины. Из пробитых пулями дыр в меня неожиданно ударили тугие холодные струи.

ПС-84 зарылся носом в воду и, кажется, зацепил дно. Фюзеляж перекосило, с треском и скрежетом надломилось крыло. Нас развернуло носом к берегу и почти завалило набок.

Радист, сидевший в кресле второго пилота, обвис на ремнях – видимо, потерял сознание от перегрузок. Трубка радиотелефона улетела куда-то вперед, вырвав с корнем провод из рации, но стоны раздираемого корпуса прекратились. Кажется, мы больше никуда не двигались.

Через многочисленные пробоины в самолет поступала грязная вода, взбаламученная нашим приземлением, но утонуть нам не грозило – мы и так уже частично лежали на дне реки, оказавшейся в этом месте довольно мелководной.

– Экипаж! – выкрикнул я явно громче, чем следовало, но в ушах шумело и мне казалось, что за этим шумом меня не услышат.

– Не ори, Нагулин, живы мы, – раздался в ответ надтреснутый, но довольный голос Лебедева, – Кто тебя учил так самолеты сажать, младший лейтенант? Никакого уважения к комфорту старших по званию!

Когда мы совместными усилиями открыли дверь, к самолету уже бежали люди от остановившейся на дороге колонны грузовиков и автомобилей. Я посмотрел в небо. Словно почувствовав мой взгляд, ТБ-3 солидно качнул крыльями, а казавшиеся мошкарой рядом с ним истребители сделали горку.

Нам помогли выбраться из разбитого самолета, уже изрядно заполнившегося водой. Ранеными тут же занялись медики. Судя по их сосредоточенным лицам, работа им предстояла непростая.

Наш кривоватый строй выглядел весьма колоритно, учитывая, что половина бойцов и командиров были одеты в грязную и местами рваную немецкую форму и вооружены трофейным оружием от винтовок до пулеметов.

– Товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга, – обратился Лебедев к подошедшему к нам начальнику особого отдела фронта, – задание выполнено. Разведгруппа капитана Щеглова эвакуирована из вражеского тыла в полном составе вместе с захваченным ими пленным. В моей группе двое раненых, в экипаже ПС-84 трое убитых и тяжелораненый. Сам самолет, похоже, восстановлению не подлежит.

– Благодарю за службу, разведчики! – внимательно оглядев нас, произнес Михеев.

– Служим Советскому Союзу!

– Майор, сажайте своих людей в машины. Сейчас переоденетесь, приведете себя в порядок и на аэродром. Позавтракаете в самолете – в Москве вас уже заждались.

* * *

Я одновременно ждал этой встречи и откровенно ее побаивался. Сначала, естественно, были беседы с очень разными людьми в форме, в гражданской одежде и даже в белых халатах, причем последних оказалось довольно много. Однако по характеру этих бесед, а допросами я бы их все же не назвал, было понятно, что они носят сугубо предварительных характер и служат лишь прелюдией к главному разговору. И вот, время такого разговора настало.

– Товарищ нарком внутренних дел…

– Здравствуйте, младший лейтенант, – прервал меня Берия, – Проходите, присаживайтесь.

Кабинет главы НКВД был просторным, но гигантскими размерами не отличался. Добротная дорогая мебель без особых излишеств. Как я понял, такой стиль предпочитали многие высшие руководители СССР, а функционеры рангом пониже стремились в меру сил ему подражать.

– В силу специфики моей работы, я многое знаю о вас, товарищ Нагулин, но, увы, далеко не все, что мне нужно, – начал Берия, когда я устроился за столом, – Ваши военные заслуги очевидны и никем не ставятся под сомнение. Отсюда и особое отношение к вам следователей, не слишком характерное для моего ведомства. Я мог бы задать вам множество вопросов, но в той или иной форме вы на них уже не раз отвечали другим людям, так что не будем терять времени и перейдем сразу к главному.

Берия сделал небольшую паузу и внимательно посмотрел на меня сквозь круглые стекла пенсне.

– Почему вы рискуете жизнью на чужой для вас войне?

Я ожидал чего угодно, только не такого вопроса. В первый момент в животе у меня как будто взорвалась ледяная бомба, и я на миг решил, что хозяин кабинета на Лубянке сильно прибедняется, и, на самом деле, знает обо мне действительно все.

– Не волнуйтесь, товарищ Нагулин, – почти ласково произнес нарком внутренних дел, – это не более чем просто вопрос. Мне известно, что вы добровольно вступили в ряды РККА, хотя могли остаться в Тувинской Народной Республике и жить там, не подвергая себя лишениям и опасностям. В конце концов, вы ведь старообрядец, не так ли? Жили в тайге, и могли бы спокойно там жить дальше до конца войны.

– Мои родители были старообрядцами, – подтвердил я слова наркома, – и сам я воспитан в этих традициях, но я с детства отличался от других членов семьи тягой к знаниям. Отшельничество в тайге – не мое. После смерти отца я не захотел оставаться на заимке, а когда вышел к Кызылу и увидел, как там живут, понял, что хочу вернуться на Родину предков. Разве это не естественно?

– Возможно. Весьма возможно, – кивнул Берия, – особенно учитывая то, как вас встретили местные власти.

Нарком коротко взглянул на меня, а я позволил себе едва заметную усмешку.

– Решили сбежать из тюрьмы на войну?

– В какой-то мере, товарищ нарком внутренних дел. Но лишь отчасти. СССР подвергся нападению опасного врага, и если я хотел стать полноценным членом общества на Родине предков, я должен был принять участие в отражении этой агрессии.

– Правильные слова. Вы молоды, товарищ Нагулин, но оценили ситуацию не по годам здраво. Даже как-то расчетливо. Найти себя в СССР, появись вы здесь после победы над Гитлером, вам действительно было бы неизмеримо сложнее. Вот только до победы еще нужно дожить, а то, как вы рискуете жизнью, совсем не согласуется с теми прагматичными доводами, которые я только что от вас услышал. Я повторю вопрос, но сформулирую его иначе. СССР – не ваша Родина. Вы выросли в совершенно другой среде. Ваши родители ушли в тайгу еще до Революции. О деле Ленина-Сталина вы имеете весьма смутное представление. За что вы воюете, младший лейтенант?

Еще один удар под дых. Товарищ Берия отличался редкостной въедливостью и умением задавать неудобные вопросы.

– Товарищ нарком внутренних дел, – ответил я, выдержав внимательный взгляд из-под пенсне, – У вас ведь есть Родина, правда? И малая – Грузия, и большая – Советский Союз. Но Родина – это не только горы, равнины, реки и леса. Прежде всего, это люди. А я вырос в тайге и, в конце концов, остался там один. Я ненавижу тайгу. Она забрала у меня семью – последнее, что удерживало меня там. И я тоже хочу, чтобы у меня была Родина, пусть и расположенная не там, где я физически появился на свет, но где меня поймут и примут, как своего.

– Тогда почему именно СССР? Вы ведь в совершенстве владеете немецким, не так ли? И ваша близкая родственница была немкой. Мы проверили ваши слова, товарищ Нагулин. Имма Клее действительно существовала. В архивах о ней сохранилось не так уж много сведений, но все, что удалось проверить, не противоречит вашему рассказу. Так почему не Германия? Ведь в вас течет четверть немецкой крови.

– Мне противен нацизм в любом виде, – пожал я плечами, – Жить в мире, где победит Адольф Гитлер, я не хочу.

По лицу Берии было сложно понять, как он относится к моим словам, но, видимо, то, что хотел, нарком услышал.

– Теперь о ваших необычных способностях. Не буду вдаваться в подробности – их хватает в отчетах специалистов. Вы обладаете феноменальным слухом, отличным зрением, повышенной способностью к регенерации тканей, неожиданной для человека вашей комплекции силой и совершенно аномальной выносливостью и реакцией. Про точность вашей стрельбы я вообще молчу. Кроме того, вы невероятно быстро считаете и имеете практически абсолютную память. Все это вы объясняете некой полумистической практикой, которой вас обучила еще одна ваша родственница. О ней мы не смогли найти никаких сведений, несмотря на все предпринятые усилия и привлечение товарищей из Тувинской Народной Республики. Слухи – да, но это лишь народные предания. Ни одного достоверного факта так и не было найдено.

Я молча ждал продолжения. Комментировать сказанное было бессмысленно.

– Молчите, Нагулин?

– Мне нечего добавить, товарищ нарком внутренних дел. Вы кратко, но очень четко изложили суть дела.

– Хорошо. Будем считать, что так все и было, а наши сотрудники просто недоработали. Но есть несколько фактов, необъяснимых даже в рамках ваших выдающихся способностей. Они требуют внятных объяснений, а их нет.

Я напрягся, но постарался этого не показать, демонстрируя лишь деловую собранность и готовность отвечать на вопросы высокого начальства.

– Факт первый – гаубицы подполковника Цайтиуни. Наши специалисты провели расчеты и сопоставили их результаты с картами местности, фотографиями, доставленными авиаразведкой, и с теми установочными данными, которые вы передавали артиллеристам. Примерно в двадцати процентах случаев вы наводили орудия на цели, которые ни при каких обстоятельства не могли ни видеть, ни слышать, даже с учетом ваших особых способностей. Мало того, о существовании некоторых из них вы просто не могли знать. Факт второй – ночная бомбардировка немецких сил, шедших на перехват вашей группы. Фотографии результатов этих ударов были сделаны утром того же дня. Самая дальняя цель, на которую вы успешно навели ТБ-3, находилась в десяти километрах от вас. Колонна двигалась. Между ней и вашей позицией в это же время наносил удар по другой цели еще один бомбардировщик. Вы никак не могли знать, где находятся немцы, но… Вам показать фотографии того, что осталось от той колонны?

– Не нужно, товарищ нарком внутренних дел, – невозмутимо ответил я, – у меня нет оснований не доверять вашим словам.

– Это хорошо, – кивнул Берия, – тогда продолжим. Факт третий. Вы нашли раненого бойца присланной за вами группы. По его словам, а не верить ему нет никаких причин, последние два часа перед вашим приходом, он неподвижно лежал в овраге, завернувшись в парашют и не издавая никаких звуков. Тем не менее, вы безошибочно указали разведчикам путь к их раненному товарищу. Этого достаточно, или мне продолжить перечисление?

– Нет необходимости, товарищ нарком внутренних дел. Я понял суть ваших сомнений.

Похоже, Игнатов меня все-таки не сдал, иначе история со сломанной рацией наверняка стала бы одним из первых предъявленных мне фактов. Что ж, спасибо, старший сержант, я это запомню.

– В таком случае я жду объяснений, товарищ Нагулин.

– Это будет непросто, но я попытаюсь.

– Попытайтесь, – в речи Берии вдруг прорезался хорошо различимый грузинский акцент, – вы человек неглупый, и, думаю, понимаете, что от ваших слов будет многое зависеть.

– Я не только хорошо слышу и неплохо вижу в темноте, – тщательно взвешивая каждое слово, начал я, – но, как вы сами недавно отметили, очень точно и быстро считаю. Дело в том, что чисто математический счет – лишь верхушка айсберга, которую рассмотрели ваши люди и внесли в свои отчеты. Дело не в нем, вернее, не только в нем. Товарищ нарком, вы никогда не задумывались, как люди принимают решения при недостатке информации?

– Вы говорите об интуиции? – вопрос был задан нейтрально, но в голосе Берии я почувствовал нотки разочарования. Видимо, он ожидал услышать в ответ что-то более весомое.

– Обычно это называют именно так и имеют в виду некое чутье, позволяющее делать правильный выбор, не имея полной картины происходящего.

– А это не так?

– Не так. Никакого чутья не существует. Есть только жизненный опыт, анализ и прогнозирование, которыми наш мозг занимается все время, независимо от того, хватает у него информации или нет. Я ничего не забываю, во всяком случае, пока мне это нужно. Я слышу звуки и вижу признаки того, что где-то находится или куда-то движется противник. Проходят минуты, иногда десятки минут или даже часы, но я знаю, где примерно будет находиться обнаруженная ранее колонна. Это очень простой пример. На самом деле не все так элементарно. Вокруг нас рассеяно огромное количество информации, большую часть которой мы воспринимаем на подсознательном уровне, и, смешиваясь с нашим опытом, она позволяет мозгу подсказывать нам решения в спорных ситуациях. Правда, обычно мы не можем объяснить, как принимали то или иное решение. Я тоже не всегда могу точно сказать, какую именно информацию использовал мой мозг для выдачи результата, но, как правило, я это знаю. Теперь о конкретных фактах. Наведение гаубиц и бомбардировщиков – результат именно такого анализа и прогнозирования. В момент выстрела или сброса бомб я не видел и не слышал цель, но я знал, где она должна находиться, исходя из той информации, которую собрал ранее. По поводу раненого бойца из группы Лебедева могу сказать то же самое. Я видел купол парашюта, видел, что с ним что-то не в порядке, и понимал, куда боец должен приземлиться. Сержант не вышел к группе даже на звуки боя, значит, не мог этого сделать – был ранен или убит. Остальное элементарно для человека, выросшего в тайге.

Нарком задумался. Было видно, что в моих словах он видит крупицы здравого смысла, но до конца они его не убеждают. Мыслить такими категориями в НКВД не привыкли, и даже его главе с трудом удавалось заставить себя взглянуть на ситуацию под непривычным углом зрения. Но он пытался! И это меня радовало.

– Чем вы можете подтвердить свои слова, товарищ Нагулин? – наконец произнес Берия, найдя выход в привычной для себя формулировке вопроса.

– Вы не против небольшого практического эксперимента, товарищ народный комиссар? Его можно провести, не покидая этого кабинета.

– Я вас слушаю.

– Думаю, вы в курсе, что последние дни я провел в полной информационной изоляции и не мог получить никакой информации о положении дел на фронте.

– Мне это известно, – подтвердил Берия.

– Мне понадобится карта, отражающая положение наших и немецких войск в районе Киева на четырнадцатое сентября. Это день нашего возвращения из рейда. Исходя из информации, нанесенной на карту, и из своих личных наблюдений я постараюсь как можно подробнее описать вам то, что происходило дальше. Это и будет доказательством моих способностей к анализу и прогнозированию, о которых я только что говорил.

Нужную карту доставили минут через десять. Секретарь расстелил ее на столе, а еще одну карту, сложенную вчетверо, передал в руки Берии.

– Сколько вам нужно времени, товарищ Нагулин, – спросил нарком, когда я склонился над картой и в задумчивости прикрыл глаза.

– Я готов. Разрешите приступить?

Берия кивнул, поправил пенсне и придвинулся ближе к столу.

– Пятнадцатого сентября первая танковая группа под командованием Эвальда фон Клейста нанесла удар с Кременчугского плацдарма в общем направлении на Лохвицу, однако отсутствие фактора внезапности привело к тому, что подошедшие заблаговременно танковые резервы предотвратили прорыв противником обороны тридцать восьмой армии генерала Фекленко. Одновременно с Клейстом в новое наступление перешла вторая танковая группа Гудериана, нанося удар с севера, но столкнулась с упорным сопротивлением дивизий, выведенных за день до этого из Киевского укрепрайона на правом берегу Днепра. Шестнадцатого сентября после перегруппировки танки фон Клейста вновь предприняли попытку прорыва фронта, и на этот раз оборона тридцать восьмой армии не устояла. Армия была разорвана на две части, но продолжала угрожать флангам ушедших в прорыв танковых дивизий Клейста. Сразу после сообщения о прорыве ставкой был отдан приказ об отводе войск из намечающегося котла в районе Киева. В течение трех-пяти дней между танковыми клиньями Гудериана и Клейста нашим войскам удавалось удерживать коридор, стенки которого постоянно укреплялись отходящими из котла соединениями. В интервале с двадцатого по двадцать второе сентября после очередной перегруппировки и введения в бой дополнительных сил немцам удалось замкнуть кольцо. В окружение попали отдельные части пятой, тридцать седьмой и двадцать шестой армий. Двадцать первую и тридцать восьмую удалось вывести из-под удара в полном составе. Всего в окружении оказались около двухсот тысяч человек[4]. Сейчас силами сороковой и двадцать первой армий готовятся, а возможно уже и наносятся, контрудары с целью деблокирования окруженных войск.

Берия выслушал меня внимательно, ни разу не перебив и не задавая уточняющих вопросов. Когда я закончил, нарком внутренних дел молча взял со стола вторую карту и развернул ее на столе поверх первой.

Синие стрелы немецких танковых клиньев разрывали красные полосы обороны советских войск и сходились под Лохвицей. Киев был оставлен, а окруженные войска стянулись к схлопнувшемуся коридору и заняли исходное положение для прорыва. Снаружи готовились к встречному удару две советских армии, пополненные и подкрепленные дивизиями, переброшенными с Южного и Брянского фронтов.

– Товарищ Нагулин, – негромко произнес Берия, – Вы в состоянии обучить вашим умениям и навыкам других бойцов и командиров Красной Армии?

– Это было бы идеальным решением, товарищ народный комиссар, но боюсь, ничего не получится. Мое обучение началось, когда я был еще ребенком, и первые годы я даже толком не понимал, что происходит, а именно в это время в меня были заложены основы того, что потом я смог развить в себе уже самостоятельно. Я не знаю методики обучения, и восстановить ее не смогу.

– Вы в этом абсолютно уверены, товарищ Нагулин?

– К сожалению, да. Но я могу подготовить группу бойцов, которая будет специально обучена взаимодействию со мной для наиболее полного использования моих возможностей.

– Это мы и сами хотели вам предложить, – вздохнул Берия, – правда, мы надеялись, что такая группа будет только началом, а получается, что этим придется и ограничиться. Хотя, надо признать, и такой подход открывает перед нами немало возможностей.

– Я мог бы многое сделать и в роли штабного аналитика, – напомнил я наркому о только что проведенной демонстрации своих возможностей.

– Это вопрос для отдельного обсуждения, и мы вернемся к нему в следующий раз. А сейчас…, – нарком поднялся, подошел к солидного вида шкафу, приоткрыл дверцу и извлек на свет папку и небольшую коробочку. – Здесь два документа. Первый – о присвоении вам внеочередного звания. Поздравляю, товарищ Нагулин, вы теперь старший лейтенант государственной безопасности.

Я попытался ответить, но Берия меня остановил.

– Это еще не все. Есть второй документ. Это указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении вам, товарищ старший лейтенант госбезопасности, звания Героя Советского Союза. Обычно награждение медалью «Золотая Звезда» производится в Кремле, но, учитывая специфику нашей службы, вручить вам эту высокую правительственную награду было поручено мне.

– Служу Советскому Союзу! – четко ответил я, и принял из рук Берии коробочку и документы.

– Сейчас вы можете быть свободны, но через час за вами зайдут и проводят во внутренний двор. Там вас будут ждать ваши новые подчиненные. Ситуация на фронте критическая и времени на раскачку у нас нет.

* * *

В комнате меня уже ждала новая форма, и я с удовольствием переоделся. Напряжение, испытанное во время разговора с наркомом внутренних дел, постепенно меня отпускало. Я опустился на стул, и мои мысли стали произвольно перескакивать с одного на другое, перемешиваясь с отрывочными воспоминаниями, пока я, сам того не заметив, не задремал.

Разбудило меня прикосновение к щеке теплой женской ладошки. Сначала я решил, что все еще сплю, и мне все это снится.

– Лена? – я никак не мог поверить тому, что вижу.

Девушка молча улыбалась, глядя на меня.

Я тряхнул головой, прогоняя остатки сна, и начал обращать внимание на детали.

– Сержант государственной безопасности?

– На себя посмотри! – рассмеялась Лена.

– Да ну тебя! – я вскочил со стула, – Ленка, как я рад тебя видеть!

– Я должна проводить тебя на плац, – чуть отстранилась девушка, когда я протянул к ней руки, – но минут пять у нас еще есть…

Я сделал шаг к ней и споткнулся о здоровенную сумку, набитую каким-то железом.

– Лена, – зашипел я, прыгая на одной ноге, – что за хрень ты сюда притащила?

– Петр, ты уверен, что сейчас тебя интересует именно это?

Мы целовались, прижимаясь друг к другу, как будто стремились стать одним целым. Хорошо, что Лена плотно закрыла дверь, войдя в комнату. Ни на что большее я рассчитывать не мог – банально не было времени, но выпускать из рук сержанта государственной безопасности Серову категорически не желал.

Она сама уперлась руками мне в грудь и решительно отстранилась.

– Время, товарищ старший лейтенант. Загляните в сумку, и я провожу вас во внутренний двор.

– Да что там такое-то?

– А ты открой, – усмехнулась Лена.

Я присел на корточки, откинул клапан и ткнулся головой в Ленкин живот в приступе беззвучного хохота.

– Ты все еще хочешь научиться сбивать самолеты, сержант Серова?

В сумке в разобранном виде лежало немецкое противотанковое ружье «панцербюксе-38» и россыпь патронов к нему.

Примечания

1

Танковая группа – оперативное объединение, которое привычнее было бы называть танковой армией. Этот термин использовался в вооруженных силах нацистской Германии во время Второй мировой войны. В танковой группе насчитывалось до тысячи танков, сведенных в два-четыре корпуса. Всего в танковую группу входили до 5 танковых, три-четыре моторизованных и до шести пехотных дивизий.

(обратно)

2

Михеев Анатолий Николаевич (3 июня 1911 – 21 сентября 1941) – военный инженер, комиссар государственной безопасности 3-го ранга. С июля 1941 года – начальник Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта. В реальной истории в условиях полного окружения в Киевском котле участвовал в боях и попытке прорыва в направлении Лубны−Ромны. В одном из боев был ранен в ногу. После гибели командующего фронтом и начальника штаба принял командование остатками отряда и продолжил попытку выхода к своим. 21 сентября 1941 года его отряд столкнулся с превосходящими силами противника и Михеев погиб в бою.

(обратно)

3

Судоплатов Павел Анатольевич (7 июля 1907–24 сентября 1996) – советский разведчик и диверсант, генерал-лейтенант. На его счету ликвидация руководителя ОУН Евгения Коновальца и организация убийства Льва Троцкого. В реальной истории в июле-сентябре 1941 года возглавлял Особую группу при Наркоме внутренних дел, входившую в структуру войск НКВД. Являлся доверенным лицом и сподвижником Берии. Во время войны Судоплатов отвечал за руководство разведывательно-диверсионными и партизанскими операциями в тылу противника. После смерти Сталина и прихода к власти Хрущева был арестован, как пособник Берии и обвинен в подготовке заговора. Виновным себя не признал, и был приговорен к пятнадцати годам заключения. В тюрьме перенес три инфаркта и ослеп на один глаз, но после освобождения в 1968 году вернулся в Москву и занялся литературной деятельностью. П.А. Судоплатов умер 24 сентября 1996. В 1998 году указом Президента Российской Федерации посмертно восстановлен в воинском звании и правах на полученные государственные награды в связи с его реабилитацией.

(обратно)

4

В реальной истории первая танковая группа под командованием Эвальда фон Клейста нанесла удар с Кременчугского плацдарма 12 сентября 1941 года, и уже 15 сентября кольцо вокруг 5-й, 21-й, 26-й и 37-й советских армий замкнулось. Вместе с армиями в окружение попало управление Юго-Западного фронта. Только после этого ставкой было дано разрешение на отвод войск, однако было уже поздно. В котле оказались более четырехсот пятидесяти тысяч человек. Попытки прорыва изнутри кольца и деблокирования окруженных армий потерпели неудачу, и подавляющая часть окруженных погибли или попали в плен. Были убиты командующий фронтом генерал-полковник М. П. Кирпонос, начальник штаба генерал-майор В. И. Тупиков, а также многие другие генералы. Это поражение Красной армии открыло противнику путь на Восточную Украину и Донбасс, а также позволило сконцентрировать силы для удара на Москву, не отвлекаясь на прикрытие южного фланга.

(обратно)