Елена Михалкова
Прежде чем иволга пропоет

© Михалкова Е., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Глава 1

Динка

Как я здесь оказалась?

Благодаря роману «Униженные и оскорбленные». Нет, серьезно. Потрепанная книжка в бумажной обложке валялась в «обменном пункте» – на батарее в подъезде. Я сунула ее в рюкзак. Забегая вперед, скажу, что она стала единственным, что мне удалось забрать из собственного дома.

Я вспомнила о ней, когда ловила на трассе попутку. Не совсем точное слово: пути-то как такового не было, лишь намерение убраться отсюда как можно дальше. Да, в Москве я нашла бы и работу, и крышу над головой, но иногда дорога в ад выстлана именно разумными решениями.

Так что я выбрала неразумное.

Пока на шоссе не было машин, я уткнулась в роман. Какой смысл голосовать, если тебя никто не видит? Но серая «Тойота» подъехала бесшумно и обнаружила себя только тогда, когда из-под колес полетел гравий прямо мне под ноги.

– Что читаем? – спросил водитель, опустив стекло.

Молодой парень. Глаза темные, быстрые, веселые. Лихач, могу поспорить.

Я убрала книжку за спину и наклонилась так, чтобы его лицо оказалось на уровне моего.

Рассказы о том, что за десять секунд можно оценить, насколько опасен человек, – вранье. Здесь или повезет, или нет. Но что действительно можно проверить, так это запах от водителя.

У меня чертовски хорошее обоняние. Никогда не видела от него ни малейшей пользы. Три часа в компании мужчины в несвежих носках – и вы будете молиться о насморке.

Так что я всего лишь принюхалась.

Лимонный освежитель воздуха и одеколон с нотами апельсина. Да ты у нас, дружок, любитель цитрусов? Во всяком случае, парень не курил в машине, а это уже было неплохо.

– Не подбросишь до Твери? – спросила я.

Не знаю, откуда взялась Тверь. Возникла в последнюю секунду, должно быть, по созвучию: мне вдруг пришло в голову, что передо мной должна открыться новая дверь. Дверь – Тверь, понимаете? Ладно, я не претендую на то, чтобы сказать новое слово в поэзии. Но смешно же!

Знай я, куда приведет меня эта дверь, шарахнулась бы от «Тойоты» как от гроба со своим именем на крышке.

– Надеюсь, это не пособие по ограблению водил? – неуклюже пошутил он.

Я показала Достоевского, и парень округлил глаза.

– Ты с филфака, что ли?

– Нет, просто книжка нравится.

– Ладно, забирайся.

По дороге он болтал о себе (жена, ипотека, родители на Урале, брат-неудачник, дети-бандиты). Пытался и меня расспросить, откуда я взялась на обочине, в мартовской грязи, с томиком Достоевского, но быстро понял по моим ответам, что я не из тех, кто любит исповедоваться случайным попутчикам. Надо отдать парню должное: он тут же отстал.

Правда, не удержался, чтобы не продемонстрировать, как круто он водит. От обгонов и резких торможений на скользком шоссе меня начало укачивать, и я незаметно задремала.

Проснулась оттого, что заглушили мотор.

Мы стояли на асфальтированной площадке перед длинным одноэтажным строением из белого кирпича. Обшарпанная вывеска гласила: «КАФЕ ПРИБОЙ».

– В уборную заскочу, – сказал Игорь. – Тебе не надо? До Твери еще минут сорок.

Я покачала головой и вышла размяться.

Дальний конец площадки был занят тремя грязными фурами. Легковушек, кроме нашей, не оказалось, но, судя по размерам стоянки, это место было рассчитано на большое количество машин.

На двери кафе висело объявление всего из двух слов: «Требуется официантка», написанное от руки.

Мой перевозчик все еще топтался около биотуалета, дожидаясь своей очереди, и я вошла внутрь.

Просторное помещение. Много столиков, но безлюдно. Заняты были только два места, и, приглядевшись, я поняла, что это водители фур.

Похоже, мы попали в тихий час.

Возле окна возился парнишка лет шестнадцати, размазывая пыль по стеклу сухой тряпкой. Между рамами лежали ногами кверху три засушенные мухи.

– Привет, – сказала я. – Кто у вас за старшего?

– Дядя Паша, – буркнул тот, не оборачиваясь.

– Как бы с ним поговорить? Насчет работы.

Паренек сунул тряпку за батарею и убежал.

Ждать пришлось долго. От нечего делать я стала считать машины, проносящиеся по трассе.

Полезно время от времени останавливаться и подбивать баланс: что у меня в плюсе, а что в минусе? «Осознанность – это навык», – учил Ясногородский.

Итак, шестого марта две тысячи девятнадцатого года у меня не имелось: денег, своего дома, работы, профессии, друзей, семьи… И завтрашнего дня.

А что у меня есть?

– Это ты меня искала?

Здоровенный красномордый дядька в тельняшке стоял, сложив руки на груди. Разглядев меня, он фыркнул. Остро пахнуло чесноком. Хороший запах! Многие со мной не согласились бы, но я люблю, когда от мужчин несёт чесноком. Там, где я питалась последние три года, пахло варёными тряпками.

– Девочка, где твои родители?

– Я по объявлению, – сказала я, не обратив внимания на шутку.

Он покачал головой.

– Забудь. Дохлый номер!

– Вам нужна официантка.

– Официантка, а не геморрой. Ты, – он легонько ткнул меня в плечо, – геморрой.

– Мне двадцать два. Хотите, паспорт покажу?

– На кой он мне ляд? Паспорт, что ли, будут щипать за ляжки? Мне проблемы не нужны. Ты хоть понимаешь, кто наш клиент? Водила. Дальнобойщик. А тут – ты! Короче: это все несерьезный разговор. Эй, Гоша! – Он щелкнул пальцами, и парень торопливо обернулся. – Налей этой супу. Поешь – и уматывай. Больше я тебе ничем помочь не могу.

Он враскачку пошел по направлению к кухне.

Не хотелось ему чесать кулаки о морды дальнобойщиков, решивших позаигрывать с молоденькой официанточкой, и я его понимала. Но мне пришлось по душе это место. И обшарпанная вывеска, и красно-белые клеенки на столах, и запах стряпни, которым окатывало меня каждый раз, как распахивалась кухонная дверь… Все было какое-то очень живое, яркое и грубое, точно чесночная вонь.

– У тебя все равно нет работника, – сказала я в спину хозяину. – А я уже здесь. Могу начать хоть сейчас. Если что-то пойдет не так, ты всегда можешь меня выставить. Но оно не пойдет.

Уверенность в моем голосе заставила его обернуться.

– Половина потока у тебя – постоянные клиенты. – Я заметила, как он прищурился, и быстро исправилась: – Нет, больше – процентов семьдесят. Зачем им с тобой ссориться?

– Тебе и тридцати хватит.

– С тридцатью как-нибудь разберусь.

Хозяин почесал нос. Бросил взгляд на юного Гошу. Я сообразила, что мальчишка временно исполняет обязанности официанта. Если он обслуживал клиентов так же расторопно, как мыл окно, на месте дальнобойщиков я выбрала бы другое заведение.

– Работала раньше официанткой? – хмуро спросил он.

– Конечно, – соврала я.

– А что с медкнижкой?

– Нету.

Он недовольно пожевал губами. Но медкнижка делается за два дня, и мы оба это знали.

– Как звать-то тебя?

– Дина Владимировна, – церемонно сказала я.

Он усмехнулся.

– Целая Владимировна… Вещи где, Владимировна?

Увидев рюкзак за спиной, хотел что-то добавить, но удержался.

Не знаю, что он подумал обо мне. Честно говоря, мне было плевать. Я хотела это место – и я его получила.

Дальнобойщики называли наше заведение «У дяди Паши». Однако официальное название – «Прибой» – никто не менял, потому что на дороге к Питеру пару лет назад построили забегаловку, над которой повесили неоновую вывеску «У дяди Паши», хотя заправляли там, по слухам, армяне. Того Пашу, фальшивого, водилы не любили.

В отличие от нашего.

Хозяин сам готовил на кухне вместе со своей женой Оксаной – бледной пухлой бабой с пугающе невыразительным взглядом. Меню было небольшое, простое, но сытное. Обязательная солянка, свинина в горшочке, жареные цыплята, гречка и говядина с подливой, пара салатов, сладкий компот, до половины стакана честно наполненный сухофруктами. Блинчики и пирожки.

Первое время при каждом удобном случае я воровала еду. Сырую картофелину сгрызала за двадцать секунд. Соус вычерпывала половником и выпивала через край. Отварная гречка с маслом? Я продала бы за нее душу, но этого никто не требовал, и я, точно хомяк, набивала рассыпчатой горячей крупой щёки. Однажды съела сырую луковицу – сладкую, сочную, как яблоко. Хозяйка стояла в двух шагах, но удержаться я не смогла. Меня не вышибли лишь потому, что Оксана не поверила, будто можно сожрать луковицу весом в триста граммов, не уронив ни слезинки.

Ее муж, кажется, что-то подозревал. Но я работала на совесть, и у него действительно не было со мной проблем.

Если он ожидал, что я стану всеми способами пытаться прибавить себе солидности, то просчитался. В первый же день я заплела две куцые косички, едва закрывавшие уши, и натянула длинную футболку, к которой накануне вечером пришила по низу оборку из цветастой тряпки, валявшейся в подсобке. Мне выделили каморку рядом с ней, размером с купе поезда. Единственное, что я проверила, когда мне ее показали, – запирается ли дверь изнутри. О да – она запиралась! Кажется, я чуть не засмеялась от счастья под хмурым взглядом Оксаны.

Но все остальное меня устраивало. Кровать, окно, задвижка. Больше ничего и не требовалось.

Хозяин, увидев меня в первое утро с косичками, крякнул. «Малолетка», – прочла я в его взгляде.

Но все прошло как нельзя лучше. Носясь с подносами между столиками, я время от времени ловила свое отражение в мутном оконном стекле: девочка-подросток в заношенном платьице, тощенькая бледная замухрышка.

Я будила не сексуальные инстинкты, а родительские.

– Мечта педофила, – не удержался хозяин, наткнувшись на меня в очередной раз.

– На то и расчет, – сказала я.

Никто не хочет выглядеть педофилом. Со мной обращались подчеркнуто уважительно. Среди постоянных клиентов распространился слух, что кормилец, как в шутку называли хозяина, взял на работу свою внебрачную дочь. Не стану утверждать, что не приложила к этой басне руку.

До меня в «Прибое» работали посменно две официантки. Одна – сестра Оксаны, и именно она ушла со скандалом за день до моего появления. Вторая – Мариша: болезненная женщина, вечно охавшая и жаловавшаяся на ноги, хотя, по-моему, она могла бы пешком дойти до Магадана.

Мне бы поинтересоваться у нее, отчего хлопнула дверью сестра. Но я этого не сделала.

С первой зарплаты я отправилась в город на рейсовом автобусе и купила акриловые краски, карандаши, бумагу и принадлежности для рисования. Вернувшись, разложила покупки на кровати и стала рассматривать, впитывая в себя яркость цветных карандашей, белизну бумаги – мягкую, молочную, шершавую… И, конечно, краски.

– Умбра и охра, – повторяла я нараспев, раскачиваясь, как шаман перед молитвой, – умбра и охра! Ак-ва-ма-рин!

Дверь приоткрылась. Хозяйка озадаченно уставилась на меня. В своем тихом счастливом безумии я забыла о задвижке.

– Это еще что?

Тон у нее был такой, словно она обнаружила на моей постели россыпь марихуаны.

– Это для рисования, Оксана Петровна.

– Оно тебе зачем?

«Перья на попе малевать».

Вслух я этого не произнесла, конечно. Только сказала, что как это ни удивительно, но – для рисования.

Она шмыгнула носом и вышла, чем-то очень недовольная.

Кроме красок, я привезла в свою новую обитель духи. «Ландыш серебристый» пах не совсем так, как я запомнила. Наверное, столько лет спустя его состав изменился. Но мне достаточно было и эха прежнего аромата. Я не пользовалась духами днем, но вечером, перед сном, осторожно пшикала на запястье и засыпала в облаке сладкого ландыша. К утру он развеивался.

К концу мая я освоилась в «Прибое» окончательно. Запомнила постоянных клиентов в лицо, а многих и по именам. Перестала воровать еду. Вечно мучивший меня голод за два с половиной месяца наконец-то утих. Поправилась, на щеках появился румянец. В свободное время, которого у меня, по правде сказать, было немного, рисовала или бродила по окрестностям.

Эта монотонная жизнь без всяких мыслей, без событий, без общения – хозяева и уборщица не в счет – меня полностью устраивала.

Во всяком случае, так мне казалось до появления того парня.

Он появился третьего июня, около десяти утра. Я подошла к столику.

– Здравствуйте, что будете заказывать?

Не совсем наш клиент. Пожалуй, совсем не наш. Синяя футболка с маленьким белым китом на груди, джинсы, дорогие кроссовки. Чистые руки с длинными пальцами. Всегда обращаю внимание на пальцы. Такие красивые, хорошо вылепленные кисти…

Он перевел на меня взгляд. Глаза голубые, с расходящимся от зрачка желтым кругом.

«Центральная гетерохромия», – вспомнила я научное название. Разная окраска участков радужной оболочки глаза.

Честно говоря, я смутилась – впервые за все время работы в «Прибое». Он ничего не говорил, не заказывал, не тыкал пальцем в меню (некоторые любят произнести через губу: «Дэушк, мне это, это и это», как будто они сами себя сглазят, если произнесут: «Жареную картошку и котлету по-киевски»), просто смотрел на меня, прищурившись, словно вспоминал, при каких обстоятельствах встречал меня раньше.

В общем, обычный парень, довольно симпатичный. Но говорю же – не наш клиент. Такие одинокие, прилично одетые чуваки выбирают заведения посолиднее. Компания дальнобойщиков в резиновых сланцах, из которых торчат голые пальцы (как правило, без педикюра), не всем по душе.

– Борщ, пожалуйста, – сказал он. – Чай с мятой… Есть у вас чай с мятой?

– Конечно.

– И какую-нибудь выпечку.

– Блинчики с медом подойдут?

– Да, отлично.

Я передала заказ на кухню, вернулась в зал, но все время, убирая грязную посуду и принимая новые заказы, чувствовала на себе легкий взгляд.

Он наблюдал за мной, не вызывающе, а спокойно, с любопытством. Так можно посматривать на кошку. На птицу. На любой движущийся объект.

Когда я поставила перед ним тарелку с супом, он спросил, не знаю ли я, есть ли поблизости монастырь или церковь. Я исследовала этот район не больше чем на десять километров вглубь, о чем честно ему и сказала.

– Поблизости точно нет, – добавила я. – Если хотите, могу спросить у дяди Паши.

– Это же не ваш родственник, правда? – усмехнулся парень.

Я улыбнулась в ответ.

– Нет. Это повар. И хозяин.

– Кафе у него давно?

– Не знаю. Я сама-то здесь недавно.

Мне показалось, он пытается меня задержать своей болтовней. Действительно хочет поговорить, а не просто клеится к милой официантке. Не то чтобы я была против… Но из кухни вышла Оксана, вытирая руки полотенцем, окинула взглядом зал, нахмурилась, увидев меня, и кивком приказала зайти на кухню. Я бросилась к ней.

– Свинина холодная, что не несешь?! – набросилась она на меня.

Свинину в горшочках только что вынули из духового шкафа. Обычно мы не подаем такую горячую еду, она должна хотя бы немного остыть, чтобы пар из-под крышки не обжег клиента. Но я промолчала. Хозяйка в последнее время все чаще зла без повода и придирается по ерунде.

Когда я вернулась, парень с явным удовольствием ел суп. Потом сидел, читая что-то в смартфоне; я принесла блины, и он молча кивнул.

Я уже решила, что он со мной больше не заговорит.

Но как только я положила перед ним счет, он вновь поднял на меня взгляд.

– Я еду в Карелию. – Говорил он спокойно, даже задумчиво. – Там турбаза, то есть не турбаза, а просто дома на озере. На фотографии выглядит классно. Вот, у них на сайте есть картинка… – Он зачем-то показал мне экран телефона, а я зачем-то наклонилась и посмотрела.

И правда, классно. Сосны, озеро, бревенчатый коттедж с верандой, залитой солнцем.

– Поедешь со мной?

Я вздрогнула и уставилась на него.

– Я снял его на три недели, – добавил он, как будто это что-то объясняло. – Внутри есть кухня… и хозяева обещают, что раз в два дня будут доставлять свежий творог. Всякие другие продукты тоже, само собой. Ты любишь творог?

Все это звучало дико. Дом, Карелия, творог… Дико – и в то же время как-то очень естественно. О любом другом человеке, предложившем мне такое, я подумала бы, что он псих.

– Послушай, я ведь серьезно. – Парень поднялся. Никто не смотрел в нашу сторону. – Если ты останешься в своем кафе, ты здесь сгниешь. Что тебя ждет? Ваша главная уже зыркает на тебя как волчица, беспокоится, что ты совратишь ее дядю Пашу. – Я вздрогнула. – Дальше будет хуже. Месяцем раньше или позже, тебе все равно придется отсюда сбежать. Почему бы не сейчас?

«Решил бесплатно потрахаться на отдыхе?» – хотела зло спросить я. Но почему-то не спросила.

Может быть, из-за того, что он догадался о мыслях Оксаны быстрее меня, хотя я живу рядом с ней почти три месяца, а он видел ее десять секунд.

– Если что, я не ищу себе девочку для развлечений, – добавил он. – Просто ты мне нравишься.

Я покачала головой.

Безумие. Уехать черт знает с кем, бросив все?

«Что я такого бросаю, о чем могла бы пожалеть?»

– Понимаешь, это все – подделка, – вдруг сказал он. – Может, тебе и кажется, что оно настоящее… Но нет. Только не для тебя. Ты же вообще не отсюда. Сама разве не замечаешь?

– Слушай! – Я наклонилась к нему, заговорила тихо и зло. – Слушай сюда. Ты ничего обо мне не знаешь! Понял? Кто ты такой, чтобы вот это все?.. Кто тебе разрешил?

– Я – Кирилл, – сказал он. – Вон «Ауди». Если тебе что-то не понравится, ты в любую минуту сможешь уехать. Там машина ходит до райцентра… Но тебе понравится.

Я подумала, что он говорит со мной точно так же, как я – с дядей Пашей при первом знакомстве. И с той же уверенностью.

– Ты мне уже не нравишься, – сказала я.

Но это была неправда.

– А вот ты мне – очень.

Он взял мою ладонь. Пальцы у него были сухие и теплые.

«Месяцем раньше или позже, тебе все равно придется отсюда сбежать».

– Эй, ты! – раздался оклик.

Ко мне направлялась Оксана, пыша яростью. Отчего-то ее взбесило, что незнакомый парень держит меня за руку. Я никогда не видела ее в таком состоянии; клянусь, если бы вокруг не было свидетелей, она врезала бы мне – это явственно читалось на ее побагровевшей физиономии, выглядевшей как тестяной ком, по которому симметрично размазали два пятна кетчупа. И дело было не в том, что я кого-то не обслужила.

– Ты, мать твою, что здесь устраиваешь… – Хозяйка схватила меня своей огромной пятерней чуть выше локтя, забормотала мне на ухо. На нас стали оборачиваться. – Тебя, шалашовку, подобрали, отмыли, а ты – тощей жопой перед мужиками вилять? На кухню пошла!.. Сучье племя!

Я взяла со стола грязную вилку и несильно ткнула ей в руку. Оксана охнула и отшатнулась.

Я обернулась к Кириллу:

– Мне нужно пять минут.

Но потребовалось не больше трех. Краски, мастихин, мольберт, карандаши… Флакончик «Ландыша». Кажется, все. Я вышла с пакетом в одной руке, с рюкзаком в другой. В той самой футболке с цветастой оборкой, в которой работала первые дни.

Кирилл ждал возле машины. Я села на переднее сиденье и принюхалась.

Пахло кожаным салоном. А еще – пыльной дорогой и ранним летом.

Глава 2

Сыщики

В квартире был бардак. Раз-бросанные вещи Сергея Бабкина не смущали – за время оперативной работы он повидал такие жилища, где нужно было пробираться в темноте, точно крот, по узким норам, ведущим сквозь спрессовавшиеся груды хлама.

Но там не было попугайчиков.

А здесь были.

Один, увидев вошедшего в комнату Бабкина, сразу закричал и больше уже не замолкал. Второй, оценивающе скосив на Сергея круглый глаз, принялся вышвыривать ему под ноги опилки и что-то похожее на помет.

Бабкин никогда не держал попугаев. Он и представить не мог, что эти птички размером со сливу могут издавать звуки такой громкости.

– Чего он орет?

– Я, когда тебя в первый раз увидел, тоже орал, – сказал Илюшин.

Макар стоял, сунув, по обыкновению, пальцы в карманы джинсов, и с любопытством осматривался.

– Минуточку! – прокричали из коридора. – Буквально минуточку, я уже иду!

Но сначала в комнату влетели две лохматые собаки и с громким лаем кинулись на Бабкина и Илюшина. Один из псов запрыгал перед Сергеем, пытаясь облизать ему лицо.

– Я ему сейчас шею сверну, – сквозь зубы процедил Бабкин.

– Не надо, – сказал Илюшин, ловко уклоняясь от своего. – Это лабрадор или помесь. Они добродушные, местами до идиотизма.

– У него воняет из пасти.

– Джоки! Шерлок! Фу, фу!

Следом за собаками вбежал хозяин. Попугаи завопили еще пронзительнее.

– На место! На место! Нельзя, я кому сказал!

Бабкин отметил про себя, что собаки слушаются владельца не больше, чем попугаи. Вся эта суматоха начала его утомлять. Илюшин откровенно веселился.

«Надо было настоять, чтоб этот растяпа сам к нам пришел». Но потенциальный клиент требовал, чтобы они осмотрели комнату его пропавшей жены, и Макар решил не разбивать знакомство на две части.

От Джока и Шерлока удалось избавиться только при помощи парня лет двадцати, бесцеремонно вытащившего обоих за шкирку.

– Это наш младший, Евгений, – вслед ему с гордостью сказал запыхавшийся хозяин. – Присаживайтесь, пожалуйста. – Огляделся, охнул. – Нет, минуточку! Сейчас, сейчас…

Он засуетился, пытаясь освободить места. Уронил со стульев стопки книг, разбросанную по дивану одежду сгреб в охапку и растерянно застыл, вертя головой по сторонам.

– Без Танечки совершенно не понимаю, куда все это… Как со всем этим справиться… Жека! Жека! – закричал он. – Помоги же мне скорее!

Бабкин изумился, представив, что сейчас вернется лабрадор. Однако на крик неторопливо пришел, что-то жуя, тот же парень, забрал белье и скрылся. Клетки с орущими птицами хозяин сам вынес в коридор.

Сергей наконец-то присел на диван и спокойно вздохнул. Благословенная тишина… Как они живут в таком гвалте?

– Беспалов, Павел Семенович, – зачем-то заново отрекомендовался клиент, ерзая на стуле. – А это – супруга моя, Танечка…

Он протянул им семейный потрет в рамке. Кроме Павла Семеновича, Жеки, Джока, Шерлока и еще одного юнца, с фотографии устало смотрела широкоплечая женщина со старомодной укладкой и одутловатым лицом.

Бабкин еще раз взглянул на хозяина.

Бородка. Животик. Очки. Вялые пухлые ручки, лежащие на коленях. Внешность обманчива, сказал он себе, нельзя исключать, что именно этими самыми ручками Павел Семенович расчленил супругу Танечку и вынес в мусорных пакетах из квартиры.

Обратился бы он тогда к частным сыщикам?

Не исключено.

– Расскажите, пожалуйста, с самого начала, – попросил Илюшин.

– Двадцать пятое мая. Да. Мая. Я проснулся утром – а ее нет. Просто нет! Исчез человек! – Он всплеснул руками.

«Плохое вступление».

Бабкин вспомнил семейную пару в Греции: муж вышел искупаться ранним утром перед завтраком, пока жена спала, вернулся в номер и обнаружил, что все вещи на месте, а комната пуста. Тяжкое было расследование, что бы там ни говорил Илюшин.

– Записка? – уточнил Макар.

– Нет, вообще ничего!

– Во сколько вы проснулись?

– Ну… по выходным я обычно поднимаюсь около двенадцати… И накануне я рано лег, но слышал, как Танечка вернулась с работы. Она заглянула в спальню, пожелала мне спокойной ночи, потом гремела на кухне посудой… Я задремал, так что не знаю, во сколько она пришла спать… Около полуночи, может быть.

– Вы уверены, что ваша жена ночевала дома?

– Абсолютно! Она, видите ли, постоянно будит меня, когда я храплю, и той ночью будила трижды. – В его голосе зазвучали обиженные нотки. – А ведь в моем возрасте уже тяжело засыпать, когда проснулся среди ночи!

– Сыновья видели ее утром? – спросил Бабкин. Все, что говорил Беспалов, он заносил в небольшой блокнот.

Тот замахал руками:

– Жека и Жора спят часов до двух, до трех! Мы все проснулись, поели… Да, собственно, – тут он сконфузился, – не сразу и спохватились. Поняли только по собакам…

– По собакам? – переспросил Илюшин.

– Да. Они скулили, просились на улицу, а потом Шерлок сделал лужу в коридоре. Тут мы с мальчиками поняли, что мамуля не вывела их с утра. Кинулись ей звонить – а телефон недоступен.

Илюшин стал задавать традиционные вопросы об отношениях в семье, о привычках исчезнувшей женщины, о ее здоровье, о друзьях и работе. «Заместитель начальника планово-экономического отдела… – быстро записывал Бабкин. – Женаты двадцать пять лет… Подруг нет, досуг проводит с семьей… Машину не водит. Родители живут в Обнинске, приезжает к ним дважды в год на праздники».

На вопрос об увлечениях Беспалов живо закивал:

– Как же, как же! Танюша очень любит готовить!

– А что-нибудь вне дома?

Он задумался.

– Вне дома, вне дома… Нет, ничего не приходит в голову.

Павел Семенович не смог вспомнить ни странных звонков на телефон жены, ни изменений в ее поведении, ни новых знакомств. Все выглядело так, словно размеренную жизненную рутину ничего не нарушало.

– А что с работой? – спросил Илюшин. – Коллеги и начальство не проявили беспокойства из-за ее исчезновения?

– Дело в том, что с понедельника она выходила в отпуск. Конечно, я приехал в их офис в понедельник с утра. Пришлось очень долго ждать на пропускном пункте… меня не хотели пускать! Меня! Ее мужа! – Он начал горячиться, вытер вспотевшие ладони о колени. – В конце концов показались какие-то две дамочки, сообщили, что понятия не имеют, где Таня. По-моему, они решили, что я пьян. Но она никогда раньше не исчезала!

«Вышла с утра за хлебом, дальше что-то случилось? – прикинул Макар. – Нет, исключено. Собачник не пойдет в магазин, не выгуляв прежде своих питомцев».

Тем временем Бабкин пытался добиться от хозяина, какие вещи его жены исчезли из квартиры.

Павел Семенович не совсем уверенно подвел его к шкафу.

– Нет ее паспорта и мобильного, я уже искал. И следователь расспрашивал. Кошелек исчез. Деньги, которые были дома, лежат в ящике… – Он показал три пятитысячных купюры. – Но что касается одежды… У меня плохая память на эти все юбки, жакетики… Вот костюм ее на месте. А все остальное…

– Посмотрите, пожалуйста, что с обувью, – попросил Сергей.

Беспалов и здесь был бессилен. Кажется, сказал он, не хватает одной пары… Такой жесткой, черного цвета… А может быть, и кроссовок. Или это были кроссовки Жеки…

– Хорошо, а косметика? Кремы? – попытался Илюшин.

Павел Семенович жалобно посмотрел на него.

– Можно вы сами поглядите в ванной? Там этих баночек тысячи!

Баночек в ванной оказалось пять.

– Расческа на месте, – сказал Макар, осматривая полки, – но расчёсок у женщины может быть больше, чем волос. Зубных щеток – четыре, значит, по крайней мере, она не взяла свою. Мы пока даже не можем понять, вышла ли она из квартиры с сумкой или с пустыми руками.

– Паспорта нет, – напомнил Бабкин.

– Муж мог его не найти. Давай осмотрим комнату.

Но ни осмотр, ни разговор с сыновьями Татьяны Беспаловой – угловатыми неряшливыми парнями в грязных футболках, по которым можно было определить, чем завтракали их владельцы, – не принесли ничего нового. Старший рассказал, что звонил в Обнинск. У родителей Татьяна не появлялась.

– Павел Семенович, как давно вы обращались в бюро регистрации несчастных случаев? – спросил Илюшин.

– Что это такое?

– Сводная база по моргам и больницам.

Беспалов побледнел и ошарашенно уставился на него.

– Б-больницы? З-зачем?

Сергею Бабкину редко доводилось видеть, чтобы его друг терялся с ответом, но здесь и Макар опешил.

– То есть как… – растерянно сказал он. – Если человек пропадает без вести, логично первым делом проверить, не случилось ли с ним…

Беспалов не дал ему заговорить, отчаянно замахав руками.

– Нет-нет-нет! Абсолютно исключено! Танюша – абсолютно здоровая женщина, никогда ничем не болела… Ну, простуда в прошлом году… Но она даже гриппом от меня не заражается, а я, между прочим, сваливаюсь каждую зиму, а иногда и дважды за сезон! – Бабкину показалось, что это составляет предмет гордости Павла Семеновича. – Никаких моргов, никаких больниц! Кроме того, я ведь написал заявление! В милиции наверняка сделали все, что требуется!

Сыщики переглянулись.

– Павел Семенович, я был уверен, что вы все проверили, – осторожно сказал Макар. – Прежде чем начинать расследование, нужно убедиться, что ваша жена не попала в…

– Я вам заплачу! Вы проверяйте! А я… – Беспалов вытер вспотевший лоб. – Я, извините, нет. Не могу. Просто не могу! Это… так страшно!

– Но у вас два взрослых сына, – не удержался Сергей, представив, что всю эту неделю несчастная Беспалова провела в реанимации. – Это могли бы взять на себя они…

– Вешать на мальчиков такую ношу?!

«Мальчики? На них пахать и пахать!»

Бабкин проглотил это неуместное возражение, поймал взгляд Илюшина и, извинившись, вышел из комнаты.

«Инфантил. Жене полтинник, с ней может произойти все, что угодно, а он голову сует в песок, как страус…»

– Саня? Это Сергей Бабкин, – сказал он в телефон, прикрыв за собой дверь комнаты и убедившись по привычке, что его никто не подслушает. – Можешь кое-что разузнать для меня? Запиши, будь добр… – Он продиктовал данные исчезнувшей женщины. – Подожди, проверю дату рождения… Ага, семнадцатое октября. Шестьдесят девятого.

Вернулся он двадцать минут спустя и на молчаливый вопрос Макара коротко качнул головой. Нет, Татьяны Беспаловой не было ни в больницах, ни в моргах. И никого похожего по описанию.

Перед уходом Сергей обошел подъезд. Видеокамеру над входной дверью жильцы не ставили. Консьержка, сидевшая на дежурстве, поклялась, что утром в день исчезновения Беспаловой ничего не видела. Отлучалась ли она со своего места? Конечно: с семи утра до девяти отмывала подъезд. И полиции она сказала то же самое. Да, ее расспрашивали три дня назад.

«С семи до девяти», – записал Бабкин. Что ж, хоть какой-то временной промежуток.

Утро было солнечное, но к полудню посыпал мелкий дождь. Закрыв за собой дверь подъезда, Бабкин поежился, полез в рюкзак за зонтом, который подарила Маша, и обнаружил, что забыл его в машине.

«Тьфу ты, черт». Жена уехала два дня назад, и за эти два дня он, кажется, исчерпал всю рассеянность, отпущенную ему на год.

– Хочешь взяться? – спросил он Илюшина, безмятежно шлепавшего под дождем. – Зацепок мало, семья ни черта не знает. И что мы будем делать, если окажется, что она сбежала с любовником?

Они искали пропавших людей, иногда – погибших, но никогда не занимались слежкой за неверными мужьями и женами; Бабкин часто думал, что частному сыщику, берущемуся за подобные дела, ниже падать уже некуда. Он не смог бы ответить на вопрос, почему его напарник выбрал эту работу, но о себе знал: его привлекала деятельность, которая, как бы напыщенно это ни звучало, приносила пользу обществу. При этом на само общество ему было, по большому счету, наплевать; он вкалывал как проклятый только ради ощущения, что делает что-то значимое, а следовательно, и сам имеет некую ценность. До встречи с Машей это был единственный смысл его жизни, и он не думал, что возможен другой. В идеальном мире, где родился бы идеальный Сергей Бабкин, он стал бы хирургом. В существующем ему пришлось заниматься сначала поиском преступников, затем – тех, кто пропадал из-за них. Или просто пропадал.

Когда ему было двенадцать, бабушка однажды с осуждением сказала о соседе, человеке никчемном и ни к какой осмысленной деятельности не годном: «Живет как ноги переставляет». Маленький Сережа отлично понял, что она имела в виду. Он представил беднягу-соседа в образе зомби, бессмысленно шатающегося по окрестностям, и решил, что сам так шататься не будет.

Кризис самоидентификации благополучно миновал его: Бабкин всегда знал, кто он такой. И то, что он знал, его устраивало.

– Татьяна Олеговна, шестьдесят девятого года рождения, замначальника планово-экономического отдела, замужем, двое детей, – задумчиво перечислил Макар. – Исчезает субботним утром, ни слова не сказав мужу и детям. Прошло семь дней. У родителей ее нет. С семьей она не связывалась.

Сергей понимал, что имеет в виду Илюшин. Это не было похоже на побег с любовником.

– Поехали, с коллегами побеседуем, – решил Макар. – Может, что-то прояснится.

Когда Бабкин дошел до машины, выяснилось, что зонта внутри нет. Он лежал в рюкзаке, а Сергей при поисках его не заметил.

Разговор с коллегами тоже вышел странным. О судьбе пропавшей никто не беспокоился, хотя Бабкину показалось, что три женщины, которых они опрашивали, относятся к ней с большой теплотой.

– У нее же отпуск, – с улыбкой пояснила одна, и две другие кивнули. Казалось, визит Илюшина с Бабкиным их удивляет и забавляет.

– Да, но ее телефон не отвечает, и домашние не знают, где она, – сказал Илюшин.

– Ну, может, им и не надо… – туманно сказала старшая из женщин.

Решив, что одинокая овца податливее, чем овца в стаде, Бабкин дождался в курилке еще одну сотрудницу и попытался что-то выяснить у нее. Но все эти женщины были неуловимо похожи: неразговорчивостью, затаенной насмешкой в глазах и откровенной демонстрацией, что лишь из вежливости они соглашаются терпеть частных сыщиков на своей территории. У него сложилось ощущение, что на Беспалова их вежливость не распространялась. «Насолил он им чем-то, что ли?»

Кое-что полезное ему все-таки удалось разузнать.

– У Татьяны есть своя страница Вконтакте, – сказал он Илюшину, когда они вышли с предприятия. – Она пишет там под девичьей фамилией – Зорина.

Они сели в кафе-столовой, Макар открыл планшет.

– Последнее посещение – двадцать пятого мая. – Он пролистал страницу. – Фотографии… Собаки, березки, собаки, березки… Клумба на даче, мемы… О!

– Что – «о»? – Бабкин попытался заглянуть через его плечо, и Макар придвинул планшет.

В теме, открытой в первых числах мая, Зорина-Беспалова просила совета, где лучше отдохнуть в начале июня. «Хочется природы, безлюдья, а главное, тишины, – прочитал Сергей. – Развлечений не требуется, я сама себя отлично развлекаю. Так давно не отдыхала, что даже не представляю, в какую сторону смотреть».

«Танечка, а бюджет?» – спрашивала пользовательница с ником «Валюша Миргородская».

«Хочеш в тепло или мы холодов не боимся)))))))))))))))?» – юзер без фотографии, подписывающийся «Женя Глушко».

– Разъяснить бы этого Глушко, – заметил Бабкин.

Татьяне советовали отели в Подмосковье, Грецию, Алтай и ферму с лошадьми в Смоленской области. Она отвечала, что Подмосковье отпадает, поскольку хочется смены обстановки. Ездить верхом она не умеет, в Греции много туристов. На этом тема затихла.

– Это все? – спросил Сергей.

– Нет, вот еще одна дама, с репликой про Карелию. Советует какой-то «Озерный хутор».

– Ну, теперь мы знаем, что она строила планы на отпуск. Нигде не говорится, что она планировала сбежать с кем-то вдвоем, но такие вещи и не обсуждаются открыто. Что нам это дает?

Макар чему-то усмехнулся:

– Скажи мне, мой мизантропически настроенный друг, если бы ты выбирал место для отпуска, с учетом попугаев, собак, детей и мужа, и тебе хотелось бы природы и одиночества, – куда из всего перечисленного ты бы отправился? Она здесь пишет, что нигде не была, кроме Турции, Египта и, внезапно, Мексики.

– Ну, допустим, Алтай. Хотя… – Бабкин поразмыслил. – Под одно условие не подходит: кого-кого, а туристов там хватает.

Илюшин набрал в поисковике «Озерный хутор».

Фотография, открывшаяся на главной странице, заставила Бабкина одобрительно хмыкнуть. Бревенчатый дом, стоящий на высоком берегу озера, вокруг сосновый лес; далеко внизу – ровная серебристо-синяя гладь воды.

– «Восемь коттеджей на тридцати квадратных километрах, – прочел Илюшин описание. – Природа. Уединение. Красота».

«Ровно то, чего она хотела», – подумал Сергей.

Макар уже набирал номер телефона, указанный в контактах.

– Здравствуйте. Скажите, у вас зарегистрирована Татьяна Беспалова?

Но здесь его ждал неприятный сюрприз.

– Сожалею, мы не даем информации о наших гостях, – сказал приятный мужской голос. – Я могу вам еще чем-нибудь помочь?

Они попытались несколько раз. Но как Илюшин ни объяснял, что женщину ищет ее семья, менеджер повторял, словно автомат, одно и то же. После третьего звонка оба сыщика обнаружили, что телефон отеля постоянно занят.

– В черный список занес нас, маленький негодяй, – сказал Макар.

– Да и черт с ним. Я бы все-таки еще раз обзвонил больницы. Слушай, даже если она планировала отдохнуть в этом «Озерном хуторе», она до него не добралась. Ее вещи, очевидно, на месте, раз Беспалов не смог назвать ни одной исчезнувшей. Все женские склянки, маски и эти, как их… притирки – тоже остались в квартире. Машка в Самару с собой на неделю знаешь сколько всего для волос взяла? – Он начал загибать пальцы. – Шампунь, средство после шампуня, средство после средства после шампуня и еще какую-то корейскую дрянь на тот случай, если первых трех будет недостаточно. Нам бы с Обнинском связаться. Родители могут знать о ее личной жизни больше, чем муж и сыновья. Если у нее с собой телефон и он включен, то рано или поздно…

Бабкин взглянул на Макара и обнаружил, что тот его не слушает. Илюшин сделался не по-хорошему задумчив и смотрел куда-то вдаль.

– У тебя суп стынет, – заметил Сергей.

Тихо завибрировал телефон.

– Сергей? – взволнованно спросили в трубке и закашлялись. – Это Беспалов. Извините! Вы что-нибудь обнаружили?

– Павел Семенович, мы с вами расстались три часа назад, – осторожно сказал Бабкин, недоумевая, отчего клиент звонит ему, а не Илюшину.

– Я понимаю, понимаю… – На заднем плане раздался отчаянный собачий лай. – Но поймите и вы меня! Я выбит из колеи, дезориентирован, все валится из рук… Вам наверняка знакомо это состояние!

Бабкин, который понятия не имел, о чем бормочет этот взвинченный мужчина, что-то согласно промычал. Переговорами с клиентами всегда занимался Макар, и до сегодняшнего момента Сергей не слишком-то задумывался, какого терпения это требует.

– Павел Семенович, мы делаем все, что в наших силах. – Он постарался интонацией смягчить дежурную фразу. – Макар Андреевич будет держать вас в курсе.

Когда он нажал отбой, Илюшин вопросительно посмотрел на него. Бабкин не успел ответить – на смартфоне Макара высветился звонок.

– Да? – сказал Илюшин. – Павел Семенович? Нет, у нас пока нет никаких результатов, но…

Даже через стол Бабкин расслышал пронзительные вопли попугаев из динамика.

– Павел Семенович, как только что-то будет известно… Нет, я вас понимаю… Да, конечно. Нет, ни в коем случае… Разумеется… Да… Да.

Затем Макар замолчал и только время от времени вставлял «нет», «да» и «я вас прекрасно понимаю». Наконец бормотание в трубке сменилось кашлем, и, воспользовавшись паузой, Илюшин заявил, что должен вернуться к работе.

– Кхе-кхе! Кхе-кхе!

– Разумеется, – вежливо согласился Илюшин. – Всего хорошего.

Отложив в сторону телефон, он помешал остывший суп.

– Что, мне Беспалов не поверил? – ухмыльнулся Бабкин. – Решил, что ему нужен старший по званию?

– Не думаю, что он руководствовался именно этой логикой. Так, о чем я говорил?..

– Ты молчал и жевал.

– А. Да. Вспомнил.

Он провел пальцем по экрану и открыл приложение. Телефоны Илюшин обновлял чаще, чем Бабкин – исписавшиеся ручки; Сергей не сомневался, что когда, наконец, будет изобретена флешка, которую можно подсоединить к мозгам, Макар окажется в рядах тех, кто первым вырежет под нее разъем в черепной коробке.

– До Петрозаводска десять часов езды, – сообщил Илюшин, – и от него… – он сверился с картой, – еще четыре. Пишут, что дорога не очень хорошая.

– В России «не очень хорошая дорога» означает, что дороги нет, – отозвался Бабкин и вдруг осознал, о чем говорит ему Макар. Вопли проклятых псов и попугаев до сих пор звучали у него в голове и – как там выразился Беспалов? – дезориентировали его. – Подожди-ка! Мы едем в «Озерный хутор»?

Макар кивнул.

– Я думаю, Беспалова там или как минимум побывала там недавно.

Сергей хотел было возразить, что проще всего, да и разумнее, связаться со следователем и изложить ему то, что они узнали; пусть обращается с официальным запросом к несговорчивому менеджеру. Но представил, что тогда уже пару часов спустя он будет сидеть один, как король, в пустой квартире, смотреть какую-нибудь галиматью вроде «Джона Уика», запивая холодным пивом, с приятным ощущением, что нарушает собой же установленные правила, а вечером раскинется в свое удовольствие на широкой двуспальной кровати, и никто не приползёт к нему, сонному, в два ночи, не уткнёт в ноги свои ледяные пятки, не станет требовать, чтобы он убрался на свою половину…

И тут его охватила такая тоска, что он проглотил все, что собирался изложить Макару, и деловито спросил:

– Когда выезжаем?

Глава 3

Динка

Я никогда не была в Карелии. До пятнадцати лет вообще никуда не выезжала из своего спального района. Потом былое целое лето, когда я то и дело путешествовала автостопом, хотя «путешествовала» – громкое слово: всего лишь ловила машину на шоссе, проезжала километров сто, иногда двести, просила меня высадить – и тем же способом возвращалась обратно. Точно крыса, которая, убежав из клетки, вдруг понимает, что вокруг огромный пустой амбар, в котором ей все равно некуда деться.

Неприятности в этих поездках случались, но редко. Самое жуткое происшествие было связано вовсе не с противным лысым толстяком, который начал хватать меня за коленку, едва мы отъехали от обочины, а с теткой, к которой я по глупости села, не рассмотрев ее как следует. Чем-то она напоминала повариху Оксану: здоровенная дебелая баба, предплечье толще моего бедра. Она была в темных очках. Узкие поджатые губы, слишком маленькие для такого широкого плоского лица.

Она не болтала со мной, а я, идиотка, расслабилась, вместо того чтобы забить тревогу. Наслаждалась дорогой! Тачка была простецкая, с проваленным сиденьем, но тетка вела отлично, ничего не скажешь – быстро, но мягко, и даже ямы объезжала совершенно незаметно.

Мне бы подумать о том, что женщина, подобравшая на дороге голосующую девчонку, не удержится от расспросов. Но я насторожилась лишь тогда, когда мы свернули с шоссе и прокатили добрых пятнадцать километров по каким-то ухабам. Спросила, зачем мы сюда поехали. Честно говоря, ответь эта баба, что надо обогнуть пробку, я бы ни на секунду не усомнилась в ее словах и, скорее всего, сейчас тихо разлагалась бы в каком-нибудь перелеске. Но она не захотела мне врать, а вернее всего, не смогла – слишком уже ее распирало от ярости.

Не тормозя, она обернулась ко мне и приподняла правой рукой очки. Глазки у нее были маленькие, припухшие, и они горели злобой. «Не узнаешь?» – спросила она и оскалилась.

Мне стало не по себе.

«Я вас никогда не видела».

«Зато ты яйца моего мужа видела! Он тебе их под самым носом раскладывал! После вас, шлюх, мужики от нормальных жен уходят! У меня вся жизнь под откос, а ты нового… ищешь!»

Я запаниковала. Безумная баба решила, будто я – проститутка, подбирающая клиента среди водителей. И не просто одна из них, а та самая, из-за которой ее семейная жизнь закончилась крахом.

Сначала она материлась. Затем принялась методично перечислять по кругу венерические болезни, которыми наградил ее муж. А потом начала наизусть читать Библию или что-то в этом роде. Я не особо разбираюсь во всех этих религиозных книжках. Что-то там о младенцах, которых разбивали о камень… Неприятная картина. Но и без младенцев было понятно, что я влипла.

Мы свернули на лесную дорогу, проехали мимо ворот садового товарищества и углубились в лес. Если в начале своей речи тетка чеканила слова как генерал на военном параде, то теперь начала нечленораздельно бубнить, будто стоматолог обколол ей заморозкой всю челюсть. Я сидела ни жива ни мертва. Что оправдаться не получится, было ясно как день, потому что когда я закричала, что не проститутка и всего лишь еду к отцу, она двинула мне локтем в лицо. Но я к тому времени успела отстегнуть ремень и, едва эта башня танка начала разворот в мою сторону, нырнула вниз. Нет, эта тетя не желала слушать, что я ни в чем не виновата. Если хотите знать мое мнение, ей было без разницы. Она просто искала, на ком выместить бешенство. И вот еще что скажу: не поручусь, что она не делала этого раньше. Я имею в виду, вывозила кого-то в своей машине. Очень уж продуманно она действовала, и дорога явно была ей хорошо знакома.

В рюкзаке у меня валялся перцовый баллончик, но о том, чтобы достать его, не могло быть и речи. Открыть дверь и вывалиться наружу? Она догнала бы меня в лесу или попросту задавила, если б я сглупила и побежала по дороге. Сидя на грязном автомобильном коврике и затравленно глядя на эту чокнутую снизу вверх, я незаметно сунула руку в карман на внутренней стороне двери. Ну, знаете, в котором водители обычно хранят барахло вроде перчаток, тряпок для стекол и всякого такого. Пальцы наткнулись на пластик. Бутылка с водой. Я пошарила еще, надеясь, что под бутылкой найдутся, например, ножницы или даже нож… Почему бы не хранить здесь грибной нож? Но попалась только упаковка бумажных салфеток.

Мы почти остановились. Еще минута – и безумная глыба вытащит меня из машины и забьет лопатой до смерти.

Не знаю, с чего я вообразила именно лопату. Но времени на рассуждения не оставалось. Я дождалась, пока она передвинет рычаг передач, распрямилась как пружина и врезала ей пластиковой бутылкой по переносице что было сил.

Если вам никогда не били по носу – ваше счастье. Это больно. У меня-то была возможность проверить на себе. Психопатка взревела как раненый медведь, прижала ладонь к лицу – и вот тут-то я, схватив рюкзак, выскочила из машины и помчалась как сумасшедшая.

Пластиковая бутылка дала мне двадцать секунд форы. Но когда вас собираются закопать в чернозем, двадцать секунд – это до фига. Я запомнила, в какой стороне осталось садовое товарищество, и драпала туда. Ненормальная баба, прооравшись, рванула за мной, и клянусь, бежала она как марафонец. Пыхтела, кряхтела, однако с дистанции не сходила и держалась метрах в пятидесяти за моей спиной.

Она, конечно, думала, что разгадала мой план. Я расслышала хриплый выкрик:

– Шлюха! Тебя никто не спасет!

Вот только я вовсе не планировала добраться до садов и метаться от дома к дому, умоляя о помощи. «Убивают! Вызовите полицию!»

Ну уж нет.

Я еще в машине заметила, что на дистанции метров в триста дорога делает два крутых поворота. Прибавив ходу и оказавшись за первым, вне поля видимости тетки, я нырнула на обочину, за кусты.

Вскоре послышался равномерный топот, и до меня донеслось тяжелое, с присвистом дыхание. Моя преследовательница выбежала на то место, с которого я свернула, и решила, что я так ускорилась, что успела скрыться за вторым поворотом. Эх и припустила же она! Стоило ей отбежать, я как можно тише выбралась из кустов и кинулась в обратном направлении.

Расчет был на то, что человек, собирающийся срочно кого-то убить, и не подумает запереть машину.

Когда из-за второго поворота раздался яростный вопль, стало ясно, что мой план разгадан. Если бы я ошиблась насчет тачки, мне пришел бы конец. Бесконечно удирать по лесу от своей мстительницы я бы не смогла, а у нее, я уверена, хватило бы сил еще на сотню таких кругов.

Но я рассчитала правильно. Белая «Киа» была брошена с открытой дверцей, ключи торчали в замке зажигания. На них – вы не поверите – болтался трогательный бело-розовый брелок с «Хелло, Китти».

Милый котеночек отчего-то ужаснул меня так, что я чуть не обмочилась.

Как она выразилась? «Тебя никто не спасет, шлюха»?

Что ж, может, меня никто и не спасет. Но тогда я сама себя спасу.

Мне, знаете ли, не привыкать.

И здесь мы вплотную подходим к вопросу о важности секса.

К восьмому классу оставаться девственницей в нашей школе было уже как-то неприлично. Да и вообще: одиночкам вроде меня лучше вовремя к кому-нибудь прибиться. Вот я и пристроилась к группе парней, которые строили из себя рок-звезд районного масштаба. Девственность потеряла с ударником, но он был так невообразимо туп, что я переметнулась к бас-гитаристу.

Не скажу, чтобы вся эта возня в каморках, что за актовым залом, доставляла мне удовольствие. Скучно, неловко и довольно глупо, по правде говоря. Но я понимала, что это плата за спокойствие. Теперь я официально была «телочка Димона».

Все эти пацаны, как я позже поняла, сами-то ничего не умели, хотя каждый делал вид, что он ходячая секс-машина и половой гигант. Да и если уж совсем начистоту, мы были мелкие. Мелкие и глупые. Трахались, потому что считалось, что это круто.

Зато парень научил меня водить машину. У его папаши в гараже пылилась раздолбанная «Лада», и когда тот лежал в отключке после пьянки, мы с Димкой гоняли по промзоне как сумасшедшие. До Шумахера мне далеко, но включить зажигание и тронуться с места могу.

Как же заверещала тетка, когда догадалась, что я собираюсь сделать! Для таких, как она, машина ценнее ребенка. От страха у меня тряслись руки, но я все сделала правильно. Чуть не заглохла на повороте, но все-таки справилась и вырулила куда надо.

Бабища застыла на дороге, как чугунная. Кажется, она была уверена, что у меня не хватит духу сбить ее. Но у меня бы хватило, еще как! Несколько секунд я была близка к тому, чтобы так и поступить.

Она была дурой психованной. Она едва не убила меня.

Но в последний момент что-то заставило меня выкрутить руль. Я чудом объехала ее, ободрав весь бок машины о дерево и с хрустом снеся зеркало, и, уносясь по грунтовке, слышала сзади полный боли вопль – словно это ей оторвало руку.

Добравшись до трассы, я заехала за брошенную заправку, нашла булыжник покрупнее и разнесла всю машину к чертовой матери. Стекла, двери, капот – раскурочила все! В рюкзаке у меня всегда были сигареты и зажигалка, и я набросала на сиденья сухой травы и подожгла ее. Правда, потухло быстро, так что эффектно удалиться на фоне взрывающейся тачки, как в фильмах, у меня не вышло.

Зато страх ушел. Растворился в моем дикарском стремлении обезобразить и уничтожить то, что было ценно для этого плосколицего чудовища.

Итак, я ехала с парнем, с которым была знакома десять минут, в неизвестное место и даже, говоря начистоту, в неизвестном направлении. Если бы он развернулся, пока я дремала, и двинулся к Сочи, вряд ли я бы что-нибудь заметила.

Люди думают, что в странных ситуациях они и вести себя будут странно. Но вот с вами что-то случается, а вы ведете себя как обычно. Это-то и есть самое удивительное.

Кирилл ни о чем меня не расспрашивал – рулил себе как ни в чем не бывало. До Великого Новгорода мы долетели без остановок, там остановились пообедать – и снова в путь.

Я заметила, что Кирилл ориентируется по навигатору. Он не бывал здесь раньше, голову даю на отсечение.

Когда проехали Петрозаводск, до меня дошло, что мы и в самом деле в Карелии. И тут меня охватил такой восторг, что я даже засмеялась вслух. Кирилл одобрительно глянул и улыбнулся.

– Здорово, правда?

– Здорово! – эхом повторила я, радуясь, что он понял.

Лес встал по обеим сторонам дороги, и я не могла насмотреться. Казалось бы, ну что такого: лес как лес, мало ли я бродила по перелескам, когда гуляла вокруг нашего «Прибоя», но здесь все было такое огромное! И воздух! И много неба над лесом, широкого и светлого, как бесконечная река, и в открытое окно тянуло водой и кувшинками, хотя никаких кувшинок не было видно.

Невозможно поверить, что только утром я сновала между столиками, дыша выхлопным газом и слушая вполуха Оксанину брань. А рядом все это время было столько красоты!

Заселение в коттедж почти не отложилось в моей памяти. Голова у меня была забита впечатлениями, как подушка перьями, они уже лезли наружу, и больше в подушку ничего не помещалось. Я пришла в себя только тогда, когда мы оказались одни.

– Здесь есть раскладной диван, – сказал Кирилл. Он вел себя непринужденно, как будто мы с ним сто раз путешествовали вдвоем. – Застелить тебе? Ты устала. Или сначала хочешь поужинать?

Я посмотрела на него очень внимательно. Нет, не похоже, чтобы он притворялся или играл в благородство: «Сделаю вид, будто я совершенно ничего от нее не добиваюсь, чтобы потом иметь возможность отыграться». Он просто заботился обо мне, кажется, без всякой корысти.

И вот тут я чуть не разревелась. Хотя вообще-то ни разу не плакса. За последние три года не сдержалась единственный раз – когда ко мне пришла Марина и сказала, что ни в чем меня не винит…

Нет, об этом не надо.

– А если я не хочу спать на диване? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Тогда скажи сама, чего ты хочешь.

– Ну, во-первых, снять лифчик, мне в нем жарко, – призналась я, и мы засмеялись.

И так, смеясь, шагнули друг к другу и поцеловались, и это вышло легко и естественно.

И все, что у нас вышло дальше, тоже получилось легко и естественно. И совсем не похоже на то, что было с парнями в школе.

Сыщики

Пока они были в пути, Беспалов позвонил еще трижды. Выяснилось, что Павел Семенович обладает магической способностью буквально двумя фразами создавать эффект своего присутствия. Он просачивался сквозь динамик и ерзал на заднем сиденье; он распространял удушливый запах пота; он жестикулировал и задевал Сергея; он рассказывал о лекарствах, которые выпил по ошибке то ли Жека, то ли Жора, умолял о совете, шуршал упаковками и инструкциями. Бабкин, человек флегматичного склада характера, не злился, но недоумевал. Ему и раньше встречались мужчины, обвивавшиеся, подобно плющу, вокруг женщины, назначенной ими в дубы, – иногда матери, чаще – жены, – но он еще ни разу не видел, чтобы плющ с такой скоростью перекидывался на первое попавшееся дерево. Пару раз он был близок к тому, чтобы не отвечать на звонок. Однако клиент есть клиент. К тому же Беспалов мог сообщить, что его жена нашлась.

Они переночевали в мотеле на трассе и ранним утром двинулись дальше. В начале пути их то и дело обгоняли автомобили с московскими и питерскими номерами, но чем ближе они подъезжали к месту назначения, тем пустыннее становилась дорога. Последние двадцать километров они проехали, никого не встретив.

– Указатель на Озерный хутор, – встрепенулся Илюшин.

Теперь Бабкин вел машину медленно, открыв все окна.

– Чем это пахнет? – спросил Макар, принюхиваясь.

Сергей насмешливо покосился на него.

– Свежим воздухом.

Извилистая дорога через лес привела их к длинной бревенчатой постройке с узкими прорезями окон; в стороне виднелась баня и что-то похожее на амбар. Островерхая крыша постройки щетинилась антеннами. Простая деревянная вывеска над дверью извещала, что они попали в коттеджный комплекс «Озерный хутор». Ниже было уточнение: «ОТЕЛЬ».

– Давай встанем чуть в стороне, – сказал Илюшин. – Не хочу показываться раньше времени.

Они бросили машину на обочине и пошли по широкой натоптанной тропе, уводящей через лес вдоль берега. Под ногами похрустывали шишки, земля была усеяна пожелтевшей хвоей. Не было слышно ни разговоров, ни шума машин – только птичьи голоса и гул ветра в кронах. С озера дул сильный теплый ветер.

– Впереди коттедж, – сказал Макар, прищурившись.

Он был совершенно такой, как на фотографии: с широкой верандой и окнами, в которых отражались деревья и небо. Облака заплывали внутрь и исчезали в глубине.

Будь Сергей один, он для начала постоял бы, решая, что делать дальше. Но Илюшин без раздумий зашагал к крыльцу, напевая под нос.

– Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены, – расслышал Бабкин.

– Только не бардовская лабуда, – простонал он, пытаясь нагнать напарника.

Макар уже мурлыкал о янтарной сосне и лесном солнышке. Он легко взбежал на крыльцо, постучал.

– Где, в каких краях…

Дверь открылась, и взглядам сыщиков предстала исчезнувшая жена Павла Семеновича, живая и невредимая.

Вопрос «…встретишься со мною» повис в воздухе.

– Нанял частных сыщиков, – медленно повторила Беспалова.

– И написал заявление в полицию, – добавил Илюшин.

Женщина грузно опустилась на лавку и обхватила голову.

Бабкин подумал, что это самое быстрое расследование за всю их практику. Сутки – и пожалуйста: вот она, Татьяна Олеговна, причем, в отличие от тех фотографий, которые выдал им клиент, выглядит цветущей и привлекательной. Лицо свежее, ни тени усталости. Клетчатая рубаха-ковбойка и камуфляжные штаны с десятком накладных карманов шли ей несравнимо больше, чем платье-футляр. Сергей прислушался, но из дома не доносилось ни звука. Он готов был поклясться, что Беспалова живет в этом коттедже одна. Она определенно выглядела как одинокая женщина.

Он мимоходом подумал, что у слова «одинокая» есть оттенок обделенности. Будь рядом Маша, Сергей не преминул бы спросить, что делать с теми, кто одинок, но в своем одиночестве всем доволен. Где правильное обозначение для этих счастливцев? Татьяну Беспалову, если судить на первый взгляд, все устраивало – и в себе, и в окружающем мире.

Не считая, конечно, их появления.

– Но ведь я сказала ему! – простонала она. – Сказала им всем!

– Что вы сказали?

– Что я уехала в отпуск! И написала записку, когда и каким поездом вернусь! И где еда! И чем кормить собак!

Макар с Бабкиным переглянулись.

– А вот это уже интересно, – сказал Илюшин. – Татьяна Олеговна, вы позволите присесть?

– Господи, да что за вопросы! Садитесь, конечно! – Она подняла к ним лицо и со слабой надеждой спросила: – А вы меня не разыгрываете?

– Сережа, покажи лицензию, пожалуйста, – попросил Макар.

– Не надо лицензию, – упавшим голосом сказала Татьяна. – Я вам верю. Боже мой, что за люди такие!

Бабкин сообразил, что это замечание относится не к ним.

– Слушайте, я правильно понял? Вы предупредили домашних об отъезде?

Она тяжело вздохнула.

– А я похожа на Золушку? Не в моем стиле удирать с бала без предупреждения, теряя по пути обувь. – Татьяна покосилась на резиновые сапоги, стоящие у дверей. – Конечно, я предупредила Пашу заранее. И накануне отъезда зашла в спальню и напомнила, что утром ему или мальчикам придется выгулять собак. На холодильник повесила записку, прикрепила магнитом. Понятия не имею, куда они ее дели. Думаю, уронили в суматохе, а псы ее сожрали. В этой квартире все, что падает на пол, рано или поздно можно найти, просто хорошенько поковырявшись в собачьем дерьме.

– Но вы не взяли с собой никаких вещей…

– Я все взяла, – отрезала Татьяна. – Кроме зубной щетки, которую пришлось купить по дороге. Показать сумку?

– Ваш муж сказал, что все на месте, кроме паспорта и телефона.

Беспалова молча встала и скрылась в доме. Вернулась она с двумя парами кроссовок и демонстративно установила их на перилах. Следующие несколько минут сыщики наблюдали, как она выносит: ботинки на толстой подошве, красную куртку, два спортивных костюма, рубахи, шорты, футболки, пижамы и штаны с начесом. Под конец были предъявлены ноутбук и ридер.

Уже на куртке Илюшин начал смеяться.

– Не разделяю вашего веселья, – сухо заметила Татьяна. – Я могла бы увезти даже свой шкаф, и они не заметили бы, что есть какие-то изменения.

Бабкин углядел на озере лодку, в которой двое мужчин синхронно взмахивали веслами.

– Тихо здесь, – сказал он некстати.

– Хорошая мысль, – так же невпопад ответила Татьяна.

И ушла, прихватив ноутбук.

– Удивительная история, – пробормотал Сергей ей вслед.

– Если подумать, ничего удивительного. – Илюшин встал, потянулся и зачем-то одобрительно похлопал по лавке, как по лошадиному крупу. – Заболевание такое, называется «коммуникационный рассинхрон». Девяносто процентов пораженных – мужчины. В группе риска – женатые; зазор пропорционален стажу семейной жизни. Утром жена просит выкинуть мусор, а до мужчины ее слова доходят только к вечеру. Или она говорит: хочу в отпуск, а он через два часа осознает, что прозвучало слово «Мальдивы». Случай Беспалова, безусловно, выдающийся: отличается от остальных на редкость существенным запаздыванием. Все-таки у большинства мужчин приемный аппарат настроен на задержку от трех до восьми часов, а не суток.

Скрипнула дверь, и на деревянном столе перед ними оказались бутылка коньяка, три граненых стакана и тарелка с криво нарезанным сыром.

– Бокалов нет, – сказала Татьяна. – Коньяк держала на последний день отдыха, но чувствую, что его время пришло. Сыр отличный, угощайтесь. Могу колбасы принести.

Она разлила коньяк с точностью и уверенностью человека, закаленного сотнями корпоративов.

– Спасибо, конечно… – Бабкин отодвинул стакан. – Но я за рулем.

– Не говорите глупостей, вы ведь не поедете обратно сей же час. Соседний коттедж утром освободился, в нем можно переночевать, а если хотите, задержаться на пару дней.

Илюшин щелкнул пальцами, что-то вспомнив.

– Татьяна Олеговна, а почему вы не отвечали на звонки? И координаты свои не оставили? Мы звонили сюда, но безрезультатно.

Она одним махом опрокинула коньяк, зажмурилась, помотала головой.

– Как вас зовут-то, сыщики? А! Вы же представились. Вы, – она ткнула в Бабкина, – Сергей, а вы – Марк.

– Макар.

– Да, простите. Я специально не сказала, где буду отдыхать, и выключила телефон.

– Вот этого совсем не могу понять, – признался Сергей.

– Неужели? Хотите знать, как выглядел бы мой сегодняшний день, если б со мной могли связаться? – Татьяна начала загибать пальцы. – В шесть утра мне бы позвонили, чтобы спросить, где офисная рубашка. В десять – потому что у Джока понос. В одиннадцать – потому что Шерлока стошнило. В час дня кто-нибудь из мальчиков захотел бы пообедать и не нашел кастрюлю с супом, стоящую на средней полке в холодильнике. – Она повысила голос. – Потом у Паши случилась бы мигрень, он начал бы страдать и не знал, какое лекарство выпить. Вечером сломалась бы стиральная машинка, или потерялся бы ключ, или СГОРЕЛА БЫ КВАРТИРА СЛУЧИЛСЯ АПОКАЛИПСИС ВЗОРВАЛАСЬ ЯДЕРНАЯ БОМБА И БЕЗ МЕНЯ НИКТО БЫ НЕ СПРАВИЛСЯ!

Бабкин помигал, несколько оглушенный.

– И, само собой, обязательно бы кто-нибудь тяжело заболел, – чуть спокойнее закончила Татьяна. – Мать моего мужа уже три раза умерла бы, а организовать похороны было бы некому, потому что все бились бы в истерике.

Макар сочувственно подлил в ее стакан коньяку.

– Я ведь это все не просто так… – Татьяна снова заволновалась. – Вы считаете меня какой-то бездушной дрянью… – Макар с Бабкиным хором запротестовали, но она не слушала. – Вот послушайте! Две недели назад я зашла в супермаркет, и меня занесло в отдел кухонной мелочи. Все эти ситечки, силиконовые ложки, формочки для кексов… Я застряла там и потеряла счет времени.

Сергей понимающе кивнул. Он любил готовить, и отделы такие любил, хотя несколько раз на него нападало легкое помрачение рассудка: он приобретал товары из чистого восторга перед гением изобретателя и выкрутасами человеческой мысли. Так в их доме появился специальный резак для ананаса, хотя он не ел ананасов, и отмеритель спагетти, при том что ломать длинные макаронины руками доставляло ему совершенно детское удовольствие.

– Там была лопатка для переворачивания блинчиков, – продолжала Татьяна. – Я сначала заметила не саму лопатку, а ярлык: «Предметы для левшей». Срез на рабочей поверхности у нее был под углом не слева направо, как обычно, а справа налево… Или наоборот? Запуталась. Ну, не важно… В общем, я вдруг поняла, что сжимаю эту лопатку в руках и лью над ней слезы. Вы можете представить себе тетку, которая рыдает в отделе кухонных принадлежностей?

Бабкин вообще не мог представить Беспалову рыдающей над чем бы то ни было.

– А знаете почему? – она невесело улыбнулась. – Потому что кто-то обо мне позаботился. Я ведь левша. Какая-то добрая душа подумала о том, как я буду переворачивать блинчики, и сделала так, чтобы мне было удобно. Я отлично все понимала про маркетинговые уловки, но это не имело значения. – Она помолчала и повторила: – Обо мне кто-то позаботился.

Рыбаки вытащили лодку на берег и теперь разбирали удочки. Татьяна задержала на них взгляд.

– Я гуляю с собаками, которых мои сыновья завели из лучших побуждений, когда бедняг сдали в приют. Я вожу Пашину маму к врачу, потому что Паша забывает, где находится поликлиника, и когда они поехали вдвоем, то заблудились и не попали на прием, который я выбила для нее, между прочим, ценой неимоверных усилий. Их бытовая беспомощность граничит со слабоумием. Могу я бросить несчастных Джока и Шерлока, хромую свекровь и заниматься своими делами? Наверное. Но на практике у меня не получалось ни разу. А здесь… Здесь я за первые сутки проспала восемнадцать часов. Потом сидела на этом вот крыльце три часа, не сходя с места, и смотрела на озеро. Потом гуляла. Я уже забыла, что такое гулять в свое удовольствие. И сидеть. Просто сидеть и смотреть. Больше всего мне хотелось быть озером. Отражать облака – и больше ничего не делать. Только отражать облака. Что может быть лучше?

Илюшин очень внимательно посмотрел на Беспалову. Бабкину был знаком этот испытующий взгляд, и он вопросительно поднял бровь. Макар коротко качнул головой: потом.

– Татьяна Олеговна…

– Просто Татьяна!

– …вы же понимаете, что мы должны будем позвонить вашему мужу? Он наш клиент…

Беспалова дернулась и уронила стакан.

– Боже мой, я вас умоляю, не делайте этого! Дайте мне спокойно… – Долю секунды Бабкину казалось, что она скажет «сдохнуть». – …Спокойно закончить отдых! Вы не представляете, что начнется, когда семья узнает, где я. Они с меня больше не слезут! Я вам заплачу, обещаю! По двойному тарифу!

– Это неэтично, – возразил Макар. – Послушайте, я вам очень сочувствую, но мы связаны обязательствами. Не говоря уже о том, что ваша семья в панике.

– Да к черту их панику! – вспылила Беспалова. – Пусть считают меня мертвой, расчлененной и утопленной в озере! Вы что, не понимаете? С них станется приехать сюда, особенно когда моя свекровь узнает детали! Они достанут меня даже на полюсе, на краю света! Я люблю своих родных, но они невыносимы! Мне осталось пять дней! Ради бога, не отбирайте их у меня.

Илюшин вспомнил двух великовозрастных оболтусов и, против воли, ощутил прилив сочувствия к этой женщине, тащившей на себе свою бестолковую семью.

В эту же минуту у Бабкина, открывшего рот, чтобы решительно отказать Беспаловой в ее возмутительной просьбе, внезапно зазвенело в ушах от собачьего лая и птичьего крика. Сквозь эти звуки пробился Павел Семенович со своим нескончаемым нытьем. Меньше чем за сутки он задергал их так, что Сергей внутренне вздрагивал при каждом звонке, ожидая, что его вот-вот макнут с головой в нервно булькающее болото. Он не мог вообразить, каково приходится Беспаловой.

«Но она сама это выбрала!»

– Татьяна, у вас есть хобби? – неожиданно спросил Макар.

Женщина удивленно взглянула на него.

– Да… Я учусь выращивать маленькие садики в аквариумах. Они называются флорариумы. Зелень успокаивает. И еще каждую вторую субботу месяца езжу на спортивное ориентирование.

«– У вашей жены есть увлечения?

– А как же! Танюша очень любит готовить!»

– Вы любите готовить? – мрачно спросил Бабкин, догадываясь об ответе.

– Ненавижу! – с чувством сказала она.

Это окончательно решило дело.

Сергей спустился по обрывистому склону, перепрыгивая через корни, постоял на берегу, заложив руки за спину. Справа громоздились черные гладкие валуны, похожие на семью пингвинов, втянувших головы в плечи. По камню под ногами расползались синевато-серые пятна лишайника с желтой бахромой. Пахло можжевельником, сырым песком, большой водой.

Коснулся воды ладонью. Холодная, как и следовало ожидать.

Он вскарабкался обратно. Невдалеке росла сосна, ствол которой раздваивался в метре над землей. Он смахнул из развилки гнездо сухих желтых игл и расположился там, как мальчишка, болтая ногами.

– Джинсы от смолы не отстираешь, – сказал Илюшин, бесшумно возникнув за спиной.

Бабкин потрогал липкую янтарную каплю на стволе. Лизнул палец.

– Почему ты вскинулся, когда Беспалова сказала об облаках?

Макар озадаченно почесал нос.

– Даже не могу толком объяснить, по правде говоря. Но, в общем, если бы ты прибегнул к такому образу для описания своего душевного состояния, я бы отправил тебя к психиатру, без всяких шуток.

– Как-то она не выглядит теткой в депрессии. Здоровая баба, на ней пахать можно.

– Вот-вот, – кивнул Макар. – Пашешь-пашешь, потом глянь – а она уже лежит в борозде копытами кверху. Мне где-то попадалось описание принципиальной разницы в выносливости между верблюдом и лошадью. Лошадь, устав, начинает это показывать заранее: запинается, сбивается с шага, или как там это называется у лошадей. Но в этом состоянии она способна бежать еще довольно долго. А верблюд бежит, бежит, бежит, не спотыкаясь, ничем не выдавая, что он на последнем издыхании, а потом ложится и помирает.

Бабкин обдумал эту историю и счел ее сомнительной.

– Хотя, конечно, не жребий наш – мы сами виноваты в своем порабощении, – философски заметил Макар.

– Переобуваешься в прыжке? Ну-ну.

– Если бы я переобувался, то ее муж, дети, собаки и свекровь уже мчались бы сюда. А так они получили фотографию живой и здоровой жены и матери, мы – закрытое дело, а она – возможность спокойно пожить еще несколько дней. Все честно.

Они помолчали. Внизу лежало озеро, вверху пели птицы.

– Я вот думаю… – неторопливо начал Бабкин. – Куда нам с тобой торопиться?

– В смысле?

– Это дело закончено. Нового у нас нет. Ничего не мешает зависнуть здесь на пару дней, если есть свободный дом.

Илюшин недоверчиво уставился на него.

– Ты хочешь, чтобы я по доброй воле променял неделю жизни в столице на прозябание в этой глуши?

– Машка еще неделю будет торчать в Саратове, – в сердцах сказал Бабкин. – А здесь… Ты глаза разуй, какие места! Раз уж подвернулась такая возможность, грех не воспользоваться. Слушай, – заторопился он, – сейчас здесь отличное время для отдыха. Народу мало, туристический сезон начнется только в июле. Комары… Ветер их сдувает. Вода, прямо скажем, не парная, но позагорать это не мешает. Грибы уже наверняка пошли… Красотища!

Макар засмеялся.

– Красотища, мой непритязательный друг, – это вид на Садовое кольцо, по обе стороны которого ждут нас сверкающие рестораны с роллами, пиццей и дарами моря. А лучшее в мире метро! А шедевры архитектуры!

– Жара, грязь, асфальт, выхлопные газы, – перечислил Сергей.

– Круглосуточная доставка! Вай-фай в любой точке столицы!

– Пробки. Смог. Мусоровоз в шесть утра.

– Я выше этого, – самодовольно сказал Илюшин, купивший квартиру на двадцать пятом этаже. – Согласен вытерпеть здесь одну ночь при условии, что нас обеспечат трехразовым питанием. Утром выезжаем. Ради тебя я готов пойти на обман клиента, но куковать среди морошки и клещей? Уволь.

– Ради меня? – фыркнул Бабкин.

– Естественно. Разве стал бы я…

На берегу озера показалась высокая светловолосая девушка, замотанная в полотенце. Она сбросила его, оставшись в купальнике, и аккуратно повесила на куст.

Илюшин оборвал себя на полуслове, отлепился от сосны и шагнул к обрыву.

Девушка собрала волосы в хвост.

– Не полезет же она… – с содроганием начал Бабкин.

Купальщица зашла в воду. Сыщики с берега молча наблюдали за ней.

Она плыла легко и быстро, казалось, не прилагая никаких усилий. Светлая головка уже была на середине озера, когда Макар заговорил.

– По-моему, ей требуется помощь спасателей.

– Я туда не полезу, – отрезал Бабкин. – Пусть тонет. Естественный отбор.

Девушка развернулась, изогнувшись, и поплыла обратно. Выйдя на берег, она отжала волосы, завернулась в полотенце и вытащила из-под него мокрый купальник.

– Жди здесь, – живо отреагировал Илюшин. – Я мигом.

Он сбросил кроссовки, спрыгнул босиком с обрыва и заскользил по песку.

«Мигом, как же», – подумал Сергей.

Илюшин, догнав девушку, о чем-то поговорил, замахал руками, показывая на дальний конец озера, затем обернулся и ткнул в Бабкина. Девушка приложила руку козырьком ко лбу и стала смотреть на него. Оба засмеялись.

– Да, вы тоже выглядите как идиоты, – согласился Сергей.

Ветер доносил до него голоса, но слов он не разбирал. В конце концов Илюшин снова небрежно махнул рукой в его сторону, и они с девушкой скрылись за деревьями. За ними, в глубине леса, Бабкин разглядел небольшой коттедж, вернее, догадался о его существовании по острому блеску распахнутого окна, когда в стекле отразилось солнце.

Он потрогал голубой лишайник, расползшийся по основанию поваленного ствола. На ощупь тот оказался мягким, как замша. Бабкин повалился в мох, закинул руки за голову и стал смотреть на кроны деревьев.

Илюшин вернулся десять минут спустя.

– Настя, – известил он. – Кандидат в мастера спорта, между прочим!

Бабкин швырнул в него кроссовкой.

– Ты знал, что в двадцати километрах отсюда есть водопад? – Макар легко уклонился. – Кроме того, в округе встречаются редкие птицы и уникальные виды папоротника.

– Пойдем, надо разузнать насчет ночевки. – Сергей поднялся, отряхнул джинсы.

– Отдыхает одна. Бедная девочка!

Бабкин обернулся и посмотрел на него.

– И сколько лет бедной девочке?

– Я не задаю женщинам бестактных вопросов, – оскорбился Макар. – Допустим, двадцать восемь.

Он завязал шнурки, выпрямился и глубоко вдохнул.

– Воздух-то какой чистый! А вода! Серега, ты видел эту воду? Кристальная. И растительность… Как вот это все называется?

– Сосна.

– Нет, я в целом. Чаща? Роща?

– Лес, – лаконично сказал Бабкин. – Ты как-то внезапно проникся симпатией к этому месту.

Они зашагали по тропинке обратно к базе.

– Возможно, мне не сразу открылась его тихая неизбывная прелесть, – согласился Макар, перепрыгивая через корни. – Я дитя мегаполиса, вскормленное израильской клубникой. Но побыв рядом с тобой, Сережа, я перенял у тебя способность наслаждаться каждым мгновением, проведенным под сенью дубрав и этих, как их… ильмовых ветвей.

– Я так понимаю, твоя пловчиха пока никуда не уезжает, – ехидно сказал Бабкин.

– Если ты о прекрасной Анастасии, то она пробудет здесь еще неделю.

Перед открытой дверью базы стоял невысокий смуглый парень с шапкой черных волос и тревожно смотрел в их сторону.

– День добрый! – бодро поздоровался Макар, подойдя ближе. – Простите, что сразу к вам не заглянули. Как насчет свободного коттеджа дней на десять?

Глава 4

Динка

На следующее утро я проснулась от детских голосов.

– Егор, так нечестно! – отчетливо сказала девочка прямо у меня над ухом.

– Сейчас моя очередь! – отозвался мальчик.

Я оторвала голову от подушки, протерла глаза и огляделась.

Кирилла не было. В приоткрытое окно дул прохладный ветер, перебирая складки тюля. К антимоскитной сетке прилипла чья-то любопытная загорелая физиономия.

– Привет! – сказала я.

Физиономия ойкнула и исчезла. Под окном раздался шепот и мышиное шуршание.

Я прошлепала босыми ногами на кухню, заварила чай. В этой комнате на окне не было сетки. Открыв его нараспашку, я вернулась на стул, села к окну спиной и громко сказала:

– Между прочим, есть вафли. Вкусные!

Некоторое время было тихо. Затем – я видела отражение в дверце микроволновки – над подоконником медленно поднялась коротко стриженная голова, а из-за нее вынырнула другая, с хвостиком на макушке. Это выглядело так, словно двухголовый Змей Горыныч сражается сам с собой за право первым получить лакомство.

– Шоколадные? – пискляво спросили сзади.

– На топленом молоке.

– Топленые у нас у самих есть, – разочарованно отозвались от окна.

Тут я рискнула обернуться.

Брат и сестра, несомненно! Темноволосые, кареглазые. Казалось, даже веснушки у них рассыпаны в одних и тех же местах. Мальчишке на вид лет двенадцать; его сестре не больше десяти. Но наблюдая, как резво она перелезает через подоконник, я догадалась, кто у них за главного.

Она протянула мне руку, как взрослая, и представилась:

– Стефания.

Следом за ней рискнул забраться в комнату и ее брат.

– Егор. – Он шмыгнул. – А где вафли?

Они очень быстро освоились и, хрустя, стали наперебой рассказывать, как им живется на озере. Я узнала, что у них есть взрослый друг Настя, у которой машина умеет ездить без водителя, и что они ловили белку, и что в озере плавает подводная лодка, а у Гордея Богдановича есть настоящее ружье, из которого можно застрелить медведя.

Мы вместе позавтракали, и они любезно согласились провести экскурсию по окрестностям.

Выходя, наткнулись на Кирилла, который, чуть запыхавшись, возвращался из леса.

– Мы на прогулку. – Я замешкалась, прежде чем поцеловать его на глазах у детей.

– Не заблудитесь, – шутливо сказал он.

Стефания сердито уставилась на него:

– Мы не заблуждаемся! Мы здесь все знаем!

Он с улыбкой кивнул, но я видела, что его мысли чем-то заняты.

Пару дней спустя я почти освоилась.

Семья Стеши и Егора приехала в Озерный первого июня. Про родителей они пробурчали что-то невнятное и явно не стремились знакомить меня с ними. У меня сложилось впечатление, что те работали переводчиками или кем-то вроде этого. Странный образ жизни они вели, говоря по правде! Никогда не гуляли вместе с детьми. Не купались. Не ходили в лес. Сеть в Озерном работала с перебоями. Дети сообщили, что чуть не каждый день они вынуждены по вечерам уезжать, чтобы… Тут оба прикусили языки и переглянулись с видом людей, выболтавших лишнее. Я не стала заострять на этом внимание. У меня хватало своих собственных тайн, чтобы допытываться о чужих. Да и что такого они могли скрывать?

Иногда, забыв обо мне, дети обсуждали королевства Арден и Элмор, торговлю с гномами, доспехи и талисманы. Временами переходили на сленг, из которого я не понимала почти ни слова. Они требовали от меня ответа, кем бы я хотела стать: темным эльфом или орком, а на мое возражение, что я предпочла бы остаться человеком, набрасывались на меня, ожесточенно доказывая, что это никуда не годится.

Родители предоставили им поразительную свободу. Их, кажется, вообще ни в чем не ограничивали – идите куда хотите, делайте что пожелаете. Удивительное дело!

Эти малявки были очень дружны – не такая уж частая история для брата с сестрой.

Их коттедж стоял на нижнем берегу – широкий, в пять окон, обращенных к озеру. Иногда родители выползали на веранду, но и в креслах-качалках сидели с ноутбуками на коленях, словно приросли к своим лэптопам. Я совсем ничего не понимала в этих людях, будто не замечавших красоты окрестных мест. Они казались мне пришельцами с другой планеты.

Еще один дом занимала девушка – та самая Настя. Я подошла к ней на берегу, но получила в ответ холодный взгляд и приветствие сквозь зубы. Кирилла она и вовсе игнорировала, даже не смотрела в его сторону, однако к детям относилась тепло, и за это я прощала ей высокомерие и некоторое самодовольство. Есть такие люди, которые в любое помещение входят с уверенностью, что преображают его собой к лучшему. Недолюбливаю таких. Наверное, за то, что у них есть основания так считать.

Стеша с Егором прожужжали все уши мне и Кириллу о том, какая потрясающая машина у их подруги. Их поразил немудреный фокус с дистанционным управлением: «Хонда» сама заводилась, проезжала несколько метров и останавливалась там, где требовалось.

Если начистоту, я тоже впечатлилась. Но Кирилл разъяснил, что это не так сложно исполнить, как кажется. «Напичкала ее электроникой, – сказал он, пожав плечами. – Нет в этом особого смысла. Чисто развлечься».

Лицо у Насти было правильное, но скучное, как у куклы. А вот тело изумительное: спортивное, но не перекачанное, с длинными ногами и тонкой талией. И красивые плечи. Прямо-таки отличные плечи, особенно для пловчихи! Мне ужасно хотелось ее нарисовать, но просить Настю поработать натурщицей не стоило и пытаться.

Да и какой из меня художник. Так, любитель-мазила.

Однако уже на второй день я взялась за мольберт. У меня руки чесались написать самый что ни на есть слащавый пейзаж: озеро, лес, облака над лесом.

И тут неожиданно выяснилось, что у Кирилла аллергия на акриловые краски.

– У меня и на клей для обоев была такая реакция, – сказал он, почесывая розовое пятно на щеке. Оно стремительно краснело, по шее расползались два таких же.

Выход нашелся быстро. В ста метрах за коттеджем стоял сарайчик, довольно крепкий и даже закрывающийся на ключ. Там хранились лыжи и самокаты, велосипеды, принадлежности для рыбалки и разнообразный туристический хлам. Я обнаружила внутри коврики для йоги, шесть штук, аккуратно свернутых в рулоны, раскатала их и сложила в импровизированный топчан. Туда-то мы и перетащили принадлежности для рисования. К концу «переезда» Кирилл выглядел так, что я прогнала его и сама разобрала свои вещи.

Третий дом принадлежал нелюдимой тетке лет пятидесяти. Эту я даже толком не разглядела. Она исчезала рано, бродила по лесным тропам днями напролет, и только вечером в ее окнах ненадолго загорался свет. Пару раз мы замечали друг друга издалека; она сворачивала в сторону и исчезала, приветственно махнув рукой напоследок, чтобы ее поведение не выглядело грубостью.

Два коттеджа стояли пустыми. Еще в одном жили муж и жена, которых я увидела мельком, когда они паковали вещи.

А на следующий день после их отъезда в дом вселилась странная парочка. Двое мужчин, один – огромный, как бык, бритый тип, заросший жирком. Этот явно решил сбросить лишний вес и занимался как подорванный: с утра бегал вокруг озера, потом отжимался на полянке, приседал, подпрыгивал, махал ручищами и подтягивался на турнике, который опасно провисал под его тяжестью. Второго рассмотреть не успела.

Во взрослой жизни я освоила одно простое правило. При первой возможности надо подглядывать, шпионить, запоминать и быть готовым использовать то, что узнал. Информация – единственная ценность, которая была мне доступна. Ее нужно собирать при каждом удобном случае, а лучше – создавать случай самой.

В «Прибое» я забыла об этом. Расслабилась. Существовала сама по себе, не интересовалась ни Оксаной, ни ее мужем. И к чему это привело? Не появись там Кирилл, ревнивая баба придушила бы меня ночью подушкой и скормила фермерским свиньям.

Люблю подсматривать за людьми, когда они об этом не догадываются. Мало кто держит лицо, оставшись в одиночестве. У женщин сползают вниз уголки рта, щеки текут как у подтаявших снежных королев. Но и глаза смягчаются. Мужчин мне, по понятным обстоятельствам, за последнее время почти не довелось видеть. Но я знаю, что они могут меняться до неузнаваемости. Смотришь на какого-нибудь спящего шерстяного волчару, а из него лезет печальный ежик и фыркает.

Пока Кирилл спал, я выскользнула из дома и пробралась к коттеджу мужиков. Возле расчищенной площадки росла старая черемуха. Я огляделась, вскарабкалась по стволу, цепляясь за сучки, и уселась на ветке, поближе к стволу. От посторонних взглядов меня закрывали листья. Да и люди редко поднимают глаза вверх.

Ждать пришлось недолго. Как я и думала, первым вышел бирюк. Размялся, попрыгал, зачем-то растер затылок…

А затем стянул футболку.

Тут меня ждало два открытия. Во-первых, оказалось, что на нем ни грамма жира, сплошные мускулы. Бирюк подвесил на моем дереве мешок и давай пританцовывать перед ним и лупить его что было сил. Прямо машина для убийства! Бедная черемуха тряслась подо мной, точно колосок. Я обхватила ствол крепче, чтобы не упасть, представила, как от ударов облетят все листья и я откроюсь во всей красе – будто русалка на ветвях. Еще кота не хватает, но будь здесь кот, бедняга давно орал бы, вцепившись когтями в кору.

Во-вторых, на мужике не было татуировок. Я-то хотела поглазеть, что за партаки он набил себе за годы бурной молодости, но меня ждало разочарование. Шрамов у него хватало. А вот наколок не было.

Я про себя назвала его Бурым. Бурый – подходящее слово для этого типа. В нем и земля, и неподвижный валун, и хищный зверь.

Хлопнула дверь, из дома вышел, потягиваясь, его сожитель со стаканом то ли молока, то ли кефира.

Наблюдая за ними сверху, я решила, что эти двое все-таки не пара, а приятели. Этот, второй, рядом с Бурым казался натуральным дрищом, но вообще парень как парень. Чем-то на Кирилла похож, только поразвинченнее, что ли. Расслабленнее. В Кирилле все-таки чувствовалась внутренняя напряженность, и я уверена, что причина была не во мне.

– Ну-с, как успехи? – поинтересовался парень, обходя кругом приятеля, с которого лил пот. – Уже проработал дельтовидную?

– Макар, а Макар, – прохрипел Бурый. – Шел бы! Ты! Тренироваться!

Я поморщилась. Что за имя такое! Зато сразу ясно, что парню меньше тридцати, даже не надо в лицо заглядывать. Только с девяностых пошла мода называть детей разными диковинными именами, до этого, насколько я знаю, за партами сидели дружными рядами Лены, Светы, Иры, Наташи, да изредка – Аллочки. У мальчиков выбор был побогаче, однако и в списке мужских имен Макаров не было, могу поклясться.

Я родилась в девяносто седьмом. Мама хотела назвать меня Кристиной, но тогда еще была жива бабушка. Она сходила в ЗАГС и записала меня Диной.

Мать взбеленилась, но было поздно. «В честь осеевской «Динки», – с упрямым спокойствием твердила бабуля. Зная мать, голову дам на отсечение, что бесилась она, потому что не читала книжку и была уверена, что таким образом бабуля ткнула ей в нос ее же невежеством.

И знаете, что самое забавное? Что за все последующие годы она так и не удосужилась ее прочесть. Даже после бабушкиной смерти.

Для бабули я всегда была Динкой. «Дину» она не признавала. Когда наступали каникулы, в первый же день мы с ней отправлялись в кафе. Бабуля заказывала рюмочку коньяка («Это для сосудов, рыбонька») и смаковала ее, пока я расправлялась с эклерами под кофе.

За первой рюмочкой следовала вторая, за второй – еще одна, и из кафе бабуля выбиралась в изрядном подпитии.

– Рыбонька, я, кажется, надралась, – сообщала она аристократическим тоном. – Но сегодня такой день! День твоей свободы!

Я была с ней совершенно согласна.

«Опять с этой алкоголичкой шарахалась? – злобно кричала вечером мать. – От тебя ее дрянью воняет!»

Дрянью мать называла духи «Ландыш серебристый», которые бабушка обожала и щедро орошала себя перед торжественными выходами.

Но никакие вопли не могли испортить радости от нашего с бабулей кутежа.

Парень отпил кефир.

– Я с утра не способен к спорту. Кстати, помнишь Марту?

– Всех твоих девиц запоминать…

– Да нет! Марту из Беловодья. Рыжую.

– А, малявку! – Бирюк чему-то обрадовался. – Такую забудешь! А что?

– Помнишь, как мы ее встретили?

Тут спортсмен внезапно перестал колотить грушу и как-то странно застыл. Будто к чему-то прислушивался.

– Ага, – кивнул русый. – Вот-вот.

– И давно? – непонятно спросил бирюк.

– Где-то с полчаса. Но проще узнать у нее самой.

Он поднял голову и вежливо сказал:

– Сударыня, вас не затруднит спуститься?

С такой легкостью меня раскрыли впервые. Размышляя, где прокололась, я спрыгнула со своей ветки на нижнюю, повисла на согнутых ногах вниз головой, крутанулась – и встала перед ними.

Бирюк фыркнул без всякого дружелюбия. Глаза темно-карие, широкий нос перебит, да не один раз. Насмотрелась я на такие носы! Рожа небритая, разбойничья.

Его приятель рассматривал меня насмешливо, склонив голову набок. Ничего примечательного в его внешности не было, кроме цвета глаз: серые, очень светлые. Радужка оставалась того же оттенка, когда на нее падало солнце, хотя у сероглазых, я не раз замечала, она меняется от голубого до зеленого.

Ясногородский, большой любитель камней, показывал мне как-то один из своих перстней, с прозрачным серым камнем. К тому времени он уже немного рассказывал мне о них, и я была уверена, что это горный хрусталь. «Ты почти права, – сказал Ясногородский. – Камень-обманщик: называется «раухтопаз», но не имеет отношения к топазам. Он – дымчатый кварц. Между прочим, раньше считалось, что может сводить владельца с ума. И вызывать темные силы, разумеется».

Темные силы, значит.

– Наши имена вам, без сомнения, известны, – сказал парень.

Я кивнула на бирюка:

– Его – нет.

– Сергей, – буркнул тот.

Таращится как солдат на вошь. Чуть дернешься – разотрет пальцем.

– Инна, – соврала я, не задумываясь.

– Что привело вас на нашу рябину, Инна? – осведомился русый.

– Это ольха, – сказал Бурый.

– Это черемуха, – поправила я. – Извините.

Оба задрали головы, рассматривая мое дерево.

– А где ягоды? – прогнусавил бирюк.

– В июле.

Русый засмеялся, и я невольно улыбнулась. Он вызывал безотчетную симпатию, и, поймав себя на этом, я мигом насторожилась.

Эти двое – враги. Как и все вокруг. Покупаясь на чье-то обаяние, вы даете собеседнику кредит доверия. А доверять никому нельзя.

– Извините, если помешала. – Я поковыряла ножкой землю. – Мне как-то неловко было появляться на глаза, когда вы, – я кивнула на бирюка, – начали заниматься. Как будто я подглядываю.

На лицах обоих явственно отразилась уверенность, что именно этим я и занималась. Какие неприятные люди.

Разрываясь между желаниями узнать об этих двоих побольше и держаться от них подальше, я все же протараторила:

– Мне пора, извините еще раз, хорошего дня, приятно было познакомиться.

И даже вполне искренне покраснела под пристальным взглядом парня.

Сунула руки в карманы спортивных штанов и пошла к озеру.

Слух у меня почти такой же хороший, как обоняние. Так что я прекрасно расслышала, как русый сказал мне вслед:

– Даже врет в точности как Марта.

Происшествие с этими двумя выбило меня из колеи, вернее, как раз вернуло в привычное состояние настороженности. Я слишком расслабилась в компании Кирилла за эти дни. Перестала просчитывать, с какой стороны можно ждать нападения.

Нехорошо.

Чтобы хоть что-то взять под свой контроль, я решила узнать, какими маршрутами ходит мой новый друг. Не то чтобы он отказывался брать меня с собой. Как-то получилось, что пока я спала, он гулял; днем наступала его очередь отсыпаться, в то время как я рисовала возле сарая. Кирилл явно привык долго бродить в одиночестве. Я не навязывала свою компанию. Но меня не оставляло чувство, что если бы я и попыталась это сделать, потерпела бы неудачу.

Общаться мы начинали со второй половины дня. А основная часть приходилась, откровенно говоря, на начало ночи.

Мне было с ним легко. Он не грузил меня проблемами, не жаловался на первую жену, которая не дает видеться с ребенком. Думаю, никакой первой жены у него и не было. Немного рассказывал о себе. Работал программистом в какой-то крутой конторе, название которой я забыла сразу, как только он его произнес. Родился и вырос в Москве. Жил один, в своей собственной квартире. Держал огромный аквариум во всю стену, заполненный рыбками, похожими на жар-птиц, за которыми в его отсутствие ухаживал специальный аквариумный человек. Время от времени срывался с места и летел в другую страну на выступления каких-то андеграундных рок-групп, игравших электропанк, техно и все в таком духе. Он даже побывал в Америке, чтобы попасть на концерт, который давали «Продиджи» вместе с «Линкин парк»!

Я слушала его, открыв рот. Перелететь через океан, чтобы попасть на концерт любимой группы! Мне сложно даже вообразить тот уровень дохода, который позволил бы мне так же запросто перемещаться по всему земному шару в поисках того, что приносит удовольствие. Но главное – не деньги. Уж в этом-то я могла себе признаться. Уровень внутренней свободы – вот в чем было между нами различие. Я младше Кирилла на восемь лет, но отчего-то застряла во времени и мире моей матери, где заработанное нужно было прятать в кубышку, а путешествие в другую страну на несколько дней расценивалось как блажь. «Как начнешь получать зарплату, первым делом откладывай», – учила мать, когда была в хорошем расположении духа. А в плохом просто орала, что кормит дармоедку.

После рассказов Кирилла о концертах я брякнула, что мне нравятся Шакира и Тейлор Свифт. Ну, думаю, сейчас скорчит рожу! Вместо этого он засмеялся, стал требовать, чтобы я станцевала для него танец живота под «Ла тортуру», и понятно, чем дело кончилось.

После того как меня постыдно разоблачили на черемухе, я вернулась в коттедж и сразу юркнула в кровать. Может, поваляться до полудня и потом остаток дня бездельничать? Но тут проснулся Кирилл.

– Дин, ты спишь?

Я сонно пробормотала, что гуляла, но теперь опять засыпаю. Что было почти правдой. Но сквозь ресницы наблюдая, как Кирилл готовится к прогулке, даже не позавтракав, вспомнила о своих планах.

Собрался он быстро, как в армии. Покрутил шеей, размялся. Сунул ноги в трекинговые ботинки – и был таков.

Не он один умеет быстро одеваться. Три минуты спустя я шла следом, держась за деревьями, чуть поодаль.

Бабуля часто с гордостью говорила, что из меня получился бы идеальный охотник или следопыт. Мы с ней ходили вместе за грибами; я исчезала, а она должна была угадывать, с какой стороны я появлюсь. Мне удавалось провести ее четыре раза из пяти, а уж бабушка умела слышать лес как никто.

Но Кирилл, к моему удивлению, не стал углубляться в ельник. Сделав широкий полукруг, он вернулся к лагерю и вышел возле коттеджа пловчихи. Я слышала их голоса с той стороны дома, что выходила на озеро.

Пыталась подкрасться ближе, но под ногами как назло зашуршал гравий.

Темно-синяя машина стояла у входа, возле кустарника, усыпанного нежными розовыми бутонами. Багажник поднят, но в нем ничего, кроме обычных принадлежностей автомобилиста: канистра с омывайкой, щетки, огнетушитель, аптечка…

Я спохватилась, что голоса стихли. Раз – и выключили одну из дорожек, оставив только шум деревьев. Мимо, насвистывая тихонько под нос, прошел Кирилл – я едва успела присесть за машину. Из приоткрытой двери повеяло нежным цветочным ароматом.

Кирилл выглядел спокойным и удовлетворенным, как будто условился с пловчихой о чем-то приятном. «Забили время для встречи», – подумала я. Не испытала ни ревности, ни отвращения, только злое разочарование: за какую же дуру они оба меня держат!

Когда шаги Кирилла стихли, я выбралась из-за машины и пошла туда, где осталась Анастасия. Гравий хрустел под ногами оглушающе громко. На середине озера снова болтались рыбаки, их лодчонка то появлялась, то исчезала в голубом просвете между кустами.

Перед домом ее не оказалось. Склон в этом месте спускался уступами, и на каждой широкой земляной ступени для укрепления почвы росли можжевельники и что-то хвойное, стелющееся, с широкими разлапистыми ветками, похожее на ползучую голубую ель. Я подняла взгляд на окна, уверенная, что она наблюдает оттуда за мной, но и окна были пусты.

Тогда я демонстративно уселась на склоне между двумя можжевеловыми кустами, закатала штанины, чтобы ноги загорали. Бабуля называла мою бледность аристократической. Мать говорила: «Синюшная как покойница!» Думаю, мать была ближе к истине.

Я сидела и размышляла, как мне применить новое знание. Вы можете решить, что я сделала слишком далеко идущие выводы из мимолетного эпизода, но очень уж значительное у Кирилла было лицо. И в то же время умиротворенное. С таким лицом не выслушивают согласие одолжить велосипед или, не знаю, ракетки для бадминтона.

Солнечный зайчик попал мне в глаз. Я зажмурилась, отклонилась в сторону, не понимая, от чего отражается солнце. Передо мной были только кусты. Слюдяная пластинка? Осколок от разбитой пивной бутылки? Я сползла ниже по склону. Не люблю загадок – от них одни неприятности. Странно я, должно быть, выглядела со стороны, пробираясь, точно перевернувшийся на спину паук, среди ползучих голубоватых побегов.

Сначала я увидела ноги. Ноги в кедах, совершенно белых кедах, очень чистых – из-за их чистоты я, наверное, и подумала первым делом про манекен, ведь живой человек не может бродить по земле среди иголок и не испачкать обувь. Манекен валяется среди кустов – что здесь удивительного?

Мозг еще цеплялся за это объяснение, но я уже видела и длинные ноги в голубых джинсах, тоже очень чистых, и футболку со скомкавшейся надписью, от которой можно было разобрать лишь отдельные буквы. Но я знала, что там написано. «Я ВСЕГДА ПРАВА». И чуть ниже – тэг: «#ноэтонеточно».

Ноэтонеточно, сказала я себе. Запрокинутое лицо, широко открытые глаза со жгутиками красных прожилок; странно, но когда она была жива, казалась мне надменной красивой куклой, а сейчас, погибнув, стала совершенно живым человеком, просто почему-то мертвым.

Я плохо объясняю.

Соображала я куда лучше. Спустившись к девушке, проверила пульс – на руке и на сонной артерии. Пульса нет. На губах пена. Я достала телефон, включила фонарик, посветила ей в зрачки, хотя и не была уверена, что в этом есть какой-то смысл, раз глаза у нее открыты. Никакой реакции.

Тэг отменялся.

Она была не живая. Это точно.

Вы хотели отгадку, Дина Владимировна? Вот вам отгадка.

Неприятности случаются не из-за вопросов, а из-за ответов.

На расстоянии ладони от светловолосой головы валялись солнечные очки «авиаторы». Они очень шли Насте, и я с трудом удержалась от идиотского желания надеть их ей, чтобы закрыть покрасневшие белки глаз и чтобы она снова стала красивая, как была.

Под ногой у меня обломанная ветка щетинилась сухими желтыми иглами. Я поползла наверх, заметая, как веником, следы ладоней и обуви. Добравшись до площадки, сунула ветку под густой можжевельник.

Рыбаки так и сидели в лодчонке, точно фигурки над голубым циферблатом, появляющиеся в урочный час. Все выглядело как обычно. Сверху разглядеть тело было невозможно, а очки я перевернула стеклами вниз перед тем, как убраться оттуда.

Я ушла в лес, села под огромной сосной и стала думать.

Мой бойфренд убил девушку. У меня больше язык не поворачивался называть ее пловчихой. Он задушил ее и скатил тело вниз по склону, где его закрывали кусты.

Но машина с открытым багажником осталась на месте, как и все ее вещи. Уборщица придет готовить коттедж к приезду новых клиентов, забеспокоится, обойдет его вокруг и обнаружит Настю.

На что он рассчитывал?

Зачем он ее убил?

Теперь ясно, что он привез меня сюда не просто так, из внезапно возникшей острой симпатии – ха-ха! – а для отвода глаз. Кем Настя ему приходится? Сестрой? Или девушкой, с которой он расстался?

«Жена!» – осенило меня.

Бывшая, с которой они что-то не поделили: квартиру, ребенка или бизнес. Он приехал сюда за ней следом, взяв в компанию молодую дурочку, чтобы Настя не слишком забеспокоилась, и все это время они делали вид, что не знакомы. У них были чертовски плохие отношения, раз за эти дни ни тот, ни другая себя не выдали.

Перед отъездом Насти он все-таки убедил ее что-то обсудить. И убил – легко и быстро, в двух шагах от меня, пока я сидела за машиной и представляла, как они кувыркаются в постели.

Что мне делать?

Любой нормальный человек сказал бы: сообщить о своей находке.

Ненавижу нормальных людей! Ограниченных, как белые мыши, своим ничтожно малым опытом в стеклянной банке благополучного существования – ни шагу ни вправо, ни влево; всегда имеющих наготове правильные ответы, которые они суют тебе под нос, как десятирублевую монету нищему, с таким видом, словно осчастливили его тысячной купюрой.

Правда в том, что как только здесь появится следователь, меня возьмут вместе с Кириллом. Плевать все хотели на мой лепет о непричастности. Пробьют богатую биографию Дины Чернавиной – и добро пожаловать в знакомый мир! Убила с любовником его бывшую жену, рассчитывая на долю от продажи загородного дома или что там у них.

Над головой тоскливо прокричала птица, словно лишилась и птенцов, и гнезда.

Некуда мне деться с Озерного хутора. Бежать – без машины, без денег? Меня будут разыскивать как соучастницу.

Черт бы побрал Настю! Позволила себя убить как последняя курица!

Беда в том, что я не могла позволить ей гнить на склоне. Нормальные люди были правы.

Я встала. Пора идти на базу. Вот же бедняги – еще и им не хватало такой рекламы!

Сбегая вниз по тропе, я в последнюю секунду вновь свернула к Настиному коттеджу. У меня возникла идея: я сделаю вид, будто обнаружила тело только что. Завизжу так, чтобы услышали рыбаки и родители Стеши с Егором на дальнем берегу – вон они, сидят в своих креслах-качалках, неподвижные, как восковые фигуры.

Нужно только придумать повод, объясняющий, зачем я отправилась к Настиному дому. Может быть, что-то случайно забросила в заросли? Ключи? Да, хорошая мысль.

Я начала мысленно проговаривать свою фальшивую историю – и остановилась как вкопанная.

Распахнутая прежде дверь коттеджа была плотно закрыта. Машина исчезла.

Что за фокусы?

Быстро обойдя коттедж, я сбежала вниз, цепляясь за колючие ветки можжевельника. Тела не было.

Ни тела, ни «авиаторов».

Я очень спокойно и неторопливо огляделась, проверяя, на том ли месте нахожусь. Ветки вокруг не были примяты. Ни углублений на земле, ни следов… Ничего, совершенно ничего не говорило о том, что час назад здесь убили человека.

В книжках герои, столкнувшиеся с чем-то необъяснимым, начинают подозревать себя в психическом расстройстве. Никогда этого не понимала. Или ты уверен, что находишься в своем уме, или нет. С моими мозгами все было в порядке.

Здесь лежало тело. Теперь оно исчезло. Пока я мучилась угрызениями совести, кто-то унес его и замаскировал следы.

Под можжевельником обнаружилась моя засохшая желтая ветка. Один из рыбаков в лодке встал и смотрел в мою сторону; я помахала ему веткой, широко оскалившись, и он взмахнул в ответ своей панамой.

Шторы были задернуты. Я точно помнила, что когда была здесь в первый раз, на меня смотрели глубокие провалы окон. После этого запертая дверь уже не могла меня удивить. Коттедж выглядел покинутым.

Когда я вернулась, Кирилл на кухне гремел посудой.

– Мясо свежее привезли! – крикнул он, высунувшись на секунду в коридор. – Индюшатину! Ты заметила, что в Карелии индюшатина страшно популярна? Кстати, если тебя интересует, из нее получится бефстроганов. Юхимовна предлагала котлеты, но мне они надоели. А тебе?

– И мне, – сказала я и улыбнулась.

Кирилл поцеловал меня в лоб.

– Чем занималась? Я думал, ты будешь дрыхнуть до полудня.

– Порисовала немного, прогулялась, познакомилась с обитателями восьмого коттеджа.

– Как они, вменяемые?

Я пожала плечами.

– В таких местах вменяемым считается тот, кто не мешает жить соседу.

Кирилл засмеялся.

– Кстати о соседях! – Я переместилась так, чтобы видеть его лицо. – Настя уехала, что ли? Я зашла к ней попросить утюг, а все закрыто.

– Понятия не имею.

Нет, он не изменился в лице. И стук ножа по разделочной доске остался таким же равномерным, как был. Я поймала его дружелюбный открытый взгляд, сказала, что поваляюсь с книжкой, и сбежала.

Мне нужно было хорошенько подумать.

Сыщики

– Как ты узнал, что девица на дереве? – спросил Сергей.

Илюшин ухмыльнулся:

– Видел из окна, как она забиралась. Утром поднялся раньше тебя, побрел в туалет, смотрю в окно: ба, красотка лезет по стволу, как обезьяна. Вскарабкалась с такой скоростью, будто всю жизнь бегала по пальмам за кокосами.

– И ничего мне не сказал?

– Может, я надеялся, что она спрыгнет тебе на голову. Но занятная барышня, согласись?

Бабкин хмыкнул. Да уж, занятная. Подальше бы держаться от таких барышень.

Ей удалось поразить его дважды за короткое время. Во-первых, когда она исполнила акробатический номер, спускаясь с черемухи. Это было эффектно, сказал потом Макар, и Сергею оставалось только кивнуть. Может, девчонка из цирковых?

А второй раз он опешил, когда она, спрыгнув, потопталась на месте и вдруг как-то… уменьшилась. То ли голову вжала в плечи, то ли ссутулилась – Сергей не успел отследить, – но только с нее одним махом слетело лет пять. Некоторые его знакомые дамы за такую способность отдали бы многое. До сих пор единственным человеком, способным проделать такой фокус, был только Макар.

Теперь перед ними стояла бледненькая девчушка лет семнадцати: трогательно-беззащитный взгляд, обиженно припухшие губы. На лице написан испуг. «Дяденьки, не бейте!»

И только когда она коротко и неожиданно хмуро зыркнула на засмеявшегося Илюшина, все встало на свои места.

«Недостаточно ты, малышка, отработала трюк», – злорадно подумал Бабкин.

– Надеюсь, за этой не собираешься ухлестывать? – Он забрал у Илюшина турку, в которой тот пытался сварить какую-то бурду, и вылил в раковину. – Девчонка – стреляный воробей, хоть и прикидывается наивной.

Тот пожал плечами.

– Не в моем вкусе. К тому же она с бойфрендом.

– Ты, я так понимаю, навострил лыжи к прекрасной Анастасии? – флегматично поинтересовался Бабкин, наблюдая, как Макар ищет свежую футболку. – Кофе на тебя не варить?

Илюшин потянулся.

– Варить. Прекрасная Анастасия варит такое… Короче, кофе – не ее сильная сторона.

Сергей, закрыв дверь за Макаром, для начала отправился к базе и позвонил оттуда Маше. Жена сообщила, что пьет с филологами, и Бабкин помрачнел. Не на это он рассчитывал, отправляя ее в Саратов на круглый стол переводчиков. Филологи представились ему тщедушными изнеженными мужчинами со склонностью к беспорядочным связям. Однако Машиными собутыльниками оказались какие-то профессор с женой Натальей и собачкой Фросей. Они веселыми голосами издалека звали его в Саратов на рыбалку, обещая раков, уху из ершей и наливку на черноплодной рябине. Собачка одобрительно гавкала. В общем, приличнейшие люди.

На секунду он пожалел, что уговорил Макара на Карелию. Махнул бы сейчас к жене и чужой собачке. Пил бы наливку с профессором. Хохотал бы над филологическими байками.

Но тут Маша сурово сказала, что ей пора на форум, и он сообразил, что целыми днями болтался бы без дела. А чем заняться без дела в Саратове, он совершенно не представлял.

В Карелии такого вопроса не возникало.

Сергей повалялся на берегу озера под нежарким солнцем. Поболтал с рыбаками. Разведал у них, в какой стороне черничник, прогулялся по теплому, смолой и можжевельником пахнущему лесу до густых темно-зеленых зарослей кожистых листочков, жестким ковром покрывавших землю, сорвал единственную ягоду, оказавшуюся травяным клопом. Снова зашел на базу, договорился с менеджером Тимуром, каких продуктов забросить им с Макаром к завтрашнему утру. Пообщался с Валентиной Юхимовной, которая в ипостаси Юхимовны работала в Озерном поварихой, а в ипостаси тети Вали – уборщицей, получил от нее кило замороженных пельменей. Пожилые женщины со сложным характером Бабкина любили, привечали и подкармливали, как дикого кота: со всем уважением.

Затем вернулся к дому и на крыльце увидел Илюшина. От веселого настроя Макара не осталось и следа.

– Выгнала, – констатировал Сергей, подойдя.

– Уехала, – лаконично сказал Макар.

– Как уехала?

– Вот так. Машины нет, дом пустой. Менеджер говорит, она собиралась не сегодня-завтра возвращаться в Москву… Но я как-то не рассчитывал на отъезд по-английски.

– А ее номера у тебя, конечно, нет, – утвердительно сказал Бабкин.

Илюшин покачал головой.

– Я бы и не стал звонить.

– Тебя сильнее огорчает, что уехала или что попрощаться забыла? – прямо спросил Сергей.

Макар поднялся.

– И то, и другое. Первое огорчает, второе обескураживает. Ближайшее время собираюсь пребывать в огорченно-обескураженном состоянии.

Бабкин про себя усмехнулся. Ближайшее время, как же. Вызвав в памяти образ прекрасной Анастасии, он мысленно дал Илюшину целых пять часов, чтобы утешиться.

Глава 5

Динка

Следующие два дня прошли чудесно. Если не считать, что я обдумывала план побега и смены имени, а Кирилл… Не знаю, о чем думал он. Выглядел и вел он себя в точности так же, как прежде. Был заботлив, ласков, весел и относительно расслаблен. Относительно – потому что, как я уже говорила, мне постоянно чудилась в нем некая внутренняя собранность, как у снайпера, который часами лежит неподвижно, лениво следя за листвой на другом берегу реки; но в тот момент, когда среди деревьев мелькает человеческая фигура, уже раздается выстрел.

Все решили, что Настя уехала. Коттедж был оплачен заранее, с запасом, а отъезд она обсуждала с Чухраем и Тимуром, уточняя, что не уверена в дате. Никого не насторожило, что машина незаметно проехала мимо базы. Здесь, в Озерном, вообще никто не обращал друг на друга внимания.

Кроме разве что Стеши с Егором.

Они по-прежнему прибегали играть со мной по вечерам. Мы носились по берегу озера, дурачились, строили затоны и бобровые плотины. Как-то Стеша притащила целый лист крошечных наклеек в японском стиле, и мы делали друг другу маникюр, приклеивая их на ногти. Мне достались малюсенькие панды, Стеше – разноцветные котята.

Время от времени я замечала, что за мной наблюдают. Иногда это был Кирилл, иногда – русый парень из восьмого домика, с которым я так неудачно познакомилась. Бурый меня демонстративно игнорировал. Типичный женоненавистник!

Если бы я знала, какую шутку сыграют со мной игры в компании Стеши и Егора! Я бы в первый же день знакомства наорала на них, чтобы они и думать забыли даже подходить ко мне, не то что звать в свою маленькую банду.

Теперь я повсюду следовала за Кириллом. Он выходил утром на свою прогулку – и я кралась за ним. Он договаривался с Тимуром о том, чтобы наутро нам привезли творог, – я подслушивала их разговор под окном. Он бегал вокруг озера, и я не отводила от него взгляда, прячась за шторой.

Иногда я думала, что где-то ошиблась. Кирилл не убивал Настю. Кто-то пришел после него, задушил ее, сбросил тело вниз по склону… Но, черт возьми, я была там! Никто не подходил к коттеджу, кроме него.

– Валя ягоды привезла с рынка, – сказал мне при встрече Чухрай. – Зайди на базу.

Вообще-то Чухрай – это фамилия, зовут его Гордей Богданович. Должность – лодочник. Ко всем обращается на «ты». Сначала я решила, поглядев на него, что дядька крепко закладывает. К матери захаживали такие мужики: кряжистые, бородатые, похожие на леших, и все до одного пили как черти. Но Чухрай за все время, что я за ним наблюдала, ни разу не появился пьяным.

Лодочник жил в двух шагах от озера, в домишке на сваях. Если бы вдруг случилось чэпэ, именно к Чухраю надо было мчаться со всех ног как к самой ближней точке связи, и нас строго проинструктировали на этот счет. Он выполнял должность спасателя, выдавал лодки и снасти, водил туристов по лесу, пока его подменял Тимур. Эти трое – Валентина, Тимур и Гордей Богданович – удивительно ловко управлялись с Озерным хутором. Между собой они называли его исключительно «лагерь», и постепенно это слово подхватили и туристы. Конечно, был еще шофер, который при необходимости встречал гостей с поезда или отвозил их в райцентр; были поставщики продуктов и подсобные рабочие, но они появлялись незаметно и так же незаметно исчезали.

Хибара Чухрая представляла собой хозяйственный сарай. В нем было выделено спальное место для хозяина; имелись и плитка со столиком – здоровенным сосновым чурбаном. При этом в хибаре царил идеальный порядок. Чухрай постоянно что-то чинил, латал и ремонтировал, а когда не занимался этим, вырезал по дереву.

Мне нравилось сюда забегать. Здесь пахло резиной, клеем и свежей стружкой. Чухрай делал вид, что не замечает меня; он, кажется, объединял нас мысленно в одну группу со Стешей и Егором, и нам позволялось немного больше, чем остальным. Других-то бездельников он быстро выпроваживал.

Ягоды! Обрадовавшись, я рванула наверх, к базе, пока раньше меня туда не добрались малявки. Эти двое хоть и мелкие, но прожорливые, как галчата, а я не была уверена в стойкости Валентины Юхимовны.

С утра ее зычный голос разносился по всему лагерю. Бедняга Тимур напортачил на кухне – кажется, забыл закрыть дверцу морозилки, и теперь Юхимовна призывала на его голову все кары небесные.

Справа на тропе мелькнула знакомая фигура. Молчаливая тетка, имени которой я так и не узнала, топала с рюкзаком на спине и большой спортивной сумкой в руке в сторону автобусной остановки. Да, как ни странно, мимо нас тоже ходят автобусы, но только ходу до шоссе – шесть километров через лес. Тетка явно не захотела ждать шофера, который отвез бы ее к автостанции.

Я ее понимала. Между трясущейся «буханкой», в которой пахло освежителем «морской бриз», и прогулкой по лесу в последний день отдыха я бы тоже выбрала последнее. Бриз пованивал так, словно в море издохли все русалки.

Я мысленно помахала тетке вслед. И двинулась бы дальше, забыв о ней через минуту, если бы не вторая фигура.

Кирилл!

Он выступил из-за дерева, постоял немного, не замечая меня, и, мягко переступая, последовал за теткой.

Ягоды вылетели у меня из головы.

Предположим, мой приятель разведывает новый маршрут. Но ведь он прятался, ждал ее!

Не раздумывая, я побежала за ним.

Так мы и шли по лесу: впереди – тетка, бодрая и резвая, несмотря на сумку и рюкзак, за ней – Кирилл, за Кириллом – я.

Сначала у меня теплилась надежда, что он хочет помочь ей с тяжелой ношей. Но уже минуту спустя стало ясно, что мой друг держит дистанцию.

Что ж, держала ее и я.

На длинном прямом отрезке он внезапно ускорил шаг, почти догнал тетку, и оба скрылись за поворотом. Мне почудился тихий вскрик.

Я пошла быстрее, затем побежала, и вдруг тропа вывела меня на широкую поляну. На пригорке розовел кипрей, вокруг него через поваленные деревья переползал ярко-зеленый мох. Ни Кирилла, ни женщины не было.

За поляной тропа вновь углублялась в лес и спускалась в сырую и довольно мрачную низину. Пройдя по ней, я уперлась в подсохшую лужу. Когда под кроссовкой негромко чавкнуло, меня осенило; я огляделась, присев на корточки.

Вокруг не было ничьих следов, кроме моих.

Я возвратилась к поляне. Встала под прикрытием сосен, прислушалась. Ни разговоров, ни криков…

Но Кирилл и женщина были на поляне! Неужели свернули в лес?

Я снова бросила взгляд на изумрудный ковер, опоясывающий поляну. В грязи следов не осталось… А во мху?

Шаг за шагом я обследовала ковер и наконец нашла то, что искала: несколько глубоких вмятин, сломанные веточки, медленно распрямляющиеся травинки. Здесь шли, и шли совсем недавно.

В двух шагах от меня мох дыбился, как животное, выгибающее спину. Я села рядом, захватила ворсинки ладонью, точно шкуру, и потянула на себя. Ковер оторвался от земли неожиданно легко, и я повалилась на спину.

Она лежала под ним. На животе, с закрытыми глазами. По ее щеке полз крошечный муравей, вокруг начинали копошиться еще какие-то насекомые, в чей мир вторглись без спроса. Под виском, как подушка, – большой камень.

Я, кажется, выругалась вслух, или сказала «господи боже мой», или и то и другое. Подползла, прижала пальцы к шее, над багровой бороздой с припухшими краями. Тихий, но отчетливый пульс заставил меня отдернуть руку. Я перекатила ее на спину, прижалась ухом к ее груди – и снова почувствовала слабые толчки.

На этот раз я точно сказала «господи боже мой».

Она была жива.

Я действовала очень быстро и, как мне казалось тогда, без участия сознания. Немного запрокинула ей голову, выдвинула ее нижнюю челюсть – это получилось на удивление легко – и проверила, не запал ли язык.

Чем дольше я на нее смотрела, тем яснее понимала, что не сделаю то, что требуют нормальные люди.

Я не побегу на базу. Не сообщу о второй жертве. На меня не повесят два трупа.

Хотя это-то еще не труп.

Несколько секунд я об этом сожалела. С трупом у меня не было бы никаких хлопот. Я бы оставила ее здесь, прикрыла мхом, а сама вернулась бы домой за документами, а там ищи-свищи! Попробуй, найди автостопщицу!

Полумертвая тетка закрыла мне этот путь своим большим тяжелым телом. Завалила, так сказать, приоткрытую дверь.

Жизнь приучила меня не паниковать попусту. Решение, принятое в паническом состоянии, – худшее из возможных. В конце концов, давайте смотреть на вещи здраво: не я лежала во мху со следом от удавки на шее. И – нет, я бы не поменялась с ней местами.

Положение мое было безрадостным. Но не безвыходным.

Ответ пришел сам, стоило мне подумать о выходе.

Я вернулась быстрым шагом к коттеджам. Дети, слава небесам, играли на другой стороне озера и не заметили меня. Вторая удача: лодочника в его берлоге не оказалось.

Я просочилась в приоткрытую дверь. Взяла с верстака большой нож, проверила пальцем остроту. Чухрай затачивал свои инструменты как следует.

Четыре лодки на берегу возле хибары были закрыты брезентовым полотном, закрепленным с одной стороны на металлических стойках, а с другой прижатым к земле кирпичом. Я отбросила в сторону кирпич, откромсала ножом широченный кусок брезента, быстро скатала в рулон. С сожалением вернула нож на место. С оружием я чувствовала себя увереннее, но спрятать его мне было некуда. К тому же внутренний голос подсказывал, что кража ножа – серьезное дело для Гордея Богдановича, и он может затеять расследование. Брезент спишут на рыбаков и махнут рукой.

В конце концов, в кармане у меня с первого дня хранился маленький перочинный ножик, – я нашла его в кухонном ящике.

С полотнищем я вернулась к женщине. Она лежала в том же положении, в каком я ее оставила. Пульс прощупывался, лезвие ножика, которое я приложила к ее приоткрытым губам, запотело. Рана на виске не казалась страшной – да и в самом деле, что может быть еще страшнее, чем удушение!

Извини, мысленно сказала я, доставить тебя в больницу – не вариант. Давай уж как-нибудь обойдемся своими силами.

Сил мне потребовалось чертовски много.

Труднее всего было перевалить ее на брезент, а затем вытащить на тропу. За нами во мху оставался такой след, будто поляну пересек гигантский слизень. Я догадалась соединить концы полотна так, чтобы можно было закрепить их на груди, и потащила за собой.

Я сильнее и выносливее, чем выгляжу со стороны. Но Безымянная оказалась такой тяжелой, что я дважды падала, совершенно вымотанная, – точно браконьер, заваливший слона и вынужденный тащить его до деревни в одиночку. Те трое детишек на картине Сурикова, что тащили сани с бочкой, вообще-то были с помощником. Мало кто замечает мужика, который толкает сани сзади, но Ясногородский приучил меня обращать внимание на детали.

Что сказал бы сейчас мой наставник?

Дважды я поднималась и надевала стропы. К концу пути я ощущала, что уменьшилась, превратившись в карлицу, а Безымянная выросла, как гора. Я была муравьем, пытавшимся сдвинуть кирпич; червяком, волочащим за собой гранитный валун.

Вместо двери в сарай я толкала каменную плиту. У меня ушло не меньше получаса на то, чтобы втащить брезент с неподвижным телом внутрь. Перевалив ее на полиуретановые коврики, я упала рядом, как выброшенная из воды рыба, и хватала воздух ртом.

Когда я подняла голову, тетка приоткрыла глаза и смотрела на меня. Во взгляде была осознанность! Она меня видела! Губы ее слабо зашевелились. Теперь мы, как две полудохлых рыбины, лежали друг напротив друга и что-то пытались друг другу сказать.

Если бы не ее взгляд, я бы не смогла заставить себя подняться. Но женщина чего-то хотела от меня. Я встала, шатаясь, доковыляла до полки, где стояла бутылка с водой.

Не знаю, сумела ли она что-то проглотить. По-моему, нет. Я держала ей голову, сама она только приоткрыла рот, но даже это микроскопическое усилие отняло у нее все силы – бедняга закатила глаза и обмякла.

«А ведь если она сейчас скончается, это будет исключительно твоя вина», – сказал у меня над ухом вкрадчивый голос Ясногородского.

«Так уж и исключительно, – огрызнулась я. – Не я душила ее. Не я хотела скормить муравьям».

Леонид Андреевич молчал, но его молчание было выразительнее слов.

Я боялась, что своим брезентовым одеялом пропахала на тропе ров глубиной в полметра, и воспряла духом, обнаружив, что это не так. Конечно, след был. Но я набрала в подол футболки иголок и шишек и расшвыривала их по дороге, точно сеятель, пока возвращалась к поляне. Так себе маскировка, но я надеялась, что приглядываться никто не будет. День клонился к вечеру, а за ночь все станет, как было.

Он припрятал тело. Зачем ему возвращаться?

Все мои рассуждения показывают, как плохо я понимала, что происходит.

Тетка спала. В аптечке коттеджа нашелся хлоргексидин, и я промыла ей рану на шее и на виске. Она даже не проснулась. Притащила запасное одеяло, укутала ее, как младенца. Потрогала нос – теплый. Во всяком случае, она не мерзла.

Теперь, сидя рядом со спящей, я попыталась обдумать случившееся.

Мой новый друг не убивал свою бывшую жену. У него и жены-то никакой не было – теперь я в этом не сомневалась. Он убил незнакомую женщину, а затем отправился следом за второй и ее тоже прикончил.

Во всяком случае, так он считает.

Как он мог ошибиться? Безымянная оказалась крепче, чем он думал? Она потеряла сознание, а он не прощупал пульс? Или что-то заставило его торопиться? Как бы там ни было, он бросил ее, полуживую, и ушел в уверенности, что она мертва.

Ладно. План такой: бежать. Прямо сейчас. При первой возможности позвонить в полицию, рассказать, где лежит Безымянная и кто с ней это сделал. Выкинуть телефон. Бежать дальше.

Я вышла из сарая, прикидывая на ходу, что мне нужно взять.

В коттедже сразу же сунула в рюкзак паспорт (слава богу, Кирилл не настоял на том, чтобы закрыть его в сейфе). Спортивные штаны и футболку с кофтой скатала в трубочку, чтобы занимали меньше места. Белье. Прокладки. Питьевая вода и шоколадка из холодильника.

Да здравствуют нынешние рюкзаки, в которые можно вместить все необходимое для жизни на первое время.

Да здравствует нынешняя жизнь, в которой можно несколько дней протянуть с таким вот рюкзаком.

Под конец я залезла в портмоне Кирилла и опустошила его подчистую. Выгребла даже мелочь. Взяла бы и карточки, если бы не боялась, что меня по ним отыщут.

Мне не хватило каких-то двух минут.

Хлопнула дверь, Кирилл показался в дверях – я едва успела задвинуть ногой рюкзак под кровать. Он подошел, странно улыбаясь. Я попятилась, оказалась спиной к окну, упираясь ладонями в подоконник, Кирилл – передо мной. Бежать некуда.

– Дина, тебе что-нибудь говорит слово «бриология»?

Я молча покачала головой.

– Это раздел биологии, изучающий мхи.

Я так же молча кивнула. Передать не могу, как сильно я жалела в этот момент, что не утащила из хибары Чухрая разделочный нож.

– Если бы здесь был бриолог, Динка… Ты понимаешь, да? Человек, изучающий мохообразные растения. Так вот, будь рядом бриолог, он бы объяснил тебе, что примятый мох расправляется очень долго. Даже след от ладони может сохраняться несколько часов. Конечно, все это верно, если мох сухой. Если влажный, процесс происходит быстрее.

Кирилл вгляделся в меня с каким-то новым выражением. Я прежде не наблюдала у него такого. Может быть, это лицо видела Настя перед тем как умереть.

– На чем ты ее тащила? – без перехода спросил он.

– На брезентовой подстилке. – Слова вырвались у меня быстрее, чем я успела подумать.

Кирилл одобрительно кивнул. Вряд ли одобрение относилось к моим действиям, скорее, к его собственной догадливости.

– И где она сейчас?

У вас не бывало ощущения, что иногда, в критические моменты решение принимаете не вы сами, а кто-то другой, – безусловно, умнее вас, опытнее, а главное, как будто знающий наперед, что нужно сделать, чтобы вас спасти?

Ваша улучшенная разновидность, побывавшая в будущем. Ангел-хранитель, если хотите.

Я сначала услышала голос, а затем осознала, что это я отвечаю Кириллу.

– Тебе не нужно об этом беспокоиться.

Он уставился на меня. Но если я чему-то и научилась за последние годы, так это держать покерфейс. Я смотрела на него с уверенностью, которой у меня не было и в помине.

– Не нужно беспокоиться? – медленно повторил Кирилл.

Я покачала головой. Кажется, даже слегка улыбнулась. Бабуля учила: не знаешь, что говорить, – улыбайся. И всегда прибавляла, что это правило работает только для женщин, а мужчину, вздумай он следовать ему, как следует отдубасят.

Кирилл притянул меня к себе, обнял за плечи. Несколько секунд мне казалось, что он прилаживается свернуть мне шею, но он всего лишь повел меня к двери. Я бросила короткий взгляд на лямку рюкзака, высовывавшуюся из-под кровати.

Не снимая руки с моего плеча, он вышел вместе со мной на поросшую травой площадку перед окнами нашего коттеджа. Под нами лежало озеро. Закатное солнце окрашивало воду в розово-серебристый цвет. От деревьев протянулись длинные тени, и шелест леса, к которому я привыкла, совершенно стих.

Слышны были только детские голоса и громкий смех.

Стеша и Егор носились у воды. Брызгались, швырялись шишками, кричали какие-то глупости. Растрепанные, мокрые, перепачкавшиеся с ног до головы.

Кирилл бережно заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос. Я знала, что ни в чем не виновата, но, стоя рядом с ним, ощущала себя сообщницей убийцы.

Он посмотрел на меня, затем перевел взгляд на детей. Улыбка исчезла с его лица, он просто следил за ними, без всякого выражения, и у меня мороз пробежал по коже.

Я поняла, зачем он привел меня сюда и что он хочет мне объяснить.

Его ладонь придавила меня к земле. Я перестала дышать, перестала воспринимать цвета: все вокруг окрасилось мертвенно-белым, и только две маленькие фигурки оставались яркими, как свет огоньков в темноте.

Безмолвное предупреждение Кирилла было яснее ясного. До тех пор, пока я молчу и остаюсь рядом с ним, дети будут живы. Как только я исчезну из его поля зрения, он их убьет. Ему это не впервой.

Во мне зародилась безумная надежда: можно предупредить их родителей, перед тем как сбежать! Но едва мне вспомнились два овоща в креслах, я сникла. Чутье подсказывало, что Кирилл умен, как крыса. Он перехитрит любого, кто попробует ему помешать, а того, кого не сумеет перехитрить, прикончит. И услужливого юношу Тимура, и ворчливую Валентину Юхимовну, и вечно насупленного Чухрая.

Так мы стояли с ним вдвоем, похожие на счастливых молодоженов, умиляющихся чужим детишкам.

– У, да ты замерзла! – засмеялся Кирилл, потрогав мне нос.

Я сразу подумала о Безымянной, спавшей в сарае.

Хотя бы в одном мне удалось его обмануть.

– Пойдем, моя радость!

Он легко подхватил меня и донес до крыльца на руках. Еще одна демонстрация его силы.

Дверь за нами закрылась, приглушая детские голоса, но они продолжали звучать у меня в ушах так же громко, как минуту назад.

Кирилл притянул меня к себе, провел ладонью по спине. У меня по коже побежали мурашки. От омерзения? Не буду лгать: я не испытывала к нему физического отвращения и прочих полагающихся чувств, вроде гадливости, ненависти и тому подобного. Это может показаться невозможным, но рядом со мной по-прежнему был тот же милый обаятельный парень, которого я встретила в придорожном кафе.

И я его не боялась. Во всяком случае, пока.

В постели мне с ним было лучше, чем с кем бы то ни было другим. Классно мне было, что уж говорить! Я представила, как он сейчас дотащит меня до кровати и снова сделает все, чтобы мне было хорошо… Увидела со стороны, как я плыву, раскрасневшаяся, в блаженном тумане, и меня охватило омерзение. Не к нему – к себе.

Я осторожно высвободилась.

– Слушай, такое дело… У меня месячные начались. Прости, я не думала, что…

Он тут же вскинул руки, останавливая меня.

– Все, понял! Тебе таблетки нужны? Может, но-шпу поискать? А хочешь массаж?

– Нет, спасибо. – Стоило мне это произнести, как я почувствовала, что скрутило живот. – Хотя, знаешь, может и стоит.

Пока он искал лекарство, я судорожно рассовала вещи из рюкзака по своим местам.

Глава 6

Кирилл

Он увидел девчонку в придорожной забегаловке: она обслуживала клиентов, носясь с тарелками. Первое, на что Кирилл обратил внимание, – как она двигалась. Не танцевала, боже упаси, не виляла призывно бедрами (эти якобы сексуальные движения всегда вызывали у него вместо возбуждения финский стыд). Официантка скользила, легко изворачиваясь, когда нужно было обогнуть человека или угол стола; она напомнила ему маленькое гибкое животное, лучше чувствующее себя в воде, чем на суше, – выдру или морского котика.

Он не мог оторвать от нее взгляда. Глупо, но испугался, что сейчас она обернется – и волшебство растает, или, того хуже, вместо цветка пыльным грибным облачком вспыхнет какая-нибудь ядовитая дрянь. У нее будет пирсинг брови. Дебильная нижняя челюсть. Он терпеть не мог тяжелые челюсти у женщин; даже актриса второго плана с квадратным подбородком могла напрочь испортить ему удовольствие от хорошего фильма. Или узкие припухшие глазки, прыщавая кожа…

Официантка обернулась и посмотрела прямо на него.

«Мое сердце остановилось, мое сердце за-мер-ло». Дым от сигареты водилы, курившего на парковке, встал неподвижным облаком, и жужжавшая возле окна муха зависла в воздухе.

Девушка уже была возле его столика, спрашивала, что он будет заказывать.

Кирилл что-то проговорил невразумительное, ткнув в первые попавшиеся строки меню.

Она кивнула, показывая, что все запомнила. Короткая волнистая прядь из челки упала ей на лицо, официантка машинально заправила ее за ухо.

Он догадался, что дурацкие косички она заплетает специально, чтобы выглядеть младше. Но его-то косичками было не провести. Кириллу встречался этот тип субтильных девушек, которые, смыв косметику, выглядели старшеклассницами. Он пригляделся и решил, что ей не меньше двадцати двух. Тихая бестия, лиса раскосая. Поразительно, что кроме него, больше никто не таращился на это чудо.

Кицунэ. Оборотень. Когда она вернулась с тарелкой и наклонилась, Кирилл уловил слабый запах ландышей.

Он принял решение раньше, чем докуривший дальнобойщик затоптал окурок.

К чему оно может его привести, Кирилл старался не думать. Он, просчитывавший все не на три – на десять шагов вперед! В конце концов, сказал он себе, может, отпуск выдастся неурожайный.

И когда кицунэ подошла снова, показал ей фотографию коттеджа.

Ему вряд ли удалось бы ее убедить. Девчонка ощетинилась, как морской иглобрюх. Ну и темперамент, подумал Кирилл, сейчас как врежет мне – и отправлюсь путешествовать с фингалом, хотя с такой станется и стулом меня огреть…

Но тут случилось чудо. Чудо, как часто и бывает, явилось в таком обличье, что с первого взгляда его не распознал бы даже крайне экзальтированный человек. Упыриха в грязно-белом поварском халате вцепилась в девчонку жирными короткими пальцами, намереваясь утащить ее в свою нору и там высосать мозги и кровь.

Кирилл приготовился вступиться. Но прежде чем он успел сказать хоть слово, кицунэ сделала такое, от чего у него глаза полезли на лоб.

Вилка! И ведь даже в лице не изменилась, когда у нее над ухом завыла эта жирная мегера. Черт возьми, ну и самообладание!

В машине она расслабилась, помягчела. Кирилл вез ее и всю дорогу боялся, что она взбрыкнет, потребует остановиться и высадить ее. Но кицунэ сидела тихо, как прирученная птичка, а когда въехали в лес, даже что-то зачирикала, и он, вслушиваясь в ее хрипловатый голос, подумал, что отпуск будет удачным в любом случае, как бы все ни обернулось.

Но он и представить не мог, насколько удачным.

Жертву он наметил почти сразу. В предыдущих отпусках долго приглядывался, взвешивал, какая добыча будет самой достойной, а в этот раз понял буквально с первого взгляда. Амазонка! Сильная, плечистая. Кирилл любил женщин, которые способны сопротивляться, хоть им практически никогда не выпадало шанса применить силу против него.

К тому же красивая.

Как-то раз он нешуточно промахнулся с выбором и очутился в доме отдыха, где вокруг сбивались в веселые компании дряблые тетки предпенсионного возраста. Они хихикали, обтягивали ляжки лосинами непристойно ярких цветов, – розовыми, фиолетовыми, малиновыми, – носили идиотские панамы, по вечерам накачивались вином и были в восторге от самих себя. Одна из них как-то ущипнула его за задницу! Глумливый смех остальных долго потом звучал у него в ушах, хотя Кирилл, конечно, мило отшутился и завоевал их расположение. Сама мысль о том, чтобы охотиться среди такой добычи, была отвратительна. С тех пор он все взвешивал заранее, прикидывал, есть ли вокруг запасные угодья, где можно наткнуться на человека, достойного того, чтобы быть убитым рукой самого Зверобоя.

В этом прозвище была изрядная доля иронии. Фенимор Купер вывел своего Натаниэля Бампо сферическим охотником в вакууме. В детстве Кирилл обожал всю серию, но вернувшись к ней юношей, пришел в недоумение. Еще чуть позже ему попалась на глаза статья Марка Твена «Литературные огрехи Фенимора Купера», и, читая ее, он хохотал до слез. В этом хохоте была и ирония над собой, простофилей, купившимся на блеск стекляшки и принявшим ее за бриллиант.

Тогда и появилось имя – Зверобой.

Но сам зверобой появился раньше.

Первую жертву он убил случайно. Все вышло так нелепо, что позже он мысленно отменил эту смерть, притворился, будто ее не было вовсе, и номером один назначил спортсмена-легкоатлета в подмосковном пансионате.

Однако спортсмен был всего лишь вторым.

Настоящему номеру первому было не больше пятнадцати, как и самому Кириллу. В отличие от Кирилла, номер первый был не мальчиком-мажором из благополучной семьи с любящими мамой и папой, а дворовой гопотой, тощим злобным крысенышем, скалившим гниловатые зубы и стрелявшим сигарету с такой интонацией, что взрослые мужики, собиравшиеся облагодетельствовать пацана назидательной формулой здоровья и долголетия, внезапно передумывали и молча отдавали требуемое. Кирилл уже в то время на любительском уровне занимался боксом и дважды в неделю тягал железо в качалке, но критическая разница между ним и Крысенышем заключалась в том, что навыки ближнего боя второму нужны были для выживания, а Кириллу – чтобы производить впечатление на девочек.

Они были знакомы издалека – жили в одном дворе. Изредка Крысеныш снисходил до молчаливого кивка. Кирилл трактовал это приветствие как жест если не уважения, то подтверждения его неприкосновенности. «Свой – своему». Поэтому, когда осенним вечером темнота в переулке сгустилась и нехотя выдавила из себя Крысеныша, он не сразу сообразил, что происходит.

– Позвонить есть? – без выражения поинтересовались у него.

Совсем уж домашним беспозвоночным Кирилл не был.

– Не звоню, бросил, – с легким сожалением сказал он.

Уже падая, ощутил во рту привкус крови и понял, что Крысеныш не стал тратить время на ритуалы.

Сильнее всего его поразила не боль и даже не неожиданность нападения. Но он был уверен, что гопник его узнал. И все равно обошелся с ним так же, как с бесчисленными терпилами. «Мы же с тобой из одного двора! – хотел заорать Кирилл. – Что творишь, беспредельщик?»

Парень бил его деловито, словно говорил: «Ничего личного». Будь это кто-то другой, Кирилл счел бы за лучшее сдаться и позволить выгрести у себя из карманов и телефон, и наличность. Но ведь Крысеныш сам ему кивал, первый! Взбешенный Кирилл ухитрился выбраться из-под врага и навалился на него всем весом. Тренировки не прошли даром. К тому же он был крупнее и мощнее.

Сидя верхом на Крысеныше, Кирилл заметил краем глаза белую змейку. Это была выпавшая из его кармана зарядка от сотового; он по забывчивости захватил ее из дома приятеля, когда заряжал свой севший айфон. Кирилл потянулся за ней, раскрылся, получил чувствительный удар по кадыку, и его тут же сбросили.

Но провод уже был в его руках.

Он начал душить Крысеныша лишь затем, чтобы тот успокоился. Просто отстал от него! Во всяком случае, так Кирилл говорил себе позже. Ведь иначе Крысеныш мог запросто убить его, верно? Тот был конченый отморозок. Все произошло в пылу драки; он пропустил момент, когда пора было ослабить провод.

Но в действительности Кирилл прочувствовал этот миг с небывалой остротой. До определенной секунды его враг извивался, бил головой назад, пытаясь достать Кирилла лбом в переносицу, подсовывал пальцы под удавку и сучил ногами, хрипя. Но очень быстро эти движения перешли в судорожные подергивания, а затем стихли вовсе, как и хрип.

Тело Крысеныша обмякло.

Но тот был еще жив, и Кирилл это знал.

Еще жив.

И листья над головой, и перерезавшие небо провода, и бензиновая лужа на асфальте, – он не видел ее, но ощущал запах, – и тусклый свет фонарей замерцали, и из них, как титры в кино, стали складываться слова: «Е Щ Ё Ж И В». Они были лишены привычного смысла и наполнены чем-то новым. Новое обрушилось на Кирилла, впитало его в себя, он стал частью его и потрясенно ощутил, что все изменилось.

Тело Крысеныша содрогалось, как гигантская рыбина, выброшенная на берег, и Кирилл стал берегом, мелким песком, вбирающим в себя пульсацию живого – ещё живого. Бензиновая форель застыла в прыжке над черной зернистой водой асфальта, ее лоснящаяся шкура переливалась, и Кирилл почувствовал на языке вкус тающей подсоленной розовой мякоти. Дерево ветвилось черными проводами, гигантское дерево обнимало город, и провода расцветали вспышками листьев, не видимыми никому, кроме Кирилла.

Он никогда не испытывал ничего подобного.

Желтые квадратики окон на краю периферического зрения начали перемещаться, как фигурки в тетрисе, и из них тоже собрались два слова. Это был пароль. Ключ. Он едва дышал, пригвожденный этим ключом к земле, будто мечом, и в то же время ощущал, как тот мягко проворачивается в его грудной клетке, открывая новую дверь.

Кирилл засмеялся от счастья и затянул провод туже.

Позже он прочел, что некоторые убийцы сравнивают удовольствие от лишения человека жизни с оргазмом. «Как животные, ей-богу», – с презрением подумал Кирилл. Не было в той минуте ничего от немудреного, в общем, физического удовольствия, а только чистое торжество разума, как в математике, которую он с десятого класса полюбил с пылкостью Кая, осознавшего абсолютную красоту Снежной Королевы. Он не пытался разобраться в природе этого чувства. Это было таинство, доступное немногим (иногда мысленно он осмеливался сказать: «Избранным»).

Переживание, которое он испытал, глядя на задушенного Крысеныша, было уникальным. Оно было прекрасным, как звезда.

Кириллу потребовалось несколько лет, чтобы понять, что его можно повторить.

К тридцати годам он твердо знал, что больше всего удовольствия ему доставляет планирование. Убийство было только частью сценария. Не было никакого смысла в том, чтобы догнать в темном переулке подвыпившего прохожего и задушить. Когда однажды Кириллу все-таки повстречался в переулке пьяный, тот лежал в сугробе, в распахнутом пальто, а вокруг скрежетал тридцатиградусный мороз. Кирилл вызывал скорую, а затем волок алкаша на себе до машины, потому что шофер отказался забираться в глубоченную снежную колею переулка.

Однажды он с удивлением осознал, что восемьдесят процентов своего времени живет в будущем. Мысленно он был там, где похрустывал наст или пробивалось сквозь листву утреннее солнце, крался, прятался, выслеживал… Нападал.

Когда удавка затягивалась на шее жертвы, время спрессовывалось. Он проживал за эти несколько минут все незамеченные месяцы, пустые недели, похожие одна на другую, – но проживал в другой реальности, концентрированной, плотной, оглушительной, как выстрел, как фейерверк, и такой же прекрасной.

Дважды в год он выезжал в пансионат или отель, расположенный в лесистой местности. Никогда не повторялся. Заранее разведав диспозицию, Кирилл определял, где будет охотиться, если на основном участке дело не заладится.

Он изучал гугл-карты. Выбирал правильную, по погоде, одежду. Он научился быстро и долго ходить, ориентироваться и стрелять, хотя у него никогда не было собственного огнестрельного оружия. Имя «Зверобой» требовало соответствующих усилий, и он занялся метанием ножа. Это успокаивало. Но и нож он с собой на охоту не брал ни разу: при одной мысли о кровопускании ему становилось дурно. В глубине души он иногда сомневался, что в его жилах течет та же густая неприятная жидкость, что у всех.

Из оружия Кирилл носил с собой только нейлоновую гитарную струну. Свернувшаяся в кармане белая змейка напоминала проводок-зарядку. Со спортсменом все получилось легко, а вот на следующей охоте жертва попалась живучая, верткая, и он, натягивая струну, изранил себе все пальцы. Хоть он и закапывал трупы, нельзя было исключать неприятной случайности. Никакой крови. Никаких следов.

С тех пор к струне в кармане прибавились тонкие кожаные перчатки.

Одно время Кирилл экспериментировал. Например, привязывал к одному концу струны грузик – тяжелую металлическую шайбу. Он вычитал об этом способе в книге об охоте индейцев. Охотник подкрадывался к добыче, бросал грузик, держа веревку за свободный конец, и захлестывал шею животного, а затем резко дергал вниз.

Кирилл повторил все в точности и остался разочарован. Слишком много суеты, много лишних движений. Он любил, чтобы все было отточено, лаконично, просто.

Выбирал красивую, сильную, в идеале – умную добычу. Просчитывал ее маршрут. Следил. Изучал круг общения.

Импровизировал крайне редко. Ему нравилось следовать плану.

Убивал быстро. Радовался, когда получалось бескровно. Никогда не мучил своих жертв. Он вообще считал себя противником насилия и яростно сражался на сетевых форумах, отстаивая права женщин и защищая идеи феминизма.

Он читал, что серийные убийцы втайне желают, чтобы их поймали. Кирилл ни о чем подобном не мечтал, однако не мог не признаваться себе, что ему действительно не хватает зрителей. В конце концов, то, что он делал, заслуживало восхищения! В некотором роде каждая его охота была произведением искусства.

Где зрители, там и вероятность разоблачения. Мысль о том, что он может попасть в тюрьму, вызывала в нем чувство, близкое к панике, и Кирилл, обдумав все, пришел к выводу, что ему необходимо подстраховаться. Он ощущал себя намного увереннее, когда у него был план Б.

В его идеальной, выверенной охоте было лишь одно слабое место. Во всех пансионатах, лагерях и на турбазах он регистрировался под собственной фамилией. Не делать же каждый раз фальшивые паспорта! У него был выход на человека, который мог помочь в этом вопросе, но Кирилл не считал возможным разменивать такой ценный контакт на мелочи. Взвесив все, он решил, что уголовные дела об исчезновениях никогда не объединят в одно. Слишком далеко были разбросаны друг от друга его охотничьи угодья, к тому же в их выборе он не придерживался никакой системы. Каждое предполагаемое убийство будет расследоваться само по себе, а значит, никто не сверит списки постояльцев и не обнаружит одну-единственную фамилию, кочующую из одного списка в другой.

Время от времени он проверял криминальную хронику. Некоторые из его жертв были обнаружены. Лишь одну нашли почти сразу (его подвела случайность), а остальные успели пролежать несколько месяцев, и земля уничтожила следы.

Но запасной план был необходим. Нельзя недооценивать противника. Что, если попадется ум, если не равный его собственному (этого случиться не могло – такие умы не идут работать в полицию), то отчасти компенсирующий отсутствие таланта въедливостью и опытом? Бывают же упорные педанты, буквоеды, скучные, как вареная курица, но дотошные.

Одному из них могло прийти в голову сравнить способы убийства.

«Удушение без признаков сексуального насилия». Кирилл, внутренне усмехаясь, признавал, что он сильнее запутал бы своего гипотетического преследователя, если бы трахал полуживых теток. Но на это он пойти не мог. Осквернять охоту? Какая мерзость.

Секс – это голая физиология. А его полет души не имеет с физиологией ничего общего.

К тому же он был убежден, что своих жертв насилуют только извращенцы.

Он-то не такой. Он нормальный парень.

На то, чтобы подготовить побег, у Кирилла ушел год. Но он взялся за дело со своей обычной обстоятельностью. Ему требовалось, в случае катастрофы, не просто смыться из города, прежде чем его возьмут, – на это способен любой болван, – нет, он намеревался выйти из одной жизни – и сразу переместиться в другую. Что-то вроде портала, благодаря которому не летишь двенадцать часов, а шагаешь в кабинку среди снегов и выходишь на пляж под пальмами.

На подключение этого портала и понадобилось двенадцать месяцев.

Кирилл долго искал и, наконец, определился с городом. Берег моря (он всегда мечтал жить на море), хороший климат. Но главное – здесь была работа для человека его профессии. Настало время для «ценного контакта». За новый паспорт, который мог никогда и не пригодиться, Кирилл выложил огромную, по его меркам, сумму. Это был вклад в свое спокойствие.

Ему все чаще хотелось взять дополнительный отпуск. Если раньше Кирилл лишь изредка задумывался о третьем, то в последний год был уверен, что третий совершенно необходим. Острота чувств после удачной охоты оставалась прежней, но длительность переживания неумолимо сокращалась. Прежде одного убийства, как батарейки, ему хватало, чтобы полгода чувствовать себя в прекрасной форме. Однако вот уже пару лет батарейка разряжалась быстрее. Четыре месяца. Три! Почему? Кирилл не знал. Размышлять об этом было неприятно, почти болезненно. Боли он не любил и потому просто принял как факт: частоту охот надо будет увеличить.

В Озерном Кирилл определился с добычей почти сразу. Великолепная женщина! Достойный образец в его коллекцию! Он дождался, пока красавица соберет вещи, готовясь к отъезду, придушил ее и спрятал тело в кустах.

Правило было простое: никогда не избавляться от трупа сразу. Делаем два подхода к снаряду: первый посвящен охоте, второй – разделке туши. «Разделка» – это был его ироничный термин. Сам он, разумеется, никого не резал, за него всю работу проделывали насекомые.

Погрузив собранные сумки в багажник, Кирилл спокойно запер дом, обошел его кругом, проверяя, не вызывает ли что-нибудь подозрений, и уехал. Машину он спрятал в зарослях на высоком берегу и намеревался позже, когда не будет рыбаков, просто столкнуть ее с обрыва в озеро. Глубина позволяла утопить даже трактор. Пока жертву хватятся, пройдет несколько дней, и никто не станет искать ее в лагере: решат, что она пропала по дороге. Все спишут на нападение случайного попутчика.

Закончив с тачкой, он вернулся за телом. Могила была вырыта заранее, в таком месте, что наткнуться на нее могли разве что дети. Вот кто действительно мешал ему! Перемещения прочих обитателей были предсказуемы. В голове Кирилла постоянно слабо мерцала трехмерная карта, по которой двигались фигурки. Бабкин, считавший, что он каждый день выбирает новые маршруты, сильно удивился бы, услышав, что молодой парень из ближайшего коттеджа заранее знает, куда направится Сергей.

Обычно Кирилл старался подгадать с охотой к концу отпуска. В этот раз все случилось в самом начале, но он был доволен. Оставшееся время можно посвятить девушке. Он даже решил предложить ей поездку в Сортавалу, чтобы Кицунэ не заскучала, но одно событие вынудило его полностью изменить планы.

Самое интересное, что он ни на что больше не рассчитывал. Закончив с Анастасией, гулял, дышал, наслаждался видами.

И тут ему подвернулась Татьяна.

Он знал, как ее зовут: они встречались однажды на лодочной базе, у Чухрая. Она расспрашивала насчет машины до города, Кирилл хотел поставить москитную сетку на окно в кухне. Соседка ему понравилась. Немолодая, не слишком разговорчивая. По-крестьянски крепкая. Ладони квадратные, широкие, и ботинки больше, чем у самого Кирилла, – сорок первый размер, как минимум.

Кирилл возвращался с прогулки, когда увидел, как Татьяна вышла из своего домика, повесила ключ на гвоздик над дверным косяком и уверенно направилась в лес.

Он сразу догадался, куда она идет. Рюкзак и спортивная сумка не оставляли места для сомнений.

И это был шанс. Да какой шанс! У него кровь прилила к лицу от радости, когда он осознал, что ему подворачивается возможность для второй охоты. Идеальной охоты!

Он нащупал в кармане струну. Натянул перчатки, радуясь, что захватил их. «Как чувствовал, как чувствовал!» Черт возьми, Дина приносит ему удачу!

Только в этот раз все получилось скомканно. Его неприятно удивило, как легко она сдалась. «Такая мощная добыча – и так мало сил», – укоризненно подумал он, пряча тело.

А когда вернулся за ним два часа спустя, вырыв для Татьяны могилку (славное место, хоть и сырое), трупа не было.

«Ушла!» – ужаснулся Кирилл.

Но изучив следы, понял, что тело волочили.

Он прополз на коленях от того места, где оставил труп, до тропы, обнюхивая каждую травинку. И нашел то, что искал: крошечную наклейку с пандой.

Впервые в жизни Кирилл не знал, что ему предпринять. Он ничего не понимал. В глубине его души проснулась слабая надежда, но он задавил ее, не позволив выйти на свет.

Динка была в коттедже. Выглядела совершенно спокойной. Хороший признак, подумал он.

– …На чем ты ее тащила?

– На подстилке. – Голос тоже был спокойный.

– И где она сейчас?

– Тебе не нужно об этом беспокоиться.

ТЕБЕ НЕ НУЖНО ОБ ЭТОМ БЕСПОКОИТЬСЯ!

У Кирилла перехватило дыхание. То, на что он не смел надеяться, сбылось. Динка была на его стороне! Она такая же, как он!

Он едва удержался, чтобы не закричать от радости.

«Девочка моя милая, я ведь сразу распознал тебя, буквально с первого взгляда, даже не видя твоего лица». Она наткнулась на труп, испугалась, что улики выдадут того, кто это сделал… И перепрятала тело.

Динка защищала его. Она была из той же породы охотников.

«Где она взяла лопату? Должно быть, в сарае».

Кирилл был уверен, что таких, как он, немало. Может быть, он сталкивается с другим охотником, проходя по коридорам своего офиса. Или здоровается в тренажерном зале.

Но никогда не предполагал, что это может быть женщина.

«Интересно, она уже убивала?»

Ему хотелось расспросить, где она зарыла Татьяну, хорошо ли замаскировала могилу… Но Кирилл понимал, что его любопытство может быть расценено как подозрительность. Нельзя ее обидеть. Потом, может быть, он аккуратно постарается все выяснить… А сейчас – рано. Ей ведь тоже нужно время, чтобы привыкнуть.

В приливе сентиментальности Кирилл вывел Динку полюбоваться закатом. Он обнимал ее за плечи, девушка прижималась к нему, и не нужно было никаких слов, чтобы понять: они оба никогда не забудут этот вечер. Даже вопившие у озера брат с сестрой растрогали его. Однако умиление сменилось беспокойством, когда он вспомнил, что они шныряют по всему лесу, и вновь задался вопросом, достаточно ли глубока могила Татьяны.

«Нет. Не сегодня».

Кирилл был так возбужден, что едва они вошли, сразу потащил Динку в постель. Но она уклонилась, забормотала про месячные – и пришлось отступить. Он догадался, что никаких месячных у нее нет, просто болит спина. Не каждый день перетаскиваешь семидесятикилограммовую тушу. Она стеснялась признаться ему, бедная девочка!

Ничего, у них все впереди. Он всему ее научит.

Глава 7

Динка

Всю ночь Кирилл прижимал меня к себе. Боялся, сволочь, что я дам деру, начхав на детей. Если на то пошло, ему стоило куда больше опасаться, что я отправлюсь среди ночи в туалет, по дороге заверну на кухню, вернусь с ножом для мяса и тихо перережу горло моему милому дружку.

И даже нельзя будет сказать, что нож использован не по назначению.

Я тихо хихикнула. Мать всегда считала, что у меня извращенное чувство юмора. Она, ясное дело, не выражалась именно такими словами, а просто давала мне оплеуху всякий раз, как я, по ее мнению, неудачно шутила. Но еще сильнее ее бесило, когда она не могла распознать, шучу я или нет.

Однажды нас с бабулей, стоявших на остановке, окатил из грязной лужи какой-то хрен, пронесшийся мимо точно бразильский автогонщик Сенна. Я проорала ему вслед: «Гондон!» – просто чтобы отвести душу.

Смотрю: бабуля поджала губы и осуждающе качает головой.

– Рыбонька, так нельзя выражаться!

А у самой даже шарфик и тот мокрый.

– Что же, – говорю, – делать, если он это самое слово?

– Есть прекрасный эвфемизм, дорогая моя: ночной носочек!

Не могу представить, с каких пыльных антресолей бабуля достала это выражение. Я так хохотала, что позабыла об идиоте-водителе. Ночной носочек, вы подумайте!

Когда у матери завелся новый ухажер, жирный мужик лет шестидесяти, любивший вылавливать волосатыми пальцами мясо из общей кастрюли и швырять в меня ботинками, я прозвала его Ночным Носочком. Обнаглела до такой степени, что в разговоре с матерью спрашивала, как поживает ее Носочек. До нее не доходило, потому что фамилия этого типа была – Носов.

Через пару месяцев она додумалась сама обратиться к нему с этими словами. Ха-ха! Жаль, я при этом не присутствовала! Он взбесился, как осел с репейником в заднице, и свалил навсегда. Мать вечером отделала меня по полной, и следующие две недели я прогуливала физру, чтобы не светить синяки, но, черт возьми, оно того стоило.

Идею с ножом я отвергла. Кишка у меня тонка. Я лежала, таращилась в окно и грызла себя поедом. Как можно было не распознать конченого урода, как? Кому-нибудь другому это было бы простительно. Но уж мне-то!

Потом я подумала, что если бы я не приехала сюда вместе с ним, Безымянная точно была бы мертва. Это меня немного утешило.

Утром я первым делом рванула к ней. Еле дождалась, когда Кирилл уйдет на прогулку. Даже если бы он вздумал следить за мной, в моем поведении не было ничего удивительного: я и раньше пару раз вскакивала с постели и мчалась в сарай, чтобы зарисовать приснившееся.

Безымянная спала, но при моем появлении проснулась. Глаза у нее были ясные, разговаривать со мной она не пыталась. След от удавки распух, как дохлый дождевой червяк, но хотя бы не гноился. Я снова промыла рану, стараясь не вздрагивать, когда она морщилась.

Моего одноклассника как-то вытащили из петли соседи. Провалявшись две недели в больнице, он рассказывал, что, когда очнулся, не мог глотать – захлебывался пищей. Его кормили через специальный зонд. Этот идиот забыл все, что с ним происходило, и еще долго разговаривал как дурачок, спотыкаясь на полуслове. Почему идиот? Он решил вешаться из-за того, что предки отобрали у него мобильник.

Если бы Безымянная стала захлебываться, я оказалась бы в ловушке.

Первую порцию воды она проглотила с таким трудом, будто я положила ей в рот камень размером с куриное яйцо. Но все-таки у нее получилось! В тот момент я поняла чувства мужа, на глазах у которого благополучно разродилась любимая жена.

– Умничка, умничка! Теперь ещё!

Когда она осилила половину, я вытерла вспотевший лоб. Он был такой мокрый, словно содержимое чашки вылили мне на голову.

Губы у Безымянной пересохли, потрескались, и я обругала себя за то, что не догадалась оставить питье рядом с ней на ночь. Теперь нужно было подумать о еде и еще об одной потребности.

– Ничего не бойся, – сказала я, присев на корточки возле больной. – Я скоро вернусь.

Она два раза мигнула.

Бабуля утверждала, что любого больного можно поставить на ноги крепким куриным бульоном. Я сбегала к Валентине Юхимовне и выпросила у нее курицу под предлогом, что хочу порадовать своего парня. Пока на плите тихо кипел бульон, я притащила на кухню пятилитровую пластиковую бутыль и взяла тот самый нож, которым собиралась прирезать Кирилла.

Если бы он вернулся, то сильно удивился бы, увидев, чем я занята.

Сначала я разрезала бутылку вдоль, так, чтобы на одной части осталось горлышко с завинченной крышкой. Получились две миски с зазубренными краями, большая и поменьше. На маленькой я тренировалась: подносила зажигалку, пытаясь опалить огнем края. Хорошо, что я отошла подальше от коттеджа! Вонь была такая, что даже дятел в ужасе перестал барабанить по сосне и улетел, зажимая нос. Про комаров и говорить нечего.

Не то чтобы во мне была развита изобретательская жилка, но если у вас в сарае лежит женщина весом под семьдесят кило, которая не может самостоятельно даже перевернуться на живот, вам волей-неволей придется включить воображение.

Ко второй половине бутыли я подошла иначе. Для этого пришлось без спроса позаимствовать у Чухрая изоленту. Я обматывала обрезанный край, круг за кругом, точно ласточка, обмазывающая глиной бортик гнезда, и спустя полчаса в моих руках было отличное корытце.

Что ж, с уткой разобрались.

Подкладывать ее я умела. Когда пришлось ухаживать за бабулей, быстро обучилась. Сиделок мать не признавала.

У бабули была присказка: помереть не померла, только время провела. Простуда ли, артрит, – она повторяла это с оттенком благородного негодования в голосе. Когда она слегла, я на второй месяц осознала, что ни разу не слышала от нее этих слов.

Наверное, тогда мне все стало понятно.

Бабуля до самого конца была в полном сознании. Я-то боялась, что она станет забывать меня, растворяться в смерти раньше, чем та наступит.

Но бабушка ушла, сохраняя достоинство. Должно быть, она сказала смерти, когда та явилась за ней:

– Рыбонька, буквально одну минуту!

Обернулась ко мне, забившейся в кресло с книгой, в которой я не видела ни слова, отчетливо проговорила:

– Славно посидели!

И кивнула смерти: все, теперь можно.

После похорон я проговорилась матери о последних словах бабули. Дала слабину. Мне вдруг показалось, что ей не все равно… Может, мать и правда переживала уход бабули, но в таком случае тщательно это скрывала.

– Заговаривалась, – отрезала она.

Но я-то знала, что бабушка сказала именно то, что хотела. Мы с ней действительно славно посидели.

Все случилось весной две тысячи пятнадцатого. Бабуля была два года как мертва, и эти два года оказались для меня… Представьте, что вас вышибло из седла, вы лежите, гадая, сломан у вас позвоночник или нет, – и тут лошадь несется дальше, а нога-то у вас, оказывается, застряла в стременах.

С матерью что-то происходило. Она и раньше не горела желанием предъявлять меня своим дружкам, а когда все-таки приходилось это делать, всегда сбавляла мне года три. «Познакомься, Митя, это моя Диночка, ей десять лет». Как я ненавидела ее фальшивый сюсюкающий тон! Да и не выглядела я на десять, так же, как и мать – на тридцать. Однажды я ей честно сказала об этом. Она ответила высокомерно: «Мне всегда будет тридцать. А ты всегда будешь дурой».

Она казалась мне такой жалкой, что у меня разрывалось сердце. Хотелось крикнуть: «Да к черту их всех, зачем ты цепляешься за каждые штаны, мы же можем жить одни и нам будет хорошо!» Было время, когда я думала, что ей страстно хочется семью. Но с возрастом стало ясно, что она ищет что-то другое.

Иногда я думаю, это была красота. Ведь мама в молодости была очень красивой. Но странное дело: на всех снимках, где мать одна или с подругами, она выглядит невзрачной. Пустой взгляд, безвольно опущенные углы рта… Стоило появиться рядом мужчине, как замухрышка превращалась в королеву.

Мать словно бы и не существовала сама по себе, она возникала лишь тогда, когда на нее были устремлены мужские взгляды. Из зависти, восторгов и влюбленностей она тянула жизненную силу. Когда восторгов и влюбленностей поубавилось, оказалось, что своей собственной силы она не накопила.

У нее не было зрелости, не было расцвета. Из молодости она сразу перепрыгнула в увядание; все, что дальше тридцати лет, для нее было только надолго растянутой старостью.

Она стала глупо кокетничать, выпивать по вечерам и густо краситься. Представлялась Стеллой, хотя ее имя – Лариса. Я замечала понимающие ухмылки на лицах мужиков и однажды, не выдержав, накричала на нее. «Ты как шлюха, – орала я, – которая зовет себя Изольдой или Анжеликой! Ты что, не видишь, как они смеются над тобой? Еще на трассу выйди, чтобы подцепить там кого-нибудь!» Следующие два года мать, рыдая, рассказывала всем подряд, что родная дочь отправляет ее на панель. «Я для нее колочусь, сил нет, а она…»

О, мама умела извлекать эмоции из слушателей! Добрая половина наших знакомых называла меня «Ларискина дрянь».

Однажды мать хмуро предупредила:

– Сегодня придет Игорь. Сиди в своей комнате и на глаза ему не показывайся.

– Ты у нас опять бездетная женщина в расцвете лет? – фыркнула я.

Мать не хлестнула меня полотенцем, как обычно, а только посмотрела. Во взгляде ее читалась какая-то новая мысль; я не могла ее расшифровать, но сам взгляд мне не понравился.

Лучше бы хлестнула.

Торчать в комнате было безумно скучно. Однако выбралась я не поэтому. Мне приспичило в туалет.

А новому маминому бойфренду приспичило покурить. Спички-то у него были в кармане куртки! Куртка висела в прихожей. А теперь догадайтесь с трех раз, где в нашей квартире был вход в сортир.

Мы столкнулись нос к носу. Точнее, нос к пупку – дядька был выше меня в два раза. Я ойкнула, нырнула в туалет… На том наше знакомство и закончилось.

Когда Игорь ушел, мать влетела в мою комнату. Нижняя губа у нее прыгала, лицо побелело от ярости.

Я испугалась не на шутку.

– Добилась своего, а? – Мать отшвырнула стул. – Предъявила себя, значит, во всей красе?

– Мам, ты чего?

– Лифчик сняла! Майку нацепила с вырезом! Ай, хороша!

Мать взмахнула рукой и с сардонической улыбкой отбила поясной поклон.

– Господи, да что случилось-то?

Я не понимала, о чем она говорит.

– Еще раз так сделаешь… – Мать вдруг метнулась ко мне, точно кобра, и зашипела мне в лицо: – Не притворяйся дурой! И пойди уже деньги зарабатывать! Хватит мое жрать!

Я чуть не разревелась от страха. Наверное, ее полностью удовлетворило выражение моего лица. Мать кивнула, отступила и вышла.

Я решила, что это было умопомрачение. Даже порылась в мусоре, среди бутылок, чтобы понять, какую гадость они пили с этим Игорем, – мне казалось, мать временно съехала крышей из-за выпивки. Я читала, такое бывает.

Но через пару месяцев сцена повторилась снова. Потом еще раз.

А затем к нам почти официально въехал Валерий Васильевич. Мне было велено называть его дядей Валерой.

Дядя Валера, по его собственным словам, отвечал за госбезопасность. В чем это выражалось, я так и не поняла. В основном он обретался у нас дома, изредка куда-то уходил, возвращался всегда навеселе и косноязычно объяснял, что без него опять не смогли обойтись. «Порешали тут одну проблемку», – туманно говорил он.

Мать всегда питала склонность к ленивым крупным мужчинам, напоминавшим разжиревших котов. Она называла их брутальными. По-моему, в кастрюле для супа было больше брутальности, чем в дяде Валере.

От него пахло мышами. Он привез с собой гирю на шестнадцать килограммов, поставил у книжного шкафа и каждое утро проверял, стерта ли с нее пыль. Нужно ли говорить, что эта почетная обязанность была возложена на меня! Ни разу не видела, чтобы он с ней занимался.

В целом он не особенно мне досаждал. Ну, валялся перед теликом, задрав ноги на журнальный столик. Ну, лопал на диване. Мог в одно рыло уничтожить недельный запас провизии в холодильнике. Как будто он первый!

Мать в его присутствии выглядела надрывно счастливой и игнорировала меня. Но стоило дяде Валере уйти, начиналась ругань. «Наела жопу на моих харчах! Джинсы сейчас лопнут, стыдобище, иди переоденься!»

У меня вообще-то этих джинсов всего две пары. Не разбежишься!

Все чаще она заводила пластинку: «Приличные дети не сидят на шее у одиноких матерей, а идут работать». Но тут я уперлась. Какое еще работать? Мне надо одиннадцатый класс закончить, у меня экзамены на носу!

Тогда мать стала вынашивать идею отправить меня учиться в другой город. Рассказывала, как весело живется в общежитии, как много друзей можно там найти – не то что домашнему избалованному ребенку!

А домашний избалованный ребенок – это, значит, я.

Что-то назревало. Я старалась как можно позже приходить домой. Шлялась с отвязными компаниями; путешествовала автостопом – врала водителям, что еду к отцу, живущему отдельно. Иногда удавалось даже самой поверить в это, минут на пять, под «Радио семь на семи холмах», когда фонари загорались вдоль дорог.

Целых пять минут я возвращалась в дом, где меня ждали.

У меня была семья.

Меня кто-то любил.

Многие придумывают себе воображаемых друзей. А я придумала воображаемого отца, который завел для меня собаку корги и заказывал нам пиццу с ананасами, смеялся над моими шутками и никогда, никогда на меня не кричал. На окне у него рос фикус (я стащила эту деталь из «Леона»), и папа раз в неделю поворачивал его к солнцу другой стороной.

Сейчас я думаю, что эти пять минут были той батарейкой, благодаря которой я могла двигаться.

И, конечно, студия Ясногородского.

Леонид Андреевич появился в школе в начале сентября. Нас отчаянно пугали одиннадцатым классом, экзаменами, непременным провалом и дальнейшей безрадостной перспективой: часть из нас сопьется, часть отправится за решетку, основная масса осядет кассирами в «Пятерочках» и «Ашанах».

Я заваливала контрольные и пробники. Математические, физические и химические формулы белели на доске набором бессмысленных закорючек, а ведь когда-то мне говорили, что у меня ясный ум. Я самостоятельно додумалась отмотать свою жизнь назад и найти день зарождения моей катастрофической тупости. Получалось, что мои мозги подменили плесневелым мякишем после того, как умерла бабуля.

И что мне было делать с этим прозрением? Я помялась, но все же зашла к школьному психологу, тетеньке с круглыми, как у птицы, глазами и такими же круглыми бровками над ними, которая всегда смотрела на школьников, точно Господь на грешников, – с понимающим и в то же время бесконечно огорченным лицом. Чувствовалось, что она готова в любую минуту прийти на помощь – только призови!

Один из подвалов нашего района занимал магазинчик с вывеской «Лакомства». В маленьких окошках под потолком пестрели искусственные фиалки. Лестницу в пять ступенек покрывал красный коврик. Со стороны все это смотрелось довольно мило.

Тем больше изумлялись покупатели, когда впервые оказывались внутри. Какая же там стояла вонь! Разило прокисшей капустой, лежалым луком, тряпкой для ног, которая жила здесь так долго, что выбросила ложноножки и принялась расползаться, захватывая пространство. Здесь можно было купить крупу, сразу с ценным белком в виде разнообразных червячков. Ярко-зеленую картошку. И по мелочи: каменные конфетки, прогорклое масло…

К чему я все это рассказываю?

Даму-психолога и этот магазинчик создали в соседних производственных отделах ада.

Куда только девалось все ее понимание и сочувствие, когда я, спотыкаясь на каждом шагу, рассказала о том, что меня мучило! Она нацепила очки и стала расспрашивать об отношениях с родителями.

А какие тут отношения. Я довольно ловко научилась замазывать синяки и пережидать мамины вспышки ярости на лестничной клетке. Знала в округе все места, куда можно зайти погреться холодным вечером, если тебя выгнали из дома, чтобы не мешала матери «общаться с другом». Ага-ага. Вот как это теперь называется.

Но психологиня взялась мне доказывать, что я не осознаю трудностей родительства. Послушала я ее-послушала и говорю:

– А у вас самой-то сколько детей? Трудности родительства вы осознаете в полной мере?

Тут она начала кричать, что переход на личности неуместен, и я заскучала. Это все, говорю, тухлая капуста и прогорклое масло.

Но она меня, конечно, не поняла. Крикнула вслед, что мне необходимо примириться с собой, если я хочу наладить отношения с матерью. А приходила я совсем не за этим.

В общем, я в очередной раз доказала себе, что тупее меня нет существа во всем городе. Совсем упала духом. На физику не пошла: большое удовольствие – сидеть и чувствовать себя пещерным человеком! На улице лил дождь, и чтобы хоть куда-нибудь приткнуться, я заглянула в актовый зал – там теперь распоряжался новый руководитель театральной студии.

Ясногородского приняли у нас как варягов на царство (из уроков истории я хоть что-то запомнила). Он был режиссером в театре, ставил «исключительно смелые», по словам учителей, спектакли. Не знаю, какой смысл они в это вкладывали. То ли его выгнали, то ли он сам ушел со скандалом – и вот приземлился у нас.

Когда я увидела его в первый раз, меня охватило разочарование. И это режиссер? Я представляла себе юношу с растрепанными волосами и трагическим изломом губ. В глазах страсть и тоска.

Ясногородского определяли брови, бородка и нос. Бородка росла скучным козлиным клинышком. Однако над ней нависал куда более выдающийся, во всех смыслах, мясистый нос, всегда краснее остального лица. Брови удивительной густоты и косматости, которые он не только не причесывал, но и, как мне казалось, специально взбивал по утрам, выражали пожелания и настроение нашего режиссера. Он ими двигал, изгибал их, подергивал, взмахивал – в общем, дирижировал. Можно было оставить от Леонида Андреевича только брови – и он успешно распоряжался бы своей труппой.

А под бровями сидели глубоко-глубоко, как ежи в норке, яркие черные глаза.

Одевался он уныло. Носил серую жилетку, брюки, стоптанные ботинки. Правда, в кармашек жилетки уползала золотая цепочка. Но в целом – старпер.

Однажды, когда к нам приперлись какие-то проверяющие, он зашел за кулисы и вытянул эту цепочку из кармана. Рядом никого не было, кроме меня, а я стояла в темноте. На конце цепочки оказались вовсе не часы, а жук-скарабей, изумрудно вспыхнувший в тусклом луче! Ясногородский зачем-то погладил его по спинке, прижал к губам, посмотрел прямо на меня, подмигнул и скрылся.

Он был напичкан сюрпризами, наш Леонид Андреевич.

Но я и не догадывалась, до какой степени.

В тот день, когда я заглянула в актовый зал, там царил переполох.

– Леонид Андреевич, я одна не справляюсь! – ноющим тоном кричала остроносая Лека, художница, наш признанный школьный талант.

– А Куцеянов где же?

Вокруг раздались смешки.

– Нажрался, – сказал кто-то.

Ясногородский покачал головой.

– Лека, возьми кого-нибудь в помощь. Девушка… Да, вы… Как вас зовут?

– Дина.

– Дина, не хотите ли присоединиться к нам? Это высокооплачиваемая работа, могу вас заверить! Спустя три часа подадут шарлотку с чаем и, если Любовь Семеновна сегодня в ударе, даже эклеры.

Я пожала плечами. Эклеры я после смерти бабули разлюбила, но заняться мне все равно было нечем.

– А что надо-то?

– Валерия введет вас в курс дела. Прошу!

Так я стала помощником декоратора. Мы с Лекой устроились по-королевски: нам выделили просторный кабинет возле актового зала и маленький закуток за кулисами, заваленный тряпками, листами цветной бумаги, обрезками, фотографиями, журналами и черт еще знает чем.

Но на этом помощь школы закончилась.

Позже Ясногородский признался, что никак не ожидал от меня таких успехов. Куда только делась привычная тупость! Я носилась за Лекой как собачонка, счастливая уже тем, что ей доверили нести в зубах кисточку. Будь моя воля, я бы вообще не выходила из мастерской.

На химии нам показывали реакцию разложения перекиси водорода. Когда в бутылку вливали катализатор, подкрашенная синим пена била из бутылки, как из гейзера, и заливала лабораторный стол.

Моим катализатором стала театральная студия.

Я фонтанировала идеями. Клеила предметы и детали из папье-маше. Посуда, кирпичи, камни, пни и, наконец, главная моя гордость – рыцарские доспехи! Я экипировала целый отряд. За мной закрепили стол-верстак, где я сидела часами. С идеями у Леки было туго: она шила, рисовала – но и только. Я обратилась к интернету, и мне открылся новый дивный мир.

Театр оказался большим прекрасным обманом. Вздумай вы украсить лиф королевского платья настоящими бриллиантами, в зале бы только фыркали: фальшивка! Но приклейте круглые рисинки на воротник – и он покажется усыпанным мелким жемчугом. Я красила горох серебристой краской, чтобы на форме гимназистов блестели металлические пуговицы. Старую коричневую дерюгу покрывала парафином, сушила, аккуратно надламывала по всей поверхности, добиваясь трещин, тонировала – и актер, к восторгу и изумлению режиссера и всей труппы, выходил в прекрасной кожаной куртке.

Наши с Лекой роли поменялись.

Кроме мастера, я освоила ремесло добытчика. Наше прижимистое руководство выделяло нам копейки, и однажды, когда у нас украли десять ведерок разной краски, мы оказались в глубокой… яме. Предстояло разрисовывать декорации. Но чем?

Ясногородский пришел в мой закуток. Положил на стол две пятитысячных купюры.

– Дина, потрать на то, что считаешь нужным.

– Леонид Андреевич, погодите деньгами разбрасываться.

Он насмешливо вскинул брови.

– И чем же ты собираешься красить задник? Кровью?

– Кровью Кондратюка неплохо было бы, – мечтательно сказала я. Кондратюк был завхоз, жадный как Кощей, чахнущий над своими банками, коробками, ведрами, швабрами и туалетной бумагой, которую он выдавал особенно неохотно.

– Дина, не выдумывай.

– Дайте мне время до завтрашнего утра!

Он с сомнением покачал головой, но деньги спрятал.

В тот вечер я обошла всех соседей и знакомых.

– Здрасьте! У вас после ремонта ненужной краски не осталось?

Как белка орехи, я стаскивала в школу стеклянные литровые банки, где краски было на донышке, жестянки и пластиковые импортные ведерки. Наклейки в основном были содраны или испачканы.

Я выставила их в ряд и водила над ними носом, как мышь над сыром. Водоэмульсионка пахнет кисленьким. Нитроэмаль разит ацетоном. Над масляной краской поднимается приятный запах петрушки, большинство людей морщится, а мне он нравится.

Я отколупывала присохшие крышки, размешивала содержимое кусочками фанеры, подписывала свои сокровища. От родителей одноклассницы досталось полное ведерко белой краски – ура! Сосед с третьего этажа сначала кочевряжился, но все-таки снизошел до моих просьб и вынес жестяную банку с таким видом, будто оказывает человечеству величайшее одолжение. В банке на дне оказался высохший сморщенный блин грязно-желтого оттенка.

Краски нам хватило. Деньги Ясногородского не потребовались.

Наш трудовик, Яков Игнатьевич по кличке Обезьяша, был длиннорукий сутулый мужчина с ожесточенным выражением лица. Но, в отличие от психологини, начинка у него была качественная. У одного из наших двоечников после особенно проникновенной речи завучихи сдали нервы, и он разрыдался прямо на уроке труда. Редкий случай – никто не заржал. Все перепугались.

– Не светит мне никакой институт, – ревел бедный парень.

Обезьяша сел рядом, накрыл его огромной рукой. И с непререкаемой уверенностью сказал:

– Института, может, и не будет. А жизнь – будет.

Трудовик сделал по моей просьбе фанерные щиты с подпорками. На них можно было рисовать что угодно. Венеция? Запросто! Волшебный лес – пожалуйста! Морской берег, замки, горы, средневековые улочки, – мне особенно удавалась черепица. Когда мы ставили спектакли для младших классов, Обезьяша выпилил по моим чертежам сказочный Теремок: с окошками, лесенками, башенками и вращающимся флюгером.

Я обожала смотреть, как он работает. На плите булькал, по старинке, столярный клей в консервной банке. Обезьяша не понимал, зачем нужно пользоваться современными материалами, если существуют действенные приемы, испытанные временем. Он пилил, стучал молотком, и прекрасный запах опилок распространялся по всей комнате. К «Ромео и Джульетте» мы с ним придумали такой балкон, оплетенный цветами, что на нем хотелось жить.

Мы экономили. Я варила клейстер в старой кастрюле. Закрашивала старые декорации на щитах водоэмульсионкой и рисовала поверх новые. Из флизелина, ваты, гуаши и картона могла «испечь» за час каравай или торт.

Дома мать учила жизни, а у меня в ушах стояло шуршание кисточки. Когда она переходила на крик, кисточку заменяли газеты. Я мысленно рвала их на куски, слушая чудесное «хрр-р! хрр-р!»

Иногда мне давали маленькие роли. Я выбегала в платье служанки, которое сшила сама, ставила на стол поднос с фруктами: и то, и другое было слеплено мною собственноручно. Я играла фрейлину, девушку из толпы, паренька, продававшего каштаны, и белку-летягу. Хотелось ли мне сыграть главную роль? О да! Был ли у меня хоть один шанс? Не больше, чем у завхоза Кондратюка. В студии хватало красивых артистичных девчонок.

Но я все равно была счастлива. Впервые после смерти бабули.

А в феврале все закончилось. Директор в один день закрыл наш театр. Ясногородскому даже не позволили устроить прощальный вечер в школе. Девочки обнимали его и ревели, мальчишки тоже шмыгали носами, и я стояла в стороне и думала: как же так? У меня ведь осталась драгоценная белая краска… На что же я её теперь израсходую?

Потянулись пустые дни. Я ни к чему не могла себя приспособить. Меня спасла Лека: всучила акриловые краски, папку с бумагой, кисти…

– Это я на следующий месяц купила для студии. Хотела сделать сюрприз.

Обезьяша, добрая душа, сколотил для меня мольберт.

Я начала рисовать. Никаких уроков, никаких роликов из интернета. Просто мазня кисточкой. Иногда из этой мазни проступали очертания города. Иногда – голый лес и в нем острые несчастные морды зверей, высовывающиеся из-за деревьев.

– …Ишь как оно у тебя… – произнес удивленный голос у меня за спиной.

Я сняла наушники и обернулась.

Дядя Валера. Его-то зачем принесло в мою комнату?

За окном выл мартовский ветер. Там, в вечерней темноте, капало, хлюпало, дрожало, поскуливало.

– Я, это… Зарядку для телефона хотел попросить. Стучал-стучал, а ты чего-то не это…

Я показала на наушники и пожала плечами, слегка извиняясь. В них Тейлор Свифт пела о том, что посыпав соль ей на рану, враг втёр ее посильнее, и, в общем, теперь у нас с тобой проблемы, детка.

Мне бы ее проблемы.

Я отыскала в ящике зарядку и протянула ее дяде Валере. Он отчего-то никак не уходил. Стоял, мялся, поглядывал на мои художества.

– А ты, как сказать… срисовываешь откуда-то? Или из головы?

– Что? А, это… – Я покосилась на разноцветных лис, которые сплелись в гигантский клубок. – Из головы.

Он уважительно покивал.

– Вот ты молодец. А я, знаешь, в юности чертил хорошо. Рука была твердая, как этот… циркуль. Но чтобы придумать чего – это не. Что покажут, перечерчу. А сам не могу. А у тебя, получается, фантазия богатая!

Я опять пожала плечами. Чего тут богатого…

– Это, пойду, – вдруг смутился дядя Валера. – Не буду мешать художественному процессу.

Хлопнула входная дверь.

– Почему меня никто не встречает? – шутливо-капризным тоном крикнула мать из прихожей.

Дядя Валера вышел из моей комнаты.

Снаружи наступила тишина. У меня не было никакого желания здороваться с матерью, да и она, я уверена, не обрадовалась бы моей физиономии («Видеть не хочу твою подлую рожу!»). Так что я нацепила наушники и вернулась к своему занятию. За спиной что-то происходило, но вникать я не собиралась.

Меня сшибло с ног с такой силой, что наушники улетели под кровать. Мольберт, краски, все мои вещи – все смело визжащим вихрем.

– Стерва! – орала мать. («Посмотри, что ты натворила», – пела из-под кровати Тейлор Свифт). – Сучья твоя душа! («Ведь ты будешь расплачиваться за то, что сделала»). Накупила себе!.. Где деньги взяла? Где? Он, скажешь, тебе дал?

За ее спиной побледневший дядя Валера пытался что-то вставить. Глаза у него были такие же круглые, как у нашей психологини. До сих пор мать закатывала мне скандалы только в его отсутствие.

Бамц! – моя голова мотнулась в сторону. Бамц! – в другую. Как теннисный мячик, который отбивают две ракетки. У моей матери отличная подача!

– Лариса, ты что!

Дядя Валера схватил мать за локти.

– Спелся с этой воровкой! – взвизгнула она. – Ты еще куда лезешь!

Она понесла какой-то грязный вздор про украденные у нее деньги, про дорогие краски, про змею, пригретую на груди….

– Дядя Валера, мы с вами одна шайка, значит! – Я не могла удержать кривой ухмылки.

Мать кинулась бы на меня, если бы он ее не удержал.

– Все, хорош! – рявкнул он. – Очумела ты, Лариса! Что у тебя за… – Он глянул на меня и проглотил ругательство: – … в башке! Ты иди промой ее хлоркой, что ли, и ершиком туалетным прочисти! С тебя станется заяву накатать! Слышь, чего говорю? – Он встряхнул ее за локти. – Зону топтать, говорю, не хочется ни за что ни про что!

– Что ты, Валера, какую зону… – залепетала мать.

Он брезгливо выпустил ее, будто стряхнул с рук липкую гадость.

– Со своими тараканами сама разбирайся. А меня не втягивай.

Он шмыгнул, посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но только махнул рукой.

Собрался с невероятной скоростью, оделся и исчез. В коридоре мелькнула напоследок его оплывшая фигура с сумкой в одной руке и с гирей – в другой. Он, оказывается, вполне мог ее поднимать и даже тащить.

Мать села на стул. Уронила руки на колени. Кажется, всхлипнула.

Мне стало ее жалко.

– Да вернется он, – грубовато сказала я. – Ма, ну ты чего…

– Собирайся.

– Что?

– Собирай вещи, – сухо повторила она. Никаких слез в ее голосе и в помине не было. – Выметайся. ПОШЛА ВОН!

Я вскочила, натянула первое, что попалось под руку, – старое утепленное трико, валявшееся в шкафу еще с зимней физкультуры… Свитер какой-то детский, тесный… Куртку…

В прихожей замешкалась, ища ключи.

Мать вышла за мной, сняла их с крючка и сунула в карман.

– Они тебе больше не понадобятся. Не возвращайся.

Я попятилась. Чуть не споткнулась на верхней ступеньке лестницы. Дверь не хлобыстнула с размаху перед моим лицом, а мягко закрылась, и это лучше всего остального убедило меня в том, что мать говорила серьезно.

Я очень скоро продрогла в своем трико и осенней куртке. Когда переходила дорогу, нога сорвалась в лужу у бордюра. Ботинок мгновенно промок.

– Что ты брызгаешься, как бегемот, – неприязненно сказала какая-то женщина. – Смотреть надо куда идешь!

Куда я иду…

А куда я иду?

Я встала посреди проезжей части, развернулась и пошла обратно, не обращая внимания на злые автомобильные гудки. Фары, огни, реклама, фары… Теперь я утонула в луже другой ногой. В обоих ботинках хлюпала мартовская вода.

Что меня ждет?

Возвращаться некуда.

Попытаться переночевать у друзей? Меня пустят на одну-две ночи, но что дальше?

Я не сдам экзамены.

Я – никто.

На столбе белело объявление: телефон психологической помощи. «ЗВОНИ, ЕСЛИ БОЛЬНО». Я потянулась к сотовому, но вспомнила школьную психологиню и засмеялась вслух.

Бабуленька, мы и правда хорошо посидели. Но я, кажется, засиделась. Пора и честь знать, как ты любила говорить, съев две дюжины масленичных блинов у соседки.

Мысли мои текли как будто вне меня, пока я шла, не разбирая дороги. Тело, которое я тащила через лужи, через мокрый холодный воздух, через темноту, – мое собственное тело мне хотелось снять, как чулок, и отбросить в сторону. В нем было плохо.

Самое простое – под машину. Но жалко водителя. А если у него дети на заднем сиденье?

Подумав о детях, я остановилась, будто натолкнувшись на препятствие. Меня обругали сзади коровой и пихнули в плечо.

Веревки у меня нет.

Как и денег на таблетки.

Да и могут откачать. Нет, нужно наверняка.

Мост. Высокий. Крымский – идеально. Хорошо, что у меня с собой проездной – там от метро два шага.

Меня охватила спокойная уверенность. Я наконец-то понимала, кто я, куда я иду и зачем. Я иду к мосту. Там будет сначала высоко и ветер, потом больно, а потом – все.

Я сунула руку в карман, проверяя, точно ли захватила проездной, и наткнулась на смятую бумажку. Сотенная купюра! О, и еще одна! Дядя Валера гонял меня вчера за пивом, а я не вернула сдачу.

Я вдруг ужасно обрадовалась этим двумстам рублям. Порадую себя напоследок! Кажется, заключенные в Америке сами выбирают себе ужин перед казнью…

Напротив светились большие окна «Макдональдса». Я могу взять картошку, куриные кусочки, и еще останется на маленькую колу. Или не хватит?

Я еще соображала, смогу ли заказать все, что хочу, а ноги уже несли меня к кафе.

Внутри почти не было клиентов, только две семейные пары с детьми хохотали за большим столом. Я взяла свой заказ и забилась к окну. Господи, как же я замерзла! В последнюю минуту мне хватило ума заменить колу на чай. Я жевала, смотрела в окно и ни о чем не думала. В голове была пустота.

На дорожке показалась мужская фигура. Человек прошел мимо меня, остановился, вернулся обратно. Я таращилась сквозь него, пока он не щелкнул по разделявшей нас преграде. Я вздрогнула, будто меня разбудили, и уставилась на Ясногородского.

Он пошевелил губами за стеклом, улыбнулся, махнул в сторону входа.

Через десять секунд Леонид Андреевич возник передо мной.

– Уф! Ну и погода! – Он, смеясь, дергал молнию на куртке. – Прости, Дина, ты кого-то ждешь? Или я могу составить тебе компанию на пять минут?

Я посмотрела на него. Ясногородский вдруг перестал улыбаться, оставил молнию в покое и сел напротив.

– Ай-яй-яй, – медленно сказал он, подавшись вперед и вглядываясь в меня.

Я молчала.

– Рассказывай.

Мой кусочек курицы размокал в соусе.

– Дина, что случилось?

– Все в порядке, – выдавила я.

Мне нужно было, чтобы он ушел. У меня стыла курица. Пусть уходит. У меня все в порядке.

Он покачал головой и сказал с жалостью:

– Мышонок, мышонок…

Мышонок – бабулино слово. Она называла меня так, пока годам к восьми я не выросла в рыбоньку.

Где моя бабуля?

Я зарыдала так, что мужчина, который нес свой заказ к столу, вздрогнул и уронил поднос. Картошка рассыпалась по полу, и чей-то ребенок вдруг тоже взвыл, заревел во все горло, а за ним подхватил и второй.

– Ужин доешь в другой раз, Дина, – решительно сказал наш режиссер. – Пойдем.

Какое там «пойдем»! Я в тот момент была не Дина Владимировна, учащаяся одиннадцатого класса, а воздушный шарик, который наполнили соленой водой. Когда в резиновый надутый бок ткнули иголкой, вода хлынула во все стороны, а шарик и вовсе лопнул. Осталась от него жалкая резиновая тряпочка.

Леонид Андреевич все-таки вывел меня из кафе. Я шаталась, икала и всхлипывала. У него в руках откуда-то оказался снег, и холодное шершавое прикосновение привело меня в чувство. Ясногородский умывал меня снегом до тех пор, пока я не замотала головой. Тогда он протянул мне носовой платок размером с павловопосадскую шаль.

– Пойдем в какое-нибудь другое заведение, Дина. Это у юношества желудки луженые, а в моем возрасте к фастфуду следует относиться с осторожностью.

В кафе я в двух словах рассказала ему, что произошло.

О мосте, конечно, ни слова.

– И что же ты планируешь делать? – поинтересовался Ясногородский.

Я пожала плечами и пробормотала что-то о знакомой, у которой вроде как есть свободная хата…

– Ну вот что, – решительно сказал он, вставая, – пойдем, нужно привести тебя в порядок.

У меня не было сил ни на возражения, ни на расспросы. Мы ехали в такси, обходили под дождем невысокий дом, затем поднялись по лестнице в квартиру, и там, в узком длинном темном коридоре, где нас никто не встречал, я внезапно испугалась до липкого пота. Где мы? Зачем он меня сюда привез?

– Заколдованное место, ей-богу, – сердито сказал за моей спиной Ясногородский. – Миллион раз здесь бывал, а запомнить, где выключатель, не в силах. – Он посветил вокруг экраном телефона. – Дина, проходи в комнату. Не пугайся, если наткнешься на кошку, она добрейшей души человек, даром что с хвостом…

Я стояла в промокших носках, обхватив себя за плечи, и вздрогнула, когда наконец-то зажегся свет.

Вокруг была старая комната. Не такая, как у бабушек-пенсионерок, где помутневшая польская «стенка», трухлявый диван и телевизор под салфеточкой, а просторная, с круглым столом под низко свисающей лампой и высоченными, под потолок, шкафами, забитыми книгами.

– Рина, мы приехали! – негромко позвал Ясногородский.

Откуда-то возникла высокая худая старуха в длинном черном халате и очках на шнурке.

– Леня, ради бога, я сплю, – сонно сказала она. – Устраивайтесь сами. Урсула, девочка, ты где?

С подоконника бесшумно слетела дымчатая серая кошка, метнулась в ноги хозяйке. Старуха благосклонно кивнула и исчезла.

– Октябрина Львовна – моя давняя подруга, – сказал Ясногородский, озабоченно выдвигая ящики комода. – Утром познакомитесь. Я оставлю тебя здесь, а дальше решим, что делать.

– Здесь?

Он выложил на стул стопку белья.

– Кухня – направо, туалет и ванная комната – за ней. Вода долго нагревается, но если набраться терпения, можно получить горячий душ. Твой телефон заряжен?

– Что?

– Если мать будет звонить, ты должна быть на связи.

– Кажется, да… – Я растерянно взглянула на маленький потрескавшийся экран. – Да. Три из четырех.

– Хорошо. Пойдем. – Ясногородский распахнул дверь, прятавшуюся между книжными шкафами. – Вот твое временное пристанище. Если кошка будет проситься, гони ее в шею, иначе она горшки с подоконников посшибает, я ее знаю. Завтра позвоню около десяти, а теперь мне нужно бежать. Дина, все устроится! Спи, утро вечера мудренее.

Затасканная поговорка прозвучала серьезно, весомо, будто до него никто ее никогда не произносил.

Леонид Андреевич кивнул с улыбкой, ободряюще дрогнул бровью и исчез.

В комнате была постель – широкая, на четырех кованых ножках, будто перенесенная прямиком из одного из тех спектаклей, которые мы ставили, – но я постелила себе на узкой тахте под окном. Из щелей дуло. Пятнадцать минут спустя в дверь поскреблась кошка; я открыла, начисто позабыв о наставлениях Ясногородского, и она ловко умостилась между мною и стеной, впитала своим горячим длинным тельцем все сквозняки. И правда, добрейшей души… Мне наконец-то стало тепло, и, не додумав мысль до конца, я провалилась в сон.

Мать так и не позвонила. Ясногородский заявил, что мы можем доставить ей массу неприятностей, если я захочу… Но я не хотела. Меня начинало тошнить, стоило представить, как я возвращаюсь в нашу квартиру.

Леонид Андреевич понимающе кивнул.

– Тогда давай устроим так. Рине требуется, как бы это назвать, компаньонка. Она, как видишь, человек немолодой, одинокий… Сиделка стоит денег, лишних средств у нее нет, но если бы ты согласилась пожить у нее…

Я слушала в недоумении. Получалось, что я окажу Октябрине Львовне и лично ему неоценимую услугу, если останусь в ее квартире хотя бы до лета.

– Я уже говорил, она мой давний друг и очень мне дорога…

– Леонид Андреевич, вы шутите, что ли? – довольно невежливо перебила я. – Подобрали меня как бездомного щенка, отмыли от блох, а сами такие: спасибо, что согласился конуру посторожить!

Ясногородский рассмеялся. Погладил перстень, который постоянно носил на безымянном пальце, перехватил мой взгляд. Меня завораживала смена оттенков в кристалле.

– Это александрит, – сказал он. – Главный хамелеон среди кристаллов. Ну что, будем считать, что мы договорились? И – нет, Дина, ты не бездомный щенок. Ты большая ценность. Намного ценнее этого перстня.

Тогда я решила, что Леонид Андреевич иронизирует. В его тоне постоянно сквозила легкая насмешка – то ли над собой, то ли над собеседником, не разберешь. Но вообще-то у меня были нехорошие предчувствия насчет нашего дальнейшего общения.

Я ведь не была совсем уж дурой. Если взрослый мужчина вдруг кинулся со всех ног устраивать судьбу знакомой школьницы, это что-нибудь да значит.

Ничего хорошего, вот что.

Тем более Ясногородский сразу взял быка за рога: заявил, что будет навещать нас каждый день, потому у него на меня есть виды. Я про себя решила: пока что обитаю у старушенции, но кручу головой по сторонам и изо всех сил подыскиваю запасной аэродром. Как только режиссер в первый раз распустит руки – двину ему в челюсть и свалю. Нашелся умник… Виды!

Мне было страшно и немного противно.

Однако день шел за днем, а наше общение с Ясногородским совершенно не походило на то, что я себе напридумывала.

Он появлялся каждый день, выпивал на кухне с Октябриной чашку кофе, болтал – я слышала, как она смеялась дребезжащим смехом, словно тонкая фарфоровая чашка тряслась на блюдечке, – а потом звал меня:

– Дина Владимировна, нас ждут великие дела!

Это означало, что надо брать учебники и тащиться к нему за круглый стол, под лампу на длинном витом шнуре.

Сперва я сопротивлялась. Я ныла. Я едва не плакала, совершенно искренне:

– Леонид Андреевич, ну зачем мне эта учеба, я ничего не понимаю, клянусь, мне это все не нужно!

Но он был терпелив и настойчив.

– Дина, твоя задача – получить аттестат. Обучают вас из рук вон плохо, однако это не причина ставить на самой себе крест. И без тебя найдутся желающие.

Прежде я не задумывалась, что наши учителя преподают нам… как-то не так. Ясногородский на скорую руку проэкзаменовал меня и выяснил, что по геометрии, физике и химии я не знаю половины пройденных тем.

– Будем наверстывать, – спокойно сказал он. – Прямо сейчас и начнем.

Я изумленно уставилась на него:

– Вы со мной будете заниматься? По всем предметам?

– Леонид Андреевич – специалист широкого профиля, – продребезжала Октябрина, шаркая мимо нас в свою комнату.

Как выяснилось, она не шутила.

Ясногородский проходил со мной заново программу за одиннадцатый, а местами и за десятый класс, латая дыры в моих знаниях. Иногда его брови начинали озадаченно шевелиться, и он говорил:

– Здесь, Дина, мне нужно сначала разобраться самому.

И я получала передышку. На целых пятнадцать минут! Разобравшись, Ясногородский удовлетворенно шевелил бровями и объявлял: «Труба зовет!»

Час за часом, день за днем. Я не верила, что за два с половиной месяца способна нагнать программу. Ясногородский пожимал плечами:

– От тебя кто-то требует поступления в МГУ? Запомни: перфекционизм вреден для пищеварения. От него бывает изжога.

В школе никто не знал, что я переехала. Я написала матери сообщение, что со мной все в порядке, живу у подруги. Она не ответила.

Дважды в неделю Ясногородский заезжал за мной, и мы отправлялись «побеседовать».

Это действительно были беседы. Леонид Андреевич приводил меня в картинную галерею или в музей, а затем мы обсуждали увиденное.

Поначалу я ожидала, что это будет скука смертная. Но после первого же похода твердо знала: если бы Ясногородский решил приобщить школьников к тайнам жизни многоножек, я бы сидела в первом ряду.

Как же интересно он рассказывал! Начнет о какой-нибудь картине, потом перейдет к самому художнику, доберется до его семьи, друзей – и опомниться не успеешь, как слушаешь лекцию о предпосылках французской революции. Запоминалось намертво!

И знаете что?

Со мной ни один человек столько не разговаривал за всю мою жизнь. Никто. Ни взрослый, ни ровесник.

А еще он меня слушал. В его присутствии я не становилась ни умнее, ни образованнее. Но я не боялась ляпнуть глупость или признаться, что я чего-то не читала (а не читала я почти ничего). Леонид Андреевич ронял: «Динка, тебе мог бы понравиться Мариенгоф», – и я по возвращении кидалась скачивать «Циников» и «Роман без вранья».

Первое время я съеживалась, когда он оказывался слишком близко: жутко боялась, что сейчас он положит руку мне на коленку, как тот толстяк, который меня подвозил, – и на этом все закончится. Но Ясногородского мои колени интересовали, кажется, не больше, чем Октябринины. Однажды я поймала себя на том, что чувствую себя задетой его безразличием, и вдруг расхохоталась: господи, вот же я дура! С того дня внутри лопнул какой-то канат, державший меня стянутой в уродливом неестественном положении. Я выпрямилась.

Мы много говорили о жизни. О его жизни – но как-то так получалось, что и о моей тоже.

Однажды он спросил:

– Дина, что ты хочешь?

– Ну-у, – протянула я, – хочу высыпаться каждый день, ездить на такси и айфон. Можно даже и не последний, на фига мне последний, мне понтоваться не перед кем.

Ясногородский грустно улыбнулся.

– Прачка говорит: если бы я была графиней, я бы стирала только на себя.

Я не поняла. О чем ему и сообщила с обидой.

– Мечты надо развивать, Дина. Как и все остальное. Скудные мечты – это дверь, закрытая перед твоим носом. Учись мечтать с размахом.

Его слова меня задели. «Скудные!» А у самого-то какие? Но когда он ушел, я попыталась представить, что я хочу. Взяла кошку, села на диван. Напряглась.

Ничего не лезло в голову. Я смогла выжать из себя только: «Пусть меня в «Бургер Кинге» кормят бесплатно по первому моему желанию!»

И приуныла. Какая же это мечта… Уж лучше заработать столько, чтобы не считать серьезной тратой стоимость обеда в «Бургер Кинге».

Пыжилась я, пыжилась и наконец так устала, что уснула с кошкой в обнимку. Во сне Ясногородский снова допытывался: «О чем ты мечтаешь?»

И у меня само собой вырвалось: «Чтобы меня кто-нибудь любил!» Ясногородский исчез, и я оказалась в нашей квартире. А там никого нет, и комнаты пустые, как ракушка, в которой шумит несуществующее море. Я стою посреди кухни и понимаю, что нас никогда и не было. Ни меня, ни мамы. Никого.

Проснулась в слезах. Даже уши у кошки намокли.

До Ясногородского у меня была понятная картина будущего. Худо-бедно заканчиваешь школу, выходишь замуж, рожаешь детей… Все как у всех. Если повезет, муж не будет пить, играть и распускать руки. Мать твердила как заведенная: любой мужик годится, лишь бы не наркоман и не алкаш. Кажется, первый раз она осчастливила меня этой мудростью, когда я ходила в подготовительную группу детского сада.

За пунктом «дети» в моей картине воображаемой судьбы начиналась ровная полоса грязно-бурого цвета. Как борозда из-под выкопанной по осени картошки.

Мать жила такой жизнью, подруги матери жили такой жизнью… Вокруг нас был огромный мир, но мы каким-то образом законсервировались в своей маленькой жестяной банке. И не заметили, как протухли.

Конечно, я видела, что бывает иначе, – в фильмах или пьесах, которые мы ставили в театральной студии. Но в глубине души не сомневалась, что все эти истории – не настоящие. Придуманные. Чтобы отвлекать таких, как мы, от самих себя. Что-то вроде добрых сказочек для Золушек – чтобы им легче работалось при тусклом свете огарка.

Леонид Андреевич не то чтобы вытащил меня на солнце… Скорее, дал мне легонько по лбу, и с головы у меня свалился жестяной шлем – та самая консервная банка.

Иногда рыцарю не нужно целовать принцессу, чтобы спасти. Достаточно вывести ее из вонючей пещеры, чтобы она не думала, будто весь мир – это драконье дерьмо.

К концу июня я была свободна.

Я сдала экзамены – лучше, чем большинство моих одноклассников.

Двадцать третьего марта мне исполнилось восемнадцать, но мы с Леонидом Андреевичем договорились отпраздновать, когда все закончится, и вот сидели за столиком под цветущими липами на бульваре.

– Точно не пойдешь на выпускной? – Ясногородский отпил кофе.

– В гробу я видала эти рожи!

– Тогда давай поговорим о том, что ты будешь делать дальше.

– Ну, баллы у меня неплохие, я могу пройти… – начала я.

Леонид Андреевич коротко взмахнул рукой, и я осеклась.

– Три месяца назад я говорил тебе, что ты должна учиться, – неторопливо сказал он. – Теперь я скажу: учиться можно по-разному. Институт для этого не обязателен.

– Но как же…

– Послушай, Динка, – он наклонился через стол ко мне, не замечая, что жилеткой задевает макушку пирожного с кремом. – Когда наша студия еще была жива, неужели ты была согласна довольствоваться второстепенными ролями? Тебе никогда не хотелось сыграть главную?

– Ну, хотела. А толку-то! Ни кожи, ни рожи, ни таланта.

– Ни кожи, ни рожи, ни таланта… – со странной улыбкой повторил он. – А вот тут, Дина, ты очень и очень ошибаешься. Я берусь тебе это доказать.

– Как? У вас, кстати, жилетка в креме.

– И правда… От этих лимонных корзиночек одно расстройство. Что ты сказала?

– Я спросила – как доказать?

Он опять улыбнулся и стал похож на джокера из карточной колоды, которую по вечерам раскладывала Октябрина.

– Ты мне доверяешь, Дина?

Теперь настал мой черед смеяться. Ясногородский удовлетворенно кивнул.

– Тогда твое обучение продолжится. А сегодня отдых! И еще по одной лимонной корзинке!

На следующий день Ясногородский повез меня в торговый центр и придирчиво выбрал мне одежду. Вещи были неброские, но одна только футболка стоила половину зарплаты моей матери. У меня рвались с языка десятки вопросов, однако я придерживала их до поры до времени.

Самую большую брешь в бюджете Леонида Андреевича пробила обувь.

– Кроссовки не могут столько стоить! – шипела я. – К тому же они мне не нравятся! Подошва толще кирпича!

– Они, Дина, должны нравиться вовсе не тебе, – отвечал тот, подавая мне ложечку. – Примерь. Вот эти отличные!

Наконец наши пакеты были пристроены в багажник такси. Но этим дело не закончилось.

– На Беговую, пожалуйста, – попросил Ясногородский водителя.

– А там-то что?

Я устала и проголодалась. У меня за десять лет не набралось бы столько вещей, сколько мы купили за три часа.

– Увидишь.

Там оказался магазин с амуницией для верховой езды. Я совсем перестала понимать, что мы делаем, и с молчаливым терпением позволяла себя крутить, измерять, затягивать на мне тугую обувь, куцые курточки и штаны в обтяжку, которые делали меня похожей на игрушечного солдатика. Под конец мы приобрели краги – что-то вроде перчаток для ног: кожаные, мягкие, ласково облегающие икру. Краги мне понравились.

– Вот теперь можно и пообедать! – Ясногородский выглядел очень довольным. – Да, чуть не забыл. Твое новое средство связи. – Он вытащил, как фокусник из рукава, твердую белую коробку.

– …Что ж, Дина, твой выход. Если ты хотела исполнить главную роль, можешь считать, она сама свалилась тебе в руки.

– А кого я играю?

– Пятнадцатилетнюю девушку.

– Ой!

– Именно так. Единственную дочь состоятельных родителей. Однако если ты захочешь выдумать старшего брата, не стану возражать. В подробности накопления капитала не будем вдаваться, тебе нужно лишь запомнить, что у отца есть гражданство Великобритании, а вы с матерью вскоре его получите.

– Где мы живем? – Я начала включаться в игру. – На Рублевке?

Ясногородский поморщился.

– Нет, лучше в Раздорах. Там у вас загородный дом, а квартира – на Фрунзенской набережной. Учишься ты в гимназии Примакова. Найди о ней в сети все, что сможешь, как и о поселке, и запомни детали: цвет стен в коридорах и кабинетах, особенности школьной формы, имена учителей…

– …количество ступенек… – подхватила я.

– Ступеньки оставь Шерлоку Холмсу. Это, так сказать, внешняя сторона. Теперь внутренняя…

За один вечер мы с ним успели побывать в Испании, Италии и на горнолыжных курортах Австрии, не слишком, однако, увлекаясь, – маман строго относилась к моей учебе и не позволяла пропускать занятия. Я училась разбираться в марках одежды, знала, где в Москве самые дорогие бутики, запоминала, какие машины стоят в гараже у отца.

– Ты не золотая молодежь, и не пытайся ею прикидываться, – учил Леонид Андреевич. – До того, чтобы жить в Акулинино, вашей семье очень и очень далеко.

– Каком еще Акулинино?

– Неважно. Расскажи мне, чем ты увлекаешься. И кстати – как тебя зовут?

Звали меня скромно: Полиной. Я любила петь – с этим оказалось проще всего, так как, по словам Ясногородского, голос у меня имелся, – фанатела от Шона Мендеса («Он тааааакой сладкий!»), и, как ни странно, рэперов: решив не выдумывать лишнего, я уверенно назвала Басту с Бумбоксом, которых мы слушали с моим бывшим парнем. Полина тащилась от аниме и корейских дорам, писала в закрытой группе фанфики по «Наруто», выкладывала в Инстаграме комиксы собственного сочинения (я за пятнадцать минут изобразила на двух листах короткую серию, и Ясногородский уважительно кивнул). Ее кумиром был Бэнкси (о нем Леонид Андреевич мне подробно рассказывал).

– Да ты ниспровергательница основ!

– Только если это хорошо оплачивается, – скромно возразила я.

Рядом засмеялась Октябрина Львовна.

– Леня, твоя протеже далеко пойдет!

Редкий комплимент от старухи. Мы с ней существовали в параллельных пространствах, несмотря на то что делили одну квартиру. Она ни разу не высказала недовольства моим присутствием, и за эти месяцы я так и не смогла определить, как она ко мне относится. Леонид Андреевич говорил, что у нее ужасная близорукость. Возможно, когда я сидела не двигаясь, она меня просто не замечала.

С Ясногородским у них были какие-то свои дела. Октябрина всю жизнь проработала в театре, она постоянно сыпала в разговорах известными именами, но без оттенка панибратства или самодовольства, а скорее, с деловитостью повара, перечисляющего необходимые ингредиенты для блюда. Несколько раз в неделю она куда-то уходила, завернувшись в длинное черное пальто с богатым лисьим воротником и попшикав на бедную лису духами с запахом болгарского розового масла. Она была из тех людей, которые не выглядят таинственными, но иногда вы ловите себя на мысли, что даже о кассирше в «Карусели» знаете больше, чем о них.

– Не забывай, что ты ребенок, и, как всякий ребенок, перенимаешь манеры родителей, – учил Ясногородский. – Тебе в голову не придет взять сумку с экипировкой, потому что для этого существует водитель. В твоем случае – он же и охранник, что составляет предмет твоего огорчения, так как показывает, что вы экономите. Ты привыкла к тому, что большинство людей вокруг тебя – обслуживающий персонал. Запомни: твоя история тебя не выдаст, даже если ты ошибешься в деталях. Но тебя могут выдать повадки. Заучить марки машин и названия отелей – дело нехитрое, куда сложнее общаться с официантом так, словно тебя с трех лет таскали по самым знаменитым ресторанам Москвы. Кстати, по каким?

Я откинулась на спинку стула, прищурилась и лениво перечислила пять заведений, которые особенно любила воображаемая мать. Подумала – и присовокупила к ним те два, которые нравились нам с отцом.

– Интонация хорошая, – одобрил Ясногородский.

Этот был тот же Леонид Андреевич – и в то же время неуловимо отличающийся. По-прежнему мягкий и добрый. Но в его голосе время от времени прорезались новые требовательные ноты. Мне это даже нравилось. Мною опять руководили, и пугающая взрослая жизнь – с самостоятельными решениями, с необходимостью вписываться в новые сообщества, опять что-то искать и кому-то доказывать, будто я что-то из себя представляю, – отодвигалась на неопределенный срок.

Засада была в мелочах.

Мне вручили две – две! – пластиковых карты. И портмоне. Я-то всегда таскала наличку в кармане и, как выяснилось, не умела пользоваться банкоматом.

Или вот расческа. Ерунда же! Но Леонид Андреевич положил мне в рюкзак странного ежа с блестящей золотой спинкой. Ежа неудобно было держать, я морщилась и роняла его.

– Привыкай, – строго сказал он. – Айфон освой сегодня же. Клавиши быстрого доступа, плейлист… кстати, возьми наушники.

– Потеряю же! – взвыла я в ужасе, рассматривая изящные белые закорючки.

– Дина! Ты не можешь бояться что-то потерять, разорвать или испачкать! Это не статусная вещь для тебя, не предмет гордости, а удобный гаджет, только и всего. Потеряешь – родители купят новые. Запомни: ты лишена доброй половины своих нынешних страхов. Кстати, завтра тебя отвезут на первый спектакль.

Отвезут?

Две недели спустя

– Смотрите, кто пришел! Полина, опаздываешь!

– Привет, Полин!

– Привет, Злата! Привет, Мария-Тереза!

Я достала из шкафчика свой шлем и краем глаза заметила, как девчонки, хихикая и вытягивая губки, делают селфи перед зеркалом. Скоро настанет очередь бедных лошадок. Хотя приветствовалось, если мы самостоятельно чистили и седлали коней, многие брезговали этим заниматься. «Фу, они грязные! Фу, они страшные!» Вообще-то за конями тут был такой уход, что позавидуешь! Зверюги лоснились, как малосольная сельдь, шерсть у них сияла и переливалась.

Как не поселфиться с конягой! Одно движение пальца – и картинка летит в Инстаграм. Дзынь! Дзынь! – посыпались лайки и комменты, точно монетки на поднос.

– Артур лайкнул! Написал, что я богическая!

– Фигическая!

– Иди ты!

– Себяшку! Полин, давай к нам!

Щелчок! Три прелестных мордашки и страдальческий глаз коня.

– Я богическая!

– Девушки, занимаемся! Полина, ты сегодня на Монахе.

Первое задание Ясногородского я выполнила с блеском. Прошло всего две недели, а меня уже звали в гости и к Злате, и к Кристине, и к Яромире, и к Марии-Терезе.

Я бы хотела сказать, что все эти богатенькие куколки оказались самыми обычными девчонками, как те, с которыми я училась в школе. Однако это было не так. Может быть, беззаботность наложила на них одинаковый отпечаток, может быть, налет высокомерия, но я их иногда путала, что удивительно – ведь они столько усилий прикладывали к тому, чтобы выделяться и быть ни на кого не похожими. Они были до смешного самодовольны для таких юных девушек и неприкрыто грубы. Грубость сквозила во всем: в обращении с конюхами, с тренерами, с собственными водителями.

Когда я рассказала об этом Леониду Андреевичу, Октябрина заметила, что во мне говорит классовая зависть.

– Картина маслом, – проскрипела она, – пролетарий и горстка сытых буржуа.

– Если ты продолжишь смотреть на них с осуждением, тебе будет труднее вписаться в их компанию, – предупредил Ясногородский.

Но я вовсе не смотрела на них с осуждением. Просто они были скучные, скучные и одинаковые, как желуди, – вот и все.

И еще боялись лошадей. Зато очень нравились себе в полной экипировке.

Я-то считала, что мне не составит труда найти общий язык с соплюхами на три года младше! Но все оказалось сложнее. Пришлось самой учиться издавать такие сигналы, чтобы они считывались как речь. Недостаточно было уметь составлять слова в осмысленные предложения, если я хотела сойти среди них за свою.

Почти неосознанно я стала подражать их капризным интонациям, тягучим голосам. Ясногородский считал, что мне нужно подчеркивать свою заинтересованность, но я поступила наоборот: держалась независимо, хоть и приветливо. После тренировок, ожидая водителя, постоянно рисовала в альбоме – и приманка сработала. «А что ты делаешь?» «Ты художница?» В них вспыхнула искра интереса.

Оставалось лишь раздуть из нее стойкий огонек.

Однажды ко мне подошла мать Яромиры, высокая блондинка с таким коротким носом, словно она шла путем любопытной Варвары и доигралась. К этому времени я уже могла определить, у кого из местных мамаш общие пластические хирурги.

– Привет! Меня зовут Ника. Пойдем, выпьем кофе.

Мы поднялись на второй этаж, расположились на диванчике, и Ника принялась бомбардировать меня вопросами.

Она и не скрывала, что это смотрины. «Ты извини, но сама понимаешь, кого попало в дом пускать нельзя». В ней сочетались прямолинейные ухватки деревенской бабы и противная жеманность. Я смотрела на нее во все глаза, не забывая играть свою роль. Люди, подобные Нике, отчего-то всегда уверены в своем праве задавать любые вопросы.

Курю ли я?

Встречаюсь ли я с мальчиком?

Есть ли у меня серьезные увлечения?

А серьезные заболевания?

О, разумеется, она спрашивает лишь затем, чтобы если со мной случится приступ чего-нибудь страшного, они могли бы предупредить врачей!

Как же! Эта холеная стерва беспокоилась, чтобы я не принесла в их дом какую-нибудь заразу. У нее на лбу все было написано, и мне стало смешно. Она разве что в зубы мне не заглянула.

Но в итоге осталась довольна.

– Какая воспитанная девочка! – восхитилась Ника, не стесняясь меня. – Не то, что ты, Яромира!

Невоспитанная Яромира злобно показала матери средний палец.

В тот же день мой «шофер» привез меня к ним домой.

Откуда взялся шофер и как его звали по-настоящему, я понятия не имела. Просто в один прекрасный день у подъезда возник черный «Ауди», за рулем которого сидел черноволосый бледный мужчина в костюме, с красивым и при этом странно невыразительным лицом. Он отвез меня в клуб верховой езды. Вернее, нас: Ясногородский, вполоборота с переднего сиденья, давал мне последние наставления. Леонид Андреевич записал меня на занятия, трогательно беспокоясь, не укусит ли лошадь «его доченьку». В общем, пожилой хлопотливый папаша. Его выход был коротким, экспрессивным, и зрители остались в восторге.

Жаль, он не дал мне поближе рассмотреть мой паспорт. Я успела только увидеть имя: «Полина Сергеевна Осипова» и отметить, что фотография на редкость неудачная – по ней меня и не узнать.

Я должна была называть шофера Степаном. Он таскал мою сумку, распахивал для меня двери и встречал после занятий. От него пахло кремом для обуви. Степан был не слишком болтлив. Я разве что канкан не станцевала, чтобы разговорить его, но он даже глазом не моргнул. Что-то скользкое чувствовалось в нем. У меня на такие вещи нюх! Повращаетесь с мое в высшем обществе среди мелкой шпаны, гопоты и торчков, еще и не то почувствуете.

И конечно, он был из этих… из сидельцев.

После «собеседования» с Никой я осталась ночевать у Яромиры. Меня официально представили всему семейству как «подругу нашей девочки».

Ее отец был похож на бобра. С портретов на стенах («Папино гинекологическое древо», – небрежно сообщила Яромира) смотрели представительные бобры мужского и женского пола, запечатленные в средневековых костюмах. Среди картин лениво бродила голоногая Ника, время от времени задевая их плечом. Бобры с грохотом падали, отец Ярославы начинал орать, а мы врубали погромче Джастина Бибера в ее комнате и красили друг друга косметикой от Шанель.

Дом у них был забит барахлом. На черта, скажите, нужно планировать гостиную в сто квадратных метров, а потом загромождать ее так, чтобы шагу нельзя было ступить, не споткнувшись о журнальный столик! Комнаты обставляла сама Ника. Она училась на дизайнера по интерьерам в Италии у какого-то хмыря с внешностью армянского мясника, который сам жил – об этом она сообщала с придыханием – в обыкновенном лодочном сарае! Я подумала, что у нас полстраны живет в сараях, можно было и не тащиться в такую даль. Но промолчала.

Меня приглашали и другие девочки. Со мной им явно было интереснее, чем со своими реальными ровесницами. Обмануть взрослых, притворяясь в восемнадцать лет пятнадцатилетней, оказалось легче, чем их собственных детей. Девчонки чувствовали, что я опытнее, чем кажусь.

Октябрина называла мои поездки: «Визит к золотым унитазам». Она была не так далека от истины. Унитазов из золота я, положим, не наблюдала, но меня ошеломляла легкость, с которой эти люди тратили огромные деньги на ерунду.

Знаете, что поразило меня сильнее всего? Кухня в доме Марии-Терезы. Она была напичкана техникой, как космический корабль. Повсюду, куда ни бросишь взгляд, сверкали хромированные и стеклянные панели. Каждый раз, заходя туда, я чувствовала, что перенеслась в будущее лет эдак на сто.

Эти приборы умели все. Взбивать, запекать, обжаривать, томить, варить, самостоятельно выбирать рецепты и готовить блюда к нужному часу. Они разве что на рынок не ходили, да и то не поручусь.

А самое невероятное заключалось в том, что семья Марии-Терезы лопала с утра до вечера пиццу да пересушенные роллы из ближайшего ресторана. На их кухне можно было накормить английскую королеву! На нее потратили не меньше миллиона! А хозяева жалели стольник на чаевые разносчику пиццы.

Леонид Андреевич очень интересовался моими успехами. По вечерам он спрашивал, как дела у моих недонуворишей, и внимательно выслушивал отчет. Я запоминала расположение комнат, время возвращения домочадцев, цифры кода, который набирали мои подружки, а если не видела цифр, то модель охранной системы. Ясногородский шутил, что готовит из меня шпионку.

Так прошло полтора месяца. Я научилась седлать и чистить лошадей, но верхом по-прежнему ездила как куль с навозом. По-моему, Леонид Андреевич просто зря выкидывал на меня деньги.

А потом все закончилось.

Яромира приехала в клуб зареванная. Их обокрали.

Воры знали, когда дом будет пуст; они отключили сигнализацию, взломали сейф и вынесли наличные.

– А еще… ы-ы-ы!.. еще фотока-а-а-амеры папины!

Я вспомнила, что у ее отца коллекция дорогущих фотоаппаратов – одних только «Леек» штук семь. Об их стоимости меня, как и обо всем остальном, просветил Ясногородский.

– И ноуты, – продолжала убиваться Яромира. – Что же мы теперь будем де-е-елать?

Я мысленно пожала плечами. Было бы о чем рыдать! Их семейство не слишком обеднеет. Бобр накупит себе новых «Леек», Яромире завтра же принесут новый ноутбук. Правда, выяснилось, что рыдает она, потому что в одном из тех, что украли, были не стерты какие-то таинственные и чрезвычайно важные «фотки», которые не должны попасть к чужим людям. «Иначе меня будут шантажи-и-ировать!»

Знала я, что там за фотки. С голыми сиськами дрыгалась перед камерой, вот и весь компромат.

Мне показалось, в глубине души моя подружка даже получает удовольствие от происходящего. Ее все жалели! Сочувствовали наперебой! Она могла собрать все сливки с роли страдалицы, на деле совершенно ничего не потеряв.

У Октябрины меня ждал Ясногородский. Он устроился в кресле, а рядом на столе на книжке Мольера «Тартюф, или Обманщик» лежала толстая пачка купюр.

Леонид Андреевич встал, поцеловал мне руку, ужасно меня этим смутив: прежде он ничего подобного не делал.

– Твоя доля. – Он придвинул ко мне Мольера с деньгами. – Ты великолепно поработала, Дина.

Только в этот момент я и прозрела. Так вот чем я на самом деле занималась в клубе верховой езды!

Вы считаете меня идиоткой? Но у меня действительно не возникало ни вопросов, ни подозрений, до того удобно и легко оказалось плыть по течению чужой воли. Единственное, чего я хотела, – заслужить похвалу Леонида Андреевича, и на это были брошены все мои силы. Если тебя хвалят – значит, тебя любят. Обо всем остальном я попросту не задумывалась.

– Ты беспокоишься о своей подруге? Поверь, она не пострадала. Для них эти деньги – капля в море, через месяц они об этом уже и не вспомнят. Не забудь принять во внимание объемы, которыми ворует ее папаша… – Ясногородский выразительно шевельнул бровью.

Я вспомнила Нику с ее откровенными смотринами и передернула плечами:

– Никакая она мне не подруга!

Он, похоже, обрадовался.

– Замечательно, что ты так на это смотришь! Дина, ты – мой маленький гений. На тебе все держалось, и ты справилась блестяще.

Его похвала обрадовала меня в тысячу раз больше, чем деньги (а я в жизни не держала в руках такую сумму). Я бы даже согласилась отдать их Ясногородскому – все равно живу на всем готовом! – лишь бы он по-прежнему называл меня своим маленьким гением.

– Вы же меня одевали… – наконец промямлила я, пытаясь вернуть Мольера с его грузом на место. – Платили за мои занятия… Я не заслужила…

Ясногородский строго сдвинул брови.

– Дина! Ты заслужила каждый рубль! И не вздумай говорить, что ты чего-то там недостойна. Твоя работа была безупречна. Ты действительно великая актриса, моя дорогая. Меня восхищает твоя естественность, и то, как легко ты импровизировала, и твоя способность вжиться в роль! Эти дур… девочки на тебя молиться были готовы!

У меня запылали щеки.

– Октябрина! – позвал он. – Мы непременно должны отметить Динин дебют!

Старуха принесла бутыль с крепчайшей настойкой на грецких орехах. Я мгновенно опьянела и остаток вечера помню, как во сне. Кошка грелась у меня на коленях, Октябрина вещала своим хорошо поставленным голосом, а Ясногородский под светом торшера улыбался, как добрый божок и, кажется, даже излучал сияние.

– Очень умный человек сказал: «Когда встречаются двое, один с опытом, второй с деньгами, то тот, кто с деньгами, уходит с опытом, а тот, кто с опытом, уходит с деньгами».

Я чувствовала себя счастливой и спокойной, впервые в жизни. У меня наконец-то был дом, из которого никто не гнал. Меня любили. Обо мне заботились. Когда в машине у Степана звучало «Радио семь», я больше не проваливалась в воображаемую жизнь. Образ, согревавший меня, – несуществующий отец с фикусом и собакой – растаял: в нем больше не было нужды. Мне и так было тепло.

Глава 8

Динка

Ясногородский назвал наше предприятие авантюрной комедией.

Это действительно было весело!

Вскоре я поняла, что в нашем спектакле хватает актеров помимо меня. Но только я одна была на виду. Остальные двигались за декорациями, точно деревья в Бирнамском лесу (да, в школе мы ухитрялись ставить даже «Макбета»). Они появлялись в последнем акте. Одним из них был Степан, и думаю, он и возглавлял свою команду. Где Леонид Андреевич отыскал его? Я предпочитала этого не знать.

Школу верховой езды сменил гольф-клуб. Затем была балетная студия, где выяснилось, что у меня великолепная растяжка; а я-то всю жизнь была убеждена, что садиться на поперечный или продольный шпагат – самое естественное дело для любой девчонки.

Потом Ясногородский отыскал еще одну школу верховой езды. Отчего-то состоятельные родители очень любили пристраивать туда своих отпрысков! В большом теннисе мне не слишком повезло, там играли всерьез и увлеченно, им было не до трепа со случайными подружками. А вот в «Школе юных леди» было раздолье! Столько скучающих бездельниц я еще нигде не встречала. За главную у них оказалась тетка с манерами бандерши и внешностью прожженной аферистки. Ей разве что золотых зубов не хватало! У меня в голове не укладывалось, как мамаши могли доверить эстетическое воспитание своих отпрысков такому чуду-юду, но Ясногородский только посмеялся надо мной.

– С этими людьми чем грубее, тем эффективнее, Дина. Они уверены, что дурят всегда кого-то другого, глупого, никчемного и не знающего жизни, а уж они-то ее, разумеется, изучили со всех сторон! Идеальный клиент для мошенника – тот, который убежден, что его нипочем не обмануть. Самодовольство пагубно. Читай О. Генри, в «Благородном жулике» все разжевано.

И я читала О. Генри.

Меня беспокоило, что рано или поздно хлебные места, с которых мы собирали крошки на пропитание, закончатся. Но Леонид Андреевич успокоил меня:

– С твоими способностями мы всегда найдем, чем заняться. Не думай об этом. Лучше трать деньги с радостью.

Легко сказать!

На что?

Я покупала самые дорогие материалы для рисования, но, по совести сказать, работа с обрезками картона доставляла мне ничуть не меньшее удовольствие. Леониду Андреевичу не очень нравилась моя умеренность. «Молодая девушка должна уметь жить широко и со вкусом!»

В конце концов, чтобы успокоить его, я придумала, будто коплю на квартиру. Ясногородский обрадовался.

В декабре на меня что-то нашло. Какое-то безумие, не иначе. Я стала постоянно думать о матери – скучает ли она по мне? Переживает ли? Ей ведь по-прежнему ничего не было обо мне известно. Я воображала, как она терзается, как ходит по квартире из угла в угол (хотя это было совершенно не ее в характере, скорее она устроилась бы за кухонным столом и тяжело, долго накачивалась дешевым портвейном). Мне казалось, она посылает запросы во Вселенную, а я их слышу. «Дина, где ты? Ответь, Дина!»

И всякое подобное слезовыжимательное.

Это я сейчас такая умная. А тогда я действительно проревела пару ночей, вслушиваясь в ее далекий зовущий голос. Октябрина по утрам так внимательно разглядывала меня, что я засомневалась в ее плохом зрении.

Самое смешное, что вовсе не нужно было надрываться и орать в ноосферу, пытаясь докричаться до потерянной дочери. Достаточно было набрать телефонный номер, который у меня не менялся все это время, или написать смс.

Но я придумывала десятки причин, почему матери было трудно это сделать. У нее украли сотовый, а мои контакты были только там! Она мучается, потому что обидела меня! Ее гложет чувство вины, и она твердит себе, что без нее мне лучше! Кто-то рассказал ей, что я вышла замуж и уехала в Новую Зеландию!

В декабре, перед Новым годом, я решилась. Взяла толстенькую пачку денег, только что выданную Ясногородским в честь завершения очередной авантюрной комедии, и притащилась к нашей квартире.

Руки у меня так тряслись, что я попала по кнопке звонка лишь с третьего раза.

Открыл дядя Валера.

Несколько секунд хмуро смотрел на меня, не узнавая, и вдруг заулыбался:

– Ты глянь, кто вернулся!

Он как-то постарел за эти десять месяцев. Щеки обвисли, и теперь он был похож не на ленивого кота, а на старого игрушечного леопарда с вытершейся шерстью.

– Здравствуйте, дядя Валера!

Он отодвинулся, собираясь впустить меня, и тут за его спиной показалась мать. Она точно так же, как он, некоторое время глядела на меня, не узнавая, но когда я уже открыла рот, чтобы выпалить: «Мама, это же я», она равнодушно спросила:

– Чего надо?

Я опешила, а мать продолжала:

– Денег пришла клянчить?

Верхняя губа у нее вздернулась в презрительной гримасе. Но самое главное – она стояла за дядей Валерой, как бы подпирая его сзади – маленький гранитный булыжник, не дающий рассыпаться почти раскрошившемуся валуну, – стояла сзади и перегораживала вход в квартиру. Дверной проем был заполнен дядей Валерой, и он не смел отступить, будто боялся, что его укусит змея.

Я засуетилась. Достала пачку денег. Сунула матери в руки, не глядя.

Она приняла их спокойно, равнодушно, словно я вышла за хлебом пять минут назад и вот вернулась с батоном.

Дядя Валера при виде пятитысячных мигом очнулся.

– Дин, может, того, голодная? – прогудел он. – Поужинать сообразим…

– После шести есть вредно, – жестко сказала мать. – Пускай фигуру побережет.

Она сделала неуловимое движение, и дверь закрылась. Последнее, что я увидела, – виноватые, как у собаки, глаза дяди Валеры.

Почему-то, спускаясь по лестнице, я думала не о матери, а о том, протирает ли он свою гирю или она так и пылится посреди комнаты – день за днем, день за днем.

В феврале я устроилась «подружкой» в очередное богатенькое семейство.

К тому времени эти люди мне изрядно осточертели. Большинство родителей не запоминало моего имени и не узнало бы меня, вздумай я сменить прическу. Я была для них одной из многих, развлекавшей их ребенка.

В каком-то смысле все они казались мне ненастоящими. Как Энджи и Крис из телевизора. Раз за разом я попадала в чужие пьесы, двигалась среди актеров, подыгрывала им, бросала реплики, ни на секунду не забывая, что вскоре уйду за кулисы в реальную жизнь.

Ясногородский повысил мой статус до «партнера». Конечно, это была не более чем шутка, но я каждый раз расцветала, слыша ее. На моих доходах «партнерство» не отразилось, но это и не имело значения.

Второго февраля любящий отец привез пятнадцатилетнюю Кристину в студию современных танцев. Студия, как объяснил мне по дороге Ясногородский, была не из простых: ее открыла известная балерина, прима, чье красивое лицо смотрело на вас с рекламных плакатов, из телевизора и с первых полос газет, освещающих жизнь звезд. Наша звезда светила всем путникам, но особенно выделяла платежеспособных.

– Что продает студия? – спросил Леонид Андреевич и сам себе ответил: – Чувство причастности к великому. Балетом там и не пахнет, разумеется, и у них хватает совести или, может быть, осторожности не называть себя «Балетной школой».

– Почему осторожности?

– Заклюют. Прошу тебя, не переусердствуй с занятиями – партию в «Жизели» тебе все равно не станцевать, для этого нужно было начинать на двенадцать лет раньше.

Он намекал на тот случай, когда я в азарте теннисного матча рванула к мячу, грохнулась и потянула лодыжку. Две недели пришлось хромать, и за это время девчонка, которую я наметила своей целью, сменила клуб и растворилась бесследно.

– Буду танцевать как Буратино, – пообещала я.

Но выяснилось, что вакансия Буратино занята.

Длиннорукая и длинноногая девчонка, словно собранная из палочек-веточек, вызывала смешки у всей нашей группы. Она не обижалась: растягивала в улыбке широкий лягушачий рот, отвешивала шутливый поклон, и крутые черные кудряшки падали на лицо. Волосы у нас должны были быть убраны в пучок – мы все-таки кое в чем косили под балетных, – но ее пучки постоянно рассыпались, резинки лопались, а шпильки вылетали, точно пущенные из рогатки.

Выворотности у нее не было никакой. Как и прогресса. Но занималась она неутомимо, с удовольствием, повторяя, что если долго мучиться, все получится, и преподавательницы старательно отводили от нее взгляды, а иногда даже находили в себе силы похвалить.

Заезжал за ней не водитель, а отец: налысо бритый здоровяк с глазами-щелочками, приплюснутым носом и толстыми складками красной кожи, лежавшей на загривке, как тесто.

Я провела предварительный отсев кандидатур. Первыми были выкинуты те, кто жил в квартирах. Ясногородский предпочитал загородные коттеджи.

Затем настала очередь девчонок, с которыми трудно подружиться.

Напоследок я вычеркнула тех, о ком сложно было собрать информацию. Скрытные мышки, шушукающиеся с себе подобными. У них не выяснить, кем работает любимый папочка и сколько месяцев в году они проводят на курортах Коста-Брава.

Как-то само получилось, что осталась только Лиза Гурьева – та самая буратинка.

Они жили в поселке на берегу Грачевки. Как по мне, хуже места не придумаешь: в двух шагах МКАД, а от реки никакого толку – и не искупаться, и не полюбоваться. Да и лес вокруг условный. Но Леонид Андреевич, услышав название поселка, уважительно пошевелил бровями.

Дом был большой, светлый, безалаберный и шумный. В день знакомства мне показалось, будто в нем обитают не четыре, а сто сорок четыре человека. Младший брат Лизы, шестилетний Тимофей, осваивал музыкальные инструменты; он изображал человека-оркестр и играл на укулеле, флейте и свистелке. Лысый папа раз в пять минут хлопал дверью и громко требовал тишины, а затем мама хлопала дверью и требовала, чтобы папа перестал требовать тишины.

По диванам ходила черно-белая кошка Ушанка.

– Это ее папа так назвал, – пояснила Лиза. – Сказал, что если она будет игнорировать лоток, имя станет ее судьбой.

Кроме кошки, к Гурьевым в разное время прибились три дворняжки: Масяня, Джуля и Волчок. У Масяни не хватало задней ноги, у Джули – ушей, а Волчок то ли родился без хвоста, то ли потерял его в боях. Лизина мама говорила про них: «Парад инвалидов», а Лизин папа – что из троих ни на что не годных псов можно было бы собрать одну нормальную собаку.

Членом семьи считался также робот-пылесос по кличке Веник. Его ругали за плохо вычищенный пол и жалели, когда он не мог найти выход из комнаты.

– Дурик ты слепошарый, – ласково говорила мама Лизы, Марина, вынося его на руках.

Гурьев-старший, сам того не зная, чуть было не загнал меня в ловушку. За первым совместным ужином стал расспрашивать о моей семье, а я так отвыкла от искреннего интереса к себе, что забыла, о чем собиралась врать. Смутилась, покраснела, уронила ложку… Мямлила что-то, как дура! Еще минута – и меня раскусили бы, но Марина перевела разговор на другое.

При более тесном знакомстве Борис Иванович оказался вовсе не надутым индюком, каким я увидела его вначале. Он любил подурачиться с Тимофеем и Лизой, катался с ними на роликовых коньках и время от времени брал нас троих в охапку, чтобы отвезти смотреть какой-нибудь удивительный московский дом. Не знаю, что там удивительного, – дома как дома, но мне нравилось потом сидеть с ними в кафе, лопать мороженое и смеяться над всякой чепухой.

Марину он обожал. Впервые я видела, чтобы взрослый мужчина так смотрел на свою жену. У нее были такие же черные мелкие кудряшки, как у Лизы, длинный нос и большой рот. И при этом она была настоящая красавица! Не знаю, как так получается: рассматриваешь человека по частям – жаба жабой, а сложишь все вместе – и глаз не отвести.

Домработницей у них трудилась кривоногая боевая тетка невнятного возраста, злючая, ругачая и проворная как бес. Гурьевых эта ведьма нещадно гоняла, если они попадались ей на пути, пока она ползала с тряпкой. Никаких швабр не признавала, мыла по старинке, руками, и отмывала до блеска, скрипа и прозрачности. Веника считала своим личным врагом. По-моему, даже Борис Иванович ее побаивался. Марина говорила, что домработница досталась им в наследство, и у них были сложные и малопонятные ритуалы: как поздороваться, где оставить зарплату, сколько налить «в честь праздничка», а налить надо было обязательно, да и вообще, кажется, тетка бухала будь здоров.

Меня она страшно невзлюбила. При Гурьевых здоровалась сквозь зубы, без них молча испепеляла лютым взглядом. Я внутренне ежилась, но внешне старательно играла роль примерной девочки.

Но если не считать домработницы, у Гурьевых мне было весело. Хоть это и не такое веселье, к которому я привыкла.

Представьте себе: они играли в настольные игры! Все вместе, вчетвером! Когда я впервые это увидела, решила, что они совсем свихнулись от безделья. Взрослые люди – а расставляют по нарисованному морю разноцветные кораблики.

Но тут мне сообщили, что мой кораблик – синий, и пришлось включаться в эту дребедень и изображать заинтересованность.

А через пятнадцать минут я уже топила чужие парусники, швырялась золотыми слитками и проклинала злую пиратскую судьбу, когда выпадала отмена хода.

В столовой у Гурьевых напротив двери висела картина. Год назад, увидев ее, я бы сказала: мазня мазней. Но беседы с Ясногородским не прошли даром, и я кое-что понимала про импрессионизм.

Это был потрет молодой женщины в короткой черной шубке. Голову ее закрывал цветастый платок. Женщина улыбалась, и куда бы ты ни перемещался по комнате, ее живой веселый взгляд следовал за тобой. Другие картины, а их у Гурьевых хватало, не так мне нравились, как эта, и иногда я прибегала к ней просто чтобы поздороваться. Однажды это заметила Марина. Я смутилась, а она как будто обрадовалась.

У Ясногородского в конце зимы случились какие-то дела, он стал редко появляться, а когда приходил к Октябрине, выглядел озабоченным. Я пыталась расспросить его. Леонид Андреевич шутливо уклонялся от ответа, но однажды уставился на меня как-то странно, по-совиному, и вдруг спросил, что я думаю об Эстонии.

Столица у нее город Таллинн, отвечаю. Две эл, две эн.

Он засмеялся. А не хотелось бы тебе, говорит, побывать там?

Вот дурацкий вопрос! Мне везде хотелось бы побывать. Я же от Москвы не отъезжала дальше, чем на сотню километров.

Ясногородский, услышав это, кивнул, словно что-то такое себе надумал, потрепал меня по подбородку, как котенка, и вскоре ушел.

Из-за того, что он был постоянно занят, я застряла у Лизы почти на два месяца. С любой другой семьей этот срок показался бы мне вечностью, а моя работа – каторгой. Но только не с Гурьевыми.

Не знаю, как объяснить… Марина и Борис Иванович как будто вообще не делали разницы между мною и своими детьми. То есть поначалу-то, конечно, делали. Они приглядывались ко мне. Но в отличие от всех остальных толстосумов, которых я обрабатывала, в их взглядах не было подозрительности покупателя, опасающегося, что ему подсунут негодный товар.

Помню, как я обрадовалась, когда Борис Иванович отчитал нас с Лизой. Мы и правда вели себя как дурочки: накупили тюбиков с краской для волос – синей, зеленой, розовой, фиолетовой – и выкрасили Тимофею всю голову в разноцветные перья, будто попугайчику. Сам-то он был в восторге! Но потом оказалась, что эта чертова краска пачкается. Тима перемазал шапку, свитер, подушку и даже по дивану поелозил своей дивной радужной башкой. В общем, было за что нас бранить.

Но все время, пока Борис Иванович выговаривал нам, я цвела как майская роза. Нас ругают! Не Лизу, а нас обеих! Как будто мы – равные.

С Лизой тоже вышло странно. Как-то одна стерва в балетной школе начала над ней подшучивать, и я вдруг неожиданно для себя окрысилась на нее так, что она чуть в пачку не наложила. А ведь до этого я вела там себя со всеми приветливо и мило. Что на меня нашло? Пес его знает. Я взбесилась и даже губу прикусила. Лиза потом смотрела на меня с испугом и все совала свой дурацкий носовой платок. В конце концов я и на нее рявкнула: «Да в задницу твою сопливую тряпку!» «Кому?» – с готовностью спросила Лиза. Повисла пауза – а потом мы с ней начали ржать как полоумные.

После этого случая смешки над Лизой поутихли.

Она писала стихи. Я ни черта не понимаю в поэзии, поэтому не могу сказать, хорошие они были или плохие, но слушать мне нравилось. И рифма «любовь-кровь» в них вроде бы не встречалась. В этих стихах вообще не было ни слова о любви, и слава богу!

Некоторые из них были ужасно смешные! Например, про старушку, которую все считали добренькой, потому что она вязала гольфы и дарила соседям, но по ночам эти гольфы заползали к ним в постель и душили их во сне, если старушка была чем-то недовольна. Звучит жутковато, но это был и вправду уморительный стих.

А еще про девочку Кузю, которая носила в валенке топор, про монаха, который подружился с бобром и обратил бобра в христианство, и прочая веселая чепуха.

Стихи стихами, но с Лизой мы иногда говорили о неожиданно серьезных вещах. О том, зачем мы живем. Существует ли судьба. Кем нам хотелось бы стать и почему. Раньше я о таком разговаривала только с Ясногородским и всегда с налетом иронии. А Лиза не боялась быть серьезной и уязвимой.

И ее брат мне нравился. Смешной доброжелательный бутуз, спокойный и совершенно не обидчивый. Бывают такие малыши – чуть что, сразу надуваются и в рев. Тимофей, если уж решал обидеться, не ревел, а кряхтел, как медвежонок.

Мы с ним здорово поладили. Я не то чтобы особо чадолюбивая… Но малявки – они как Лизин стишок про бабушку с носками: и смешные, и нелепые, и неожиданные. Им всегда есть чем тебя удивить.

В общем, нам было здорово вместе.

А двадцать восьмого марта Лиза не пришла на тренировку. Я позвонила и услышала в трубке всхлипы и тоненький голосок: «Приезжай скорее!»

Когда я вошла в дом, меня поразили два обстоятельства. Вокруг царил ужасный бардак. Воры словно за что-то мстили этому дому. Горшки с цветами – Марина очень любила цветы – сброшены с подоконников, вокруг них рассыпана земля, из которой торчат сломанные стебельки. У стульев вспорота обивка. Посуда разбита.

Вторым, что меня испугало, был необычный звук – как будто где-то рядом хлопала крыльями птица, негромко вскрикивая. Я огляделась, всерьез ожидая увидеть крупного попугая или сову.

– Кристина! – На меня с двух сторон налетели Лиза и Тимофей, стиснули меня так, что перехватило дыхание. – Нас обворовали!

Я перестала дышать – теперь уже от ужаса. Я сама рассказала Ясногородскому, что в этот четверг у Лизы в музыкалке отчетный концерт, на который собирается вся семья, а домработница отпросилась съездить к родне.

– У нас полиция весь день была! – закричал Тима.

– Никого они не найдут! – всхлипнула Лиза.

– А собаки как же? – глупо спросила я. – Разве они не подняли тревогу?

Лиза молча махнула рукой и вытерла слезы.

Ничего страшного, сказала я себе, эта семья нисколько не отличается от предыдущих, у них столько денег, что они могут купить себе заново все, что потребуется. Но меня беспокоила птица. К хлопкам прибавились глуховатые удары, будто она раз за разом натыкалась на стены.

Слепая сова?

Я подняла указательный палец, перебивая Лизу, сквозь слезы перечислявшую, что у них украли.

– Подожди! Что это такое?

Она заревела еще горше и убежала, а за ней и Тимофей.

Я пошла на хлопанье. Оно доносилось из столовой, и, приоткрыв дверь, я остолбенела.

Марина сидела на стуле, скрючившись, закрыв лицо руками, и из горла у нее вырывался этот нечеловеческий звук, не похожий ни на плач, ни на рыдания. Меня пригвоздило к месту. Она вдруг выпрямилась и ударилась лбом об стол, словно кто-то положил ей руку на затылок и резко нажал, – раз, другой, третий.

Откуда-то прибежал очень бледный Гурьев-старший, схватил жену, прижал к себе крепко, как ребенка.

– Врач скоро приедет, пойдем, мой милый, надо полежать, пойдем, все найдется, дай только время…

Он не увел, а, скорее, уволок ее из комнаты.

Мне стало тяжко и жутко. Я села на пол и стала смотреть на пустой прямоугольник, оставшийся на месте картины. Ну да, Ясногородский просил меня незаметно сфотографировать, что развешано у Гурьевых по стенам.

Не знаю, сколько я там проторчала. Борис Иванович неслышно подошел, опустился рядом со мной.

– Все бы ничего, – сказал он, помолчав. – Но вот с портретом…

– Что – с портретом? – осторожно спросила я.

– С портретом беда. – Он пощелкал пальцами и, кажется, только теперь понял, с кем разговаривает. – Почему ты тут сидишь? Где Лиза?

– Что с портретом? – настойчиво повторила я.

Борис Иванович удивленно взглянул на меня. Под умными, навыкате, как у бульдога, глазами набрякли мешки.

– Я был уверен, что Лиза рассказала тебе. Марина – сирота, мать погибла, когда ей было шесть лет. Ее взяли на воспитание дальние родственники…

– А отец?

– Нет, отца не было. Через несколько лет у людей, с которыми жила Марина, сгорел дом и вместе с ним весь архив фотографий… Потрет Нины Владимировны сохранился по счастливой случайности, его накануне отдали в багетную мастерскую, чтобы поменять раму.

Я начала понимать.

– Марина долго не верила в ее смерть, придумывала, что мама осталась жива, но вынуждена скрываться… Рисовала остров, где мама живет в компании животных, как Айболит, и лечит их, а они за это приносят ей еду…

Я знаю, хотела я сказать ему, я свою потеряла в семнадцать, хотя на самом деле, наверное, раньше, просто я была слишком глупая, чтобы это осознать, и слишком сильно ее любила.

Под рукой оказалось что-то мягкое. Ушанка терлась о мои колени, переступала коротенькими ножками.

– А где собаки? – спросила я.

– У Марины. Обложили ее в постели, как грелки. Обычно мы их не пускаем…

– С одного раза не избалуются, – сказала я.

– Ну, ничего. – Борис Иванович встал и протянул мне руку. – Рано впадать в отчаяние, да и вовсе не надо туда впадать, пусть оно как-нибудь самостоятельно существует, без нас. А надо лететь мимо, как космический корабль мимо черной дыры. У меня к тебе просьба: организуй Лизу с Тимкой на какую-нибудь осмысленную деятельность, а? Что-то такое, что займет руки и мозги. Уборка, может?

Я помотала головой.

– Лучше мы что-нибудь приготовим.

– Отличная мысль! Спасибо, Кристина.

– У тебя на щеках красные пятна, будто осы покусали, – озабоченно сказала Лиза, когда мы сунули в печь тестяную лепешку. Я убедила ее и брата, что их маме может помочь «что-нибудь вкусненькое». Они не спросили, отчего бы не заказать доставку пиццы, а покорно принялись за стряпню.

– Это от духовки, из-за жара, – соврала я.

Отчасти это все-таки было правдой. Мне казалось, будто меня сунули за стеклянную дверцу, и я медленно расползаюсь, корчусь, вспухаю пузырями.

Впервые я увидела, как отвратительно то, что мы творили вместе с Ясногородским. Этот оскверненный дом, в котором мне так нравилось бывать, и задыхающаяся женщина, и пустое место на стене, безжизненный серый прямоугольник, когда-то бывший окном в тот мир, где мама была живая и веселая, в серебристой шубе и ярком платке…

Мы разбили окно. Украли чужую память.

Гурьевы были – люди. Живые люди. Не актеры в спектакле, изображающие роскошную жизнь, не статисты, необходимые лишь для того, чтобы оттенять наши с Ясногородским талант и дерзость. Все, что я проворачивала до этого, было не понарошку, а всерьез.

Когда я вошла в квартиру, Леонид Андреевич уже был там. Сидел в кресле, закинув ногу на ногу, довольный как кот. Перстень с александритом испускал зеленоватые лучи. В полутьме комнаты казалось, что и глаза его сияют зеленым.

Я вдруг подумала, что не знаю, какого цвета у него глаза. Никогда не вглядывалась.

– Дина, лови!

Пачка купюр перелетела через комнату.

Я схватила ее непроизвольно и сразу отшвырнула в угол.

– Что такое? – нахмурился Ясногородский.

– Зачем вы взяли картину?

– Что? Какую картину?

– Зачем вы взяли картину и почему не предупредили меня? – Голос у меня дрожал от злости. – Вы раньше всегда предупреждали! Я даже не успела подготовиться!

Он встал, явно огорченный, развел руками:

– Но ты всегда подготовлена, сокровище мое. Я был уверен, что тебе давно уже не нужно дополнительно настраиваться. Прости! Почему тебя это так сильно задело? – Его брови озабоченно сдвинулись в длинную мохнатую гусеницу. – Тебя заподозрили? Ты дала им повод считать тебя замешанной в краже?

В дверном проеме возник тощий длинный силуэт. Октябрина стояла молча, рассматривая нас.

– Им больно! – крикнула я, пытаясь в двух словах передать Ясногородскому, что именно я поняла сегодня.

Мохнатая гусеница недоуменно вздыбила спину.

Я постаралась взять себя в руки. В конце концов, он сам меня этому учил.

Для начала подняла деньги. Интуиция подсказывала, что Ясногородского сильно задел мой поступок. Судя по тому, что спина гусеницы выровнялась, я все сделала правильно.

Кошка взлетела на стол, уложила маленькую круглую голову на вытянутые лапки. Оставалось только позавидовать ее расслабленности.

– Им больно, – повторила я.

Леонид Андреевич вопросительно молчал.

– Они хорошие люди!

Прозвучало еще глупее. То огромное и страшное открытие, которое я совершила внутри себя, стало выглядеть пошлостью, стоило вытащить его на свет, под острые зеленые иглы холодного кристалла, – я физически чувствовала, как они покалывают меня. Так бывает после сна: драгоценная мысль, которую выносишь из моря, бережно зажав в руке, на берегу оказывается бессмысленной клешней дохлого краба.

– Что тебя беспокоит? – ласково спросил он.

Но в его голосе прозвучала и плохо скрытая снисходительность. Я буквально слышала его мысли: «Что привело ее в дурное расположение духа? Может быть, ПМС проявляется таким образом? Бедная девочка, надо найти для нее дельного врача…»

Я рассказала историю Гурьевых. О Марине Сергеевне, о ее муже, даже зачем-то упомянула об Ушанке. Кошка на столе шевельнула усами.

Ясногородский стоял, сложив руки на груди. Когда я закончила, он кивнул и вернулся в кресло.

– Я, кажется, понял, – медленно сказал он. – Эта семья тебе понравилась, и ты сделала вывод, к которому до тебя приходили многие: плохие люди заслуживают, чтобы с ними обходились плохо, а хорошие – нет.

– Дело не в этом!..

– Именно в этом. Прежде совесть тебя не мучила.

Он говорил спокойно, подчеркнуто хладнокровно. И мне стало не по себе – впервые за все время, что мы дружили.

Мы ведь дружили?

– Ладно, вы правы. – Я подняла руки, сдаваясь. – Вы всегда правы. Но мы должны вернуть картину. Пожалуйста! Умоляю вас! – Я чуть не бухнулась перед ним на колени. – Вы… мы… я должна все исправить! Вы же добрый, я знаю! Помогите мне!

Ясногородский удивленно вскинул брови.

– Дина, ты расстроена, – спокойно начал он. – Я бесконечно уважаю твои чувства, ты имеешь право злиться на нас, и в конце концов, если бы ты предупредила, что привязалась к своей новой подруге, мы бы свернули этот проект, не доведя его до логического завершения, можешь не сомневаться… Судя по твоему лицу, ты удивлена. Я сказал что-то, чего ты не знала? Твое спокойствие для меня в тысячу раз ценнее, чем содержимое их сейфов.

Меня окатило волной благодарности. Но в то же время я ощущала, что неким образом он выставил меня виноватой в том, как все повернулось. Признание Леонида Андреевича, его откровенность ничем ему не грозили: мы не могли повернуть время вспять, чтобы я поймала его на слове и заставила отменить проект.

И какой-то червячок точил меня, не давая до конца поверить в его искренность. Ведь он действительно не предупредил меня в этот раз…

Отчего же именно в этот?

Потому что нельзя было не заметить, до чего довольная и веселая я возвращалась из поездок к Гурьевым? Потому что впервые не жаловалась ему на то, с какими скучными типами приходится иметь дело?

Потому что в моей жизни появился кто-то, кроме него, кто был мне дорог?

– Леонид Андреевич, пожалуйста, давайте отдадим им портрет!

– И поставим под удар всю нашу команду? И тебя, и меня, и Степана с его ребятами? – Он пожал плечами. – Извини, я на это не пойду. Портрет имеет для семьи большую сентиментальную ценность, это вполне ясно… А для меня сентиментальную ценность имеют мои люди. Ты сделала ошибку, не предупредила меня заранее. Но почему за это должны расплачиваться другие?

Ага. Вот и прозвучало обвинение.

Я даже почувствовала себя увереннее. Все-таки мне удалось предугадать ход его мыслей!

– Какой такой удар, Леонид Андреевич? Вы запросто можете вернуть портрет, ничем не рискуя.

– Не могу, – возразил он. – К тому же вещи уже не у меня.

– Врёте!

Не знаю, как у меня это вырвалось. Ясногородский сверкнул глазами.

– Думай, что говоришь!

– Вещи у вас, – убежденно повторила я. Его реакция только утвердила меня в этой мысли. – Можно ночью выгрузить портрет возле их дома и уехать. Можно нанять человека, чтобы дотащил его, и он даже лиц наших не увидит! Да тысячу способов можно изобрести!

– И не использовать ни одного, – отрезал Ясногородский. – Я не буду потакать тебе в бредовой идее только из-за того, что ты чрезмерно расчувствовалась! Ах, детские воспоминания! Ах, сирота, потерявшая мать! Надо было переболеть диккенсовщиной вовремя, но ты не имела такой возможности, я сделаю на это скидку. Твой план опасен, что бы ты ни говорила, и я уверен, что это и тебе самой очевидно. Надеюсь, завтра тебе будет стыдно за этот разговор.

Леонид Андреевич тяжело вытолкнул себя из кресла.

Потом, когда у меня появилось много свободного времени, я часто размышляла: отчего он не согласился? Ведь возвращение портрета и в самом деле не потребовало бы каких-то сверхъестественных усилий.

Думаю, причина была в том, что Ясногородский ненавидел проигрывать. А это было поражение, как он считал, – поражение в борьбе за мою верность.

Кому я больше предана – ему, вложившему в меня столько сил, в буквальном смысле спасшему мою жизнь, или людям, с которыми я знакома всего два месяца?

Это был первый случай, когда я восстала против его власти. И Ясногородский не собирался так просто ее отдавать.

Но тогда я этого не понимала. Поэтому сделала шаг и встала у него на пути. Кошка приподняла морду, глядя на нас. Октябрина исчезла, я не заметила, когда это случилось.

– Ведете себя как… как вор! – бросила я в лицо Леониду Андреевичу. Меня трясло от злости, от стыда, от бессилия. – Вы столько нахапали… Вам до конца жизни должно хватить! Что вы вцепились в этот несчастный портрет как клещ? Наворованное отдавать неохота, а? Делиться впадлу? Дайте его мне!

Ясногородский, обучая меня, хорошенько поработал над моей речью. Он сам шутил, что из цветочницы делает леди, и прочитав по его настоянию Бернарда Шоу, я поняла, что он имел в виду. Я действительно говорила иначе, чем год назад. Но сейчас я забыла обо всем, что он в меня вкладывал. С губ у меня срывались такие выражения, что Ясногородский только страдальчески морщился.

– Мне ее отдайте! – Я уже наступала на него, теснила к стене. – Я вам заплачу! Вы же денег хотите? Нате, держите!

Метнувшись к столу, я схватила пачку и грубо сунула ему в руки.

– Отведите меня к картине! Ну же! Не стойте столбом! Хватит вести себя как обычный ворюга!

Вспыхнуло – и встал стеной густой мучительный звон.

В первую секунду я даже не поняла, что произошло. Только что я нападала на Леонида Андреевича – и вот уже сижу на полу возле стены. Левая щека страшно отяжелела, будто мне положили в рот чугунную гирю, а голова превратилась в пчелиный рой. Он жужжал и попытался разлететься, приходилось прикладывать колоссальные усилия, чтобы сдерживать его на месте. Наверное, поэтому я не сразу поняла, что орет мне в лицо, брызжа слюной, бывший режиссер нашего школьного театра.

– …только спасибо сказать! – ворвался наконец его голос в мое сознание. – У тебя нет ничего, ясно тебе? Не-ту! Это я тебя сделал! Кто ты такая, знаешь? Никто, Дина, никто! Бибабо! Перчаточная кукла, понимаешь? – Он выразительно пошевелил короткими пальцами у меня перед носом. – Ты бы сдохла под забором, буквально, без всяких метафор. У тебя хватает наглости что-то у меня требовать, обвинять меня и визжать как дворняжка, кусать руку, которая тебя кормит! Это и называется бесстыдство. Запиши новое слово в словарик, оно тебе пригодится еще неоднократно.

Ясногородский вытер вспотевший лоб. Волосы у него взмокли, прилипли к коже, как у пловца. Он тяжело поднялся. Перед моими глазами оказались две брючины, засалившиеся по нижнему подгибу. Почему человек, который имеет столько денег, не купит себе нормальных штанов?

Невозможно было не смотреть на эти лоснящиеся полосы.

Он понемногу успокаивался. Во всяком случае, пятерней передо мной больше не размахивал.

– Я тебя спас, дал тебе крышу над головой, дал работу, свободу, в конце концов! Ты была замученным мышонком, и посмотри на себя сейчас!

Я прижала ладонь к щеке. Горячо! Ощупав языком зубы, убедилась, что все целы. А такое ощущение, будто полный рот крови.

– Надо было держать тебя на голодном пайке, не давать рта открыть без моего разрешения… Каждая тля мнит себя бабочкой, стоит погладить ее по спинке! Определенно, никакого другого языка, кроме языка силы, вы не понимаете и не можете понимать, не то воспитание, генетика не та, в конце концов… Рано или поздно вылезает, в самый неподходящий момент, материал изначально негодный, сколько ни обманывайся… Будешь все равно брошен, предан, выкинут… И ноги об тебя вытрут, как об тряпку, даже хуже, поскольку от тряпки все-таки есть толк, а о твоей пользе позабудут, избирательная амнезия, давно известное явление…

Он взволнованно принялся ходить по комнате. Говорил он как будто сам с собой, однако я понимала, что все это для меня. Леонид Андреевич, кажется, мне жаловался на меня же…

Я медленно поднялась. Пчелы унялись, но гудение еще плыло в голове.

Ясногородский, наконец, остановился. Посмотрел на меня, насупился.

– Можешь попросить прощения, и мы сделаем вид, что этого разговора не было.

Это было щедрое предложение. Без дураков. Он протягивал руку помощи.

Я отняла ладонь от щеки.

– Отдайте мне портрет, Леонид Андреевич.

– А если нет? – Он иронически вскинул брови. – Бросишь меня, своего старого учителя?

– Я вас сдам.

Не знаю, как эти слова вырвались у меня, но едва произнеся их, я поняла, что это правда.

Ясногородский, побагровев, вскинул руку. Все ограничилось бы второй пощечиной, но, на мое несчастье, перстень провернулся на его пальце камнем внутрь.

Александрит рассек мне кожу на губе. Я вскрикнула от боли. Кровь потекла струйкой, пачкая свитер, джинсы, разлетаясь об пол темными каплями.

Леонид Андреевич ахнул.

– Господи, Дина!

Он выхватил носовой платок, прижал его к ранке.

– Запрокинь голову… Сядь, вот сюда, да… Садись, садись… Подожди, я сейчас. Октябрина! Где аптечка, боже ты мой, Октябрина?!

Старуха не отзывалась. Я сидела, запрокинув голову на спинку дивана, закрыв глаза. Неподалеку зашуршало, прозвенело, что-то упало – Ясногородский рылся в хозяйской аптечке. Раздались шаги.

– Давай его сюда… – Он забрал платок. – Потерпи…

Зашипела перекись.

– Ай!

– Ну все, все, еще чуть-чуть…

Губа распухала сильнее с каждой секундой. Леонид Андреевич так разволновался, что вместо чистой марлевой салфетки снова приложил к ней свой старый платок, весь пропитанный кровью. Мне даже стало немножко смешно: разбили физиономию, а суеты столько, будто ножом пырнули. Сразу видно человека, которого никогда не били!

– Боже мой, Дина, прости, прости, – сокрушенно бормотал Ясногородский. – Я старый дурак, вспылил, утратил человеческий облик… Пойми, ты мне безумно дорога. – Он уставился на кровь на платке, словно не понимал, что это такое. – Господи, какой я осел! Наговорил тебе всякой мерзости… Никогда себе не прощу. Дина, ты ведь знаешь, у меня без тебя ничего не получилось бы, ты прекрасная девушка, одаренная, умная, способная… мне с тобой безумно повезло… Ты не кукла, а воин, настоящий маленький самурай – знаешь, кто такие были самураи?

Он все говорил и говорил, чуть не плача, когда взгляд его падал на мое лицо; он сбегал на кухню, принес пакет замороженной брусники, бережно прикладывал ягоды к моему лицу и, когда я морщилась, страдальчески морщился тоже. Он заставил меня проглотить какие-то горькие таблетки, он твердил, что его понесло, что он, идиот, во всем виноват, и мы непременно сделаем все как я хочу, только мне нужно поспать, а ему, похоже, выпить… и попросить кого-нибудь набить ему морду.

Я смотрела на него. Постаревший, несчастный, съежившийся… Даже его брови перестали двигаться и застыли вместе с лицом в трагической маске.

– Бросьте, Леонид Андреевич, – тихо сказала я. – Это я виновата.

– Прекрати!

– Нет, правда. Я вас спровоцировала…

Он рассердился.

– Не смей повторять вредные глупости! Не верю, что тебе самой пришло это в голову! «Провоцировала»!

Здесь он был прав. Так говорила мать, когда ее охватывало желание провести со мной разъяснительную работу по следам, так сказать, воспитательной.

– Я все равно наговорила вам ужасное…

Он бережно укрыл меня пледом, подоткнул со всех сторон.

– Дина, это я перед тобой виноват. Я тебя очень, очень люблю.

У меня потекли слезы. Больше всего мне хотелось уткнуться в него и просить прощения, толком не знаю, за что, но только чтобы он простил меня и все стало хорошо, как раньше, до того, как мы обворовали Гурьевых.

– Обещаю тебе, завтра мы все решим. – Леонид Андреевич погладил меня по голове. – Ты устала, поспи… – Он подсунул мне под голову подушку. – Так удобно?

Я кивнула. От потрясений сегодняшнего дня глаза у меня слипались.

Щелкнул выключатель, свет в комнате погас. Грузные шаги, скрип двери – и стало тихо.

На диван ко мне запрыгнула кошка.

– М-р-р!

– Привет, Усики, – прошептала я. Мне никогда не нравилось называть ее Урсулой. Урсула – жестокая ведьма из «Русалочки».

«Добрейшей души человек, даром что с хвостом», – сказал о кошке Ясногородский.

Я гладила ее и думала, что мы ничего не сможем вернуть назад. Все сломалось. «Безвозвратно», – выразился бы Леонид Андреевич. В приступе раскаяния он наобещал бог знает что, но завтра опомнится, нагромоздит еще десять причин, почему мы не сможем возвратить портрет, одну другой убедительнее; он матерый волк, который играет со щенком, но в любую минуту может прихлопнуть его одной лапой.

Странное состояние охватило меня. Веки отяжелели, голову вдавило в подушку. Тело мое вело себя как пьяное, и если бы я встала, повалилась бы на пол, не сделав и шага. Но с мозгами все было в полном порядке.

«Мне придется выбирать между Ясногородским и Гурьевыми». Вот о чем я думала. Леонид Андреевич уверен, что к завтрашнему утру я остыну, не буду так настойчива… До меня дойдет, что мое желание – просто блажь. «Сентиментальный порыв» (я услышала, как он произносит это с сочувственным пониманием).

Он не отдаст картину.

А без нее мне никак нельзя.

Лежа в темноте, поглаживая кошку, я обдумывала, что мне предстоит сделать: хладнокровно, с полным осознанием последствий. Завтра я встану в девять утра, выпью стакан теплой воды натощак, как приучал меня Леонид Андреевич, и отправлюсь в прокуратуру, чтобы написать заявление. План такой: я сдаю Ясногородского, выкладываю адреса всех семей, которые мы окучили с лета, и в обмен на информацию прохожу по делу только свидетелем.

Получится ли у меня заключить сделку?

Или такое возможно только в кино?

«Вот завтра и выясним», – сказала я. Не получится свидетелем? Да и черт с вами! В любом случае пора было это заканчивать.

«Я готова ко всему».

С этой мыслью я заснула.

Если вы читали криминальную хронику за март-апрель две тысячи шестнадцатого, то знаете, что было дальше.

«ЛЖЕШКОЛЬНИЦА!» «ВОРОВКА НА ДОВЕРИИ ИСПОЛЬЗОВАЛА ДЕТЕЙ!»

Утром меня разбудил громкий стук. Колошматили так, что едва не вышибли дверь. Октябрина открыла, а в следующую минуту я уже лежала на полу лицом вниз, с выкрученными руками, и люди в форме топали, словно пытались достучаться до соседей снизу, и понятые просовывали в дверь глупые толстые лица, на которых читалось любопытство и восторг.

Обыск! Есть о чем говорить следующие пять лет!

В нашей квартире нашли предметы, принадлежавшие Гурьевым и другим обворованным семьям: груду ювелирки, несколько шуб, антикварных кукол – кукол! «Источник, пожелавший остаться неизвестным», сообщил, где хранятся украденные вещи. Этот же источник был настолько любезен, что предоставил в распоряжение полиции дюжину фальшивых паспортов, в которых под моими фотографиями красовалась дюжина разных фамилий.

Трогательная картина: девочка-воровка, сидящая на полу в чужих мехах, обвесившая себя, как елку, чужими украшениями, играющая в чужих кукол.

Господи, я даже не подозревала, что Степан украл этих фарфоровых болванов, которые таращились пустыми глазами из-под стеклянных колпаков в спальне дизайнерши! А они, между тем, стоили кучу денег.

Конечно, я выложила следователю все, что знала. Сдается мне, лучше было бы держать язык за зубами, хотя и это вряд ли бы меня спасло.

Ясногородский исчез. Квартира, в которой он был зарегистрирован, давно пустовала; по словам соседей, он не появлялся последние полгода. Где он жил? Понятия не имею. Леонид Андреевич был достаточно осторожен, чтобы никогда не приводить меня к себе. Его объявили в розыск.

От Степана осталось только фальшивое имя. Меня заставили просмотреть кучу фотографий паршивого качества, с которых на меня глазели хари разной степени омерзительности, но его бледного бесстрастного лица среди них не было.

Октябрина оказалась сумасшедшей. Серьезно. У нее была справка о психическом заболевании, а также деменция, Альцгеймер и еще куча диагнозов, с которыми она не могла бы даже задницу себе вытереть, не говоря обо всем остальном. Точно чертик из коробки выскочила какая-то сиделка – клянусь, я видела ее первый раз в жизни! – которая подтвердила, что готовит и прибирается у бывшей актрисы, причем безвозмездно, исключительно из уважения к ее огромному таланту. Вдобавок ко всему с Октябриной приключилась амнезия: она не узнавала меня, не могла ответить ни на один вопрос и только трясла лошадиной головой, что-то лепеча.

– Ну, с этой все понятно, – сказал следователь, и Октябрину отправили восвояси.

Я быстро убедилась, что никто не был всерьез озабочен раскрытием этого дела. Позже у меня возникло подозрение, что все закрутилось так стремительно не без помощи Ясногородского, и не искали его по той же причине. Что я знала о его знакомствах и возможностях? Ничего.

Дина Чернавина исчезла, ее место заняла человеческая песчинка, попавшая в жернова огромной машины.

Часть вещей, как я сказала, нашли в квартире Октябрины сваленными в кучу в одной из дальних комнат. Портрета Марининой матери среди них не было.

Мне бы проклинать Леонида Андреевича, но я не могла удержаться от горького восхищения. Как хорошо он меня изучил! Ему было яснее ясного, какое решение я приму, он понял это раньше меня. И опередил.

Он давно планировал побег, кое-какие его проекты стали слишком опасными, и я помогла ему поставить точку. Таблетки, которые он мне подсунул, были снотворным. Пока я исходила соплями от жалости к нему, к себе и к Гурьевым, Ясногородский сокрушался, но действовал.

Я думала, что сильнее меня уже ничего не поразит. Что еще могло со мной случиться? Однако я недооценила собственную мать. Прознав о том, что я под стражей, она явилась к следователю, чтобы выполнить свой долг честной женщины и изобличить воровку-дочь. «Эта дрянь сперва обокрала меня, а потом пыталась всучить мне свои грязные деньги!»

Да-да, именно так и сказала. Грязные деньги.

Мать вернула их следователю. «В нашей семье никто никогда не брал чужого!» Она наверняка была в восторге от самой себя в роли праведницы, а что пачка похудела в три раза, так это были последствия усушки и утруски.

Я ничего не стала говорить. Зачем?

Потом был суд. Была домработница Гурьевых, которая кричала, адресуясь непонятно кому: «Я же вам говорила!», хотя никто из семьи не пришел на заседание.

Мне дали три года.

Я старалась не впадать в отчаяние. Лететь мимо черной дыры, как космический корабль. И у меня получалось – до тех пор, пока меня не вызвали в комнату для встреч и я не увидела осунувшееся, но все равно очень красивое лицо Марины, жалко улыбнувшейся мне. Тогда со мной что-то случилось…

Но потом все вернулось на свои места. Все наладилось.

Наладилось, правда.

Честное слово.

Глава 9

Кирилл

Солнце играло на воде, блики сверкали золотыми рыбками, и каждая готова была исполнить его желание. Он спускался к озеру, весело насвистывая, подкидывая моток изоленты, который собирался отдать Чухраю. Моток валялся в коттедже; им с Динкой он не нужен, а хозяин лодочной базы найдет, куда его применить.

На несколько секунд Кирилл задумался, откуда взялась в коттедже изолента.

Под навесом перед хижиной сидели двое мужчин: один чертил на песке веточкой, второй мрачно наблюдал. Кирилл узнал соседей, о которых говорила его подруга.

– Вот тебе медиана, – говорил обладатель веточки, на вид совсем молодой парень не старше тридцати. – От сверхнекомпетентных до сверхкомпетентных.

– Скажи, что ты это только что придумал, – буркнул второй.

– Это придумал Лоуренс Питер.

– «В иерархической системе каждый индивидуум стремится достичь уровня своей некомпетенции», – процитировал Кирилл, подойдя.

– О, понимающий человек! – улыбнулся младший. – Готов поспорить, из той самой иерархической системы.

– Но своего уровня некомпетенции, надеюсь, еще не достиг, – пошутил Кирилл.

Одного из приятелей звали Макар Илюшин, второго Сергей. Они успели обсудить погоду, температуру воды и грибной сезон, когда показался хозяин. Кирилл положил изоленту на верстак, а его новые знакомые начали обсуждать с лодочником, как бы потратить с толком ближайшие два дня. Он задержался, прислушиваясь к разговору.

– …можно, конечно, поехать, – размеренно говорил Чухрай, – но там всегда туристы, даже в ноябре. Ну, Валаам, само собой. Рускеала.

– Это все не то, – помотал головой парень. – Слишком очевидное, если вы понимаете, о чем я.

Кирилл мысленно пожал плечами, но лодочник задумался.

– Будь на дворе июль, я бы вас за грибами повел… Рыбалкой, надо думать, не слишком интересуетесь?

– Разве можно сейчас ловить? – удивился Сергей.

– Вы же не снастями… Или острогой собираешься бить?

Кирилл засмеялся, но Чухрай, похоже, не шутил. «Какая ему острога, – снисходительно подумал Кирилл, окинув взглядом здоровенную фигуру. – Для остроги нужна реакция». Сам он на мгновение пожалел, что здесь нельзя поучиться рыбачить таким способом; хотя, если попробовать уговорить лодочника… Он не походил на строгого блюстителя законов.

Чухрай почесал переносицу.

– Есть один водопад в двадцати километрах отсюда. Место малоизвестное, туристы туда не добираются, разве что наших я иногда вожу, из тех, кто не первый год приезжает. Не сказать, чтобы высокий водопад или какой-то особенный, но место там… Неплохое место, одним словом.

– Подходит, – не раздумывая, сказал Макар.

Молчаливый амбал кивнул.

– Уверены? Идти с ночевкой, это раз. – Чухрай принялся загибать пальцы. – Обувь нужна специальная, кроссовки не подойдут. У меня кое-какие ботинки хранятся, но это на короткие броски, а чтобы сорок километров отшагать, нужно свое, собственной родной ногой испытанное неоднократно. Это два. Маршрут не самый простой – три. Ну, и погода может испортиться, – четыре. Хотя за последнее я бы не слишком волновался, мой барометр сообщает, что дождя в ближайшие три дня не будет. А он редко врет.

Кирилл слегка нахмурился. Он не заметил прибора ни на основной базе, ни здесь…

– Где у вас барометр? – не удержался он.

Лодочник ухмыльнулся и похлопал себя по коленке:

– Тут. К дождю ноет и крутит. Поживешь с таким десять лет и можешь устраиваться в Гидрометцентр. Знаешь анекдот: «Требуется синоптик, зарплата – пятнадцать тысяч, но ощущается на сорок пять»?

Трое мужчин вежливо посмеялись.

– Обувь, допустим, есть, – задумчиво сказал парень.

– Отлично. Рюкзаки я подберу. Палатка, спальники… – Чухрай пошевелил губами и кивнул сам себе. – Выходим в восемь, завтракайте не позже чем за час. А лучше за полтора.

– Послушайте, можно мне с вами? – внезапно спросил Кирилл. – Хожу легко, к походам привычен, обязуюсь не нудеть.

И даже немного заволновался, когда к нему обернулось три лица. Как мальчишка, который попросился в компанию к старшим. Но у него возникло предчувствие, что ему обязательно нужно поучаствовать в этом походе… А Кирилл привык доверять интуиции.

Чухрай вопросительно посмотрел на парня. И амбал, к удивлению Кирилла, тоже посмотрел на парня. «О как. Вот кто у них, оказывается, все решает».

Тот улыбнулся и протянул руку:

– Конечно! Будем только рады.

– Давайте покажу, куда идти, – сказал лодочник.

На пригорке возник мужчина в красной футболке. Кирилл вспомнил его: водитель «буханки», привозит с рынка продукты. Он, оскальзываясь, спускался по склону, держа перед собой на вытянутых руках перевязанный пакет.

– Фух! Взопрел… Что-то жарко-то как! Здрасьте! Гордей Богданович, я тут, это, привез, как вы просили… Угу?

– Положи в тень, – приказал Чухрай, не глядя на него.

– Ага. Жара какая, а! Июнь, а такая погодная, эта, как ее… аномалия! – Он исчез за хибарой и некоторое время угукал оттуда, как филин.

Выбрался, попрощался со всеми и полез обратно, преувеличенно старательно пыхтя.

– Отвлек меня, – поморщился лодочник. – На чем я… Да, тропа.

Он вытащил из кармана бумажную карту, расправил, прислонил к стволу ближайшей сосны. Судя по потрепанности, пользовались картой часто.

– Вот – мы. Это – водопад.

– А как он называется? – спросил Кирилл.

– Совершенно непроизносимое слово, даже язык ломать не стану. Мы зовем его попросту Ближним, потому что есть еще один, Дальний, восемь километров глубже в лес, на север. Идти к нему смысла нет, он и вполовину не такой интересный. К тому же неподалеку поселились кабаны пару лет назад, тревожить их лишний раз тоже не надо.

– Пускай будет Ближний, – кивнул Макар.

Кирилл ожидал, что подъем окажется тяжелым, а утро не принесет ничего, кроме разочарования. Будет завтракать и злобно недоумевать: во что ввязался? Зачем?

Поддался глупому мальчишескому порыву. По лесу ему захотелось побродить в мужской компании! А отказаться неудобно. Сам же напросился – и сам же слинял…

Однако проснулся Кирилл за минуту до звонка будильника, вскочил бодрый, переполненный силой всклень, как ведро – ледяной водой. И с недоверчивой радостью убедился, что предвкушение никуда не делось.

Он ощущал себя точно первоклассник, которого старшие приятели пообещали протащить на взрослое кино.

Что-то будет! Что-то будет хорошее!

Он с аппетитом умял кашу с бутербродом, обрызгал себя с ног до головы репеллентом, поцеловал в лоб крепко спящую Динку.

– Скучай по мне как следует!

Если бы у двери Кирилл обернулся и увидел ее взгляд, он передумал бы уходить.

Утренний лес был прохладен и наполнен птичьими голосами. Сколько Кирилл ни вглядывался, ему не удалось увидеть ни одну пичужку. Чухрай время от времени останавливался, показывал в переплетение ветвей:

– Во-он варакушка, видите?

Кирилл не видел. Подозревал, что лодочник насмехается и никакой варакушки (что за название такое?) там нет.

Чем дальше они шли, тем сильнее его удивлял Сергей. Он ожидал, что от амбала будет много шума, хруста и топота, но тот передвигался поразительно тихо. Кирилл пару раз поймал взгляд лодочника, брошенный на здоровяка, и понял, что проводник тоже озадачен.

Амбал оказался еще и наблюдателен.

– А что это там за попугай?

Он остановился, задрав голову, возле дряхлой ели с желто-рыжей бахромой по нижним ветвям.

– Какой попугай? – спросил Чухрай, щурясь.

– Сережа, это у тебя профессиональная травма, – непонятно сказал Макар. – Пойдем, мой друг, все хорошо, тебе просто надо успокоиться…

– Не особо крупный, красный, как клюква, – флегматично сказал Сергей. – Клюв сизый, загнутый.

Теперь увидел и Чухрай.

– А, клест-сосновик! Как это ты, голуба, разглядел-то его?

Клест показался на мгновение, защелкал приветственно и снова скрылся в черно-синей тени еловых лап. Был он действительно красным, и теперь Кирилл недоумевал, как они могли не заметить его раньше.

Рюкзак, как и обещал Чухрай, оказался удобным: лямки в плечи не врезались, вес распределялся по спине равномерно. Кирилл с удовлетворением ощущал его тяжесть. «А я ведь сто лет вот так ни с кем не ходил, – подумал он. – Все время один». Предчувствие какого-то счастливого события теснило грудь. Он сам удивлялся и посмеивался над своим тихим восторгом. «Что на меня нашло? Как Маугли весной».

Он любил Киплинга. «Бремя белого человека» знал наизусть, и не в переводе Маршака, а в оригинале.

Взяли такой темп, что за три часа отмахали десять километров. Правда, и тропа была в этой части леса широка, утоптана, и никаких препятствий лес не чинил.

Им попадались старые, серые от времени церкви и брошенные избы, из окон которых тянулись молодые деревца. Куда бы ты ни шел, везде чувствовалась близость воды. Озера синели то справа, то слева. Пахло грибами, иглами, вскопанной землей и растертой в пальцах травой. Из болот скорбно торчали березы, высохшие, точно кости, но огибали болото – и открывался густой, как шерсть, ярко-зеленый мох, а за ним скалы в пятнах лишайника, и снова озера.

– Привал устроим, – решил лодочник, когда преодолели влажную низину густо заросшую шелестящей осокой. – Отдохнем, соберемся с силами. Дальше идти будет труднее.

– А что там? – спросил Макар.

– Рельеф местности другой. Здесь почвы, считай, песчаные, а дальше каменистая земля и лес низкий. Подстилками не брезгуйте, – посоветовал он, видя, что Сергей решил расположиться прямо на земле. – Тепло обманчиво.

Он выбрал для отдыха место на возвышенности, но закрытое от ветра коротким каменистым драконьим гребнем. «Продует легко, сами не заметите». Заботится, как вожатый о бойскаутах, про себя фыркнул Кирилл. Не первый год по лесам ходим! Ему снова стало смешно: люди, расслабленно расположившиеся вокруг, не догадывались, кто сидит рядом с ними.

Интересно, кого они видят?

Московского хипстера?

Беззаботного паренька, ничем не выделяющегося из толпы?

Хоть немного они чувствуют, что он не такой, как все?

Кирилл увлекся, пытаясь вообразить, что думает о нем каждый из его спутников, но тут кто-то внутри его головы сказал, почему-то голосом Динки, холодным и насмешливым: «С чего ты взял, что они вообще хоть на секунду о тебе задумываются? Плевать им, кто ты такой». И он помрачнел.

«Да кто они такие! – огрызнулся он. – На кого я вообще собрался произвести впечатление?»

– …это я понимаю, – ворвался в его внутренний диалог сипловатый голос Чухрая. – Но вот, допустим, тело спрятали. Закопали. Глубоко. Как его найдешь?

Кирилл оторопел и уставился на него.

– Тут возможны варианты, – ответил Макар. – Самое простое – если на теле были металлические детали. Например, пряжка от ремня…

– Или браслет, – почему-то хмуро бросил Сергей. Они с приятелем переглянулись, младший кивнул понимающе, без улыбки.

– Да. Или браслет. Металлоискатель отлично работает в таких случаях, Сережа у нас специалист, не даст соврать.

– У нас тут этих копателей с клюшками… – Чухрай поморщился. – Одни по войне, другие клады ищут. К первым я без всякой злости, если официальные отряды, которые не кости разбрасывают, а кресты ставят. Они и организованы хорошо, и уважение в них есть к земле, к людям, которые здесь жили… Я сам участвовал в одном перезахоронении, восемнадцать солдат ребята нашли. А эти, черные археологи… Тьфу. На майских задержали дебилов: откопали гранату, бросили ее в багажник и помчались домой. Гаишники их остановили, увидели боеприпас – вы что, говорят, идиоты? А те им отвечают: она же с Великой Отечественной в земле лежит, что с ней будет…

Все помолчали.

– Нам пока везло, – скупо сказал Сергей.

– Это не везение, а высокий профессионализм, – наставительно произнес Макар, подняв указательный палец, – помноженный на опыт и безошибочную интуицию!

Чухрай усмехнулся:

– Ты от скромности не умрешь.

– Надеюсь! Нелепая была бы смерть.

«Частные сыщики!» Кирилл едва не захохотал в голос, когда осознал, чем занимаются эти двое. «Вот это угораздило. Ай да я!»

Может, об этом и твердило внутреннее чутье? Забавно слышать о безошибочной интуиции от человека, который сидит рядом с охотником и ухом не ведет.

Кирилл спохватился, что выбивается из роли. Отмалчивается, когда рядом незаурядные умы современности!

– Расскажите, пожалуйста, о каком-нибудь выдающемся случае из своей практики, – с придыханием попросил он. По короткому, исподлобья брошенному взгляду Сергея заподозрил, что переборщил с благоговением, и улыбнулся как можно невиннее: городской паренек, хипстер, настоящей жизни не видавший, у которого в кумирах Илон Маск и Стив Джобс.

Лодочник, кажется, тоже отнесся к профессии своих гостей с иронией. Но, в отличие от Кирилла, не счел нужным это скрывать.

– Выдающихся случаев я и сам могу наплести, – сказал он, ухмыляясь. – То есть, извиняюсь, вспомнить. А можно ли ваши дедуктивные способности применить на пользу родине, в том смысле, чтобы в быту использовать, в повседневной, так сказать, жизни?

«Вот ведь простой мужик, хитрый, смекалистый, – подумал Кирилл. – Полагает нас всех троих бездельниками и даже не дает себе труда притвориться. Хотя за наш же счет и кормится, подлец. Если туристы перестанут приезжать, чем он жить будет? Рыбалкой? На кабанов капканы ставить? Вот именно, дядя, вот именно».

Хотя ему было приятно, что Чухрай поставил частных сыщиков – частных сыщиков, вы подумайте, ха-ха! – в неловкое положение.

Лодочник достал из рюкзака трубку, набил, неспешно раскурил и откинулся на локоть, выпуская клубы дыма.

– Пам! Ба-дам-дам па-ба-да-ба-дам! – негромко пропел Кирилл начало увертюры к старому фильму с Ливановым и Соломиным (любимому, до которого никаким уродливым Кэмбербэтчам не дотянуться).

Лучше бы промолчать, но как удержишься, когда Чухрай пыхает трубкой!

– На природе, товарищи сыщики, ваша квалификация бесполезна, – подытожил лодочник. Кирилл окончательно убедился, что тому доставляет удовольствие слегка высмеивать гостей.

Он не мог знать, что причина кроется в Сергее Бабкине.

У Гордея Богдановича была слабость: он недолюбливал людей сильнее себя. Даже не то чтобы недолюбливал… Но смутно чувствовал в их присутствии, как в отношении него совершается некая несправедливость. Никакой логики в этом не было, он и сам это прекрасно понимал.

Диагностировав в самом себе грех зависти, Чухрай нашел простой способ избавиться от него. Достаточно было найти тот недостаток, который не просто уравновешивал физическую силу, а обнулял ее. Сильный? Зато дурак. Или у супруги под каблуком (таких Гордей Богданович, в душе тихий женоненавистник, презирал, как волк может презирать цепную собаку).

Когда придраться было не к чему, он выводил предмет своей зависти в лес.

Лес расставлял все по своим местам. Горожанин в чаще жалок и неловок, как одноногий на плацу. Теряется, спотыкается, сторон света не понимает, погоды не чувствует. Вспотел – сразу куртку стягивает, разгуливает в мокрой футболке. Замерз – лезет за бутылкой, точно младенец за материнской сиськой. Олень оленем. Прогуляв такую бестолочь по своим угодьям, Чухрай успокаивался.

«Дурака» пришлось вычеркнуть сразу. Что Бабкин далеко не глуп, Гордей Богданович понял по его молчаливости: к своим пятидесяти годам он твердо усвоил, что болваны всегда болтливы.

С походом тоже не задалось. Чухрай утешал себя, что самая трудная часть впереди, этот цирковой силач еще успеет свое нутро показать, но внутри скреблось нехорошее подозрение. Самое обидное, что мужик был не из опытных. Будь он матерым походником, Гордей Богданович чувствовал бы себя куда спокойнее.

«Развел конкуренцию, – мысленно ругался он. – Давай еще содержимым трусов померимся».

Однако допускал, что может дойти и до этого.

Услышав о том, чем занимается Сергей, Чухрай обрадовался, как могла бы школьная красавица номер два обрадоваться прыщам школьной красавицы номер один. Про частных детективов ему доводилось слышать. Преимущественно бывшие менты, выгнанные со службы. Никчемный народец.

«Вот тебе и сила», – удовлетворенно хмыкнул Гордей Богданович.

– Не то чтобы совсем бесполезна, – вдруг сказал Макар и, поймав вопросительный взгляд проводника, напомнил: – Квалификация. Но в целом вы правы. Как, например, применить в наших условиях знание, что вы не тот человек, за которого себя выдаете? – Он покачал головой. – Не думаю, что оно может принести практическую пользу.

Кирилл перевел взгляд на лодочника и увидел, что тот изменился в лице. Частный сыщик лежал себе, как ни в чем не бывало, покусывал травинку.

– Справки навели? – осведомился Чухрай неприятным голосом. Он и думать забыл о трубке и о нелепом соревновании.

– Справки – это читерство, – безмятежно ответил сыщик.

Второй сидел с непроницаемым выражением, изредка отгоняя ладонью комаров.

– То есть ты исключительно своим проницательным умом додумался, что я не тот, за кого себя выдаю? – осведомился Чухрай. – За кого же? За беглого преступника, может?

Макар сорвал новую травинку, посмотрел в небо. Там парил кто-то хищный, сужал круги над ему одной видимой целью.

– Я думаю, вы хозяин «Озерного хутора», – сказал он наконец.

Кирилл снова покосился на лодочника. Лодочник молчал.

– С деньгами, если рассуждать теоретически, получается вот какая интересная история, – увлеченно продолжал Илюшин. – Человеку без денег выдать себя за богача затруднительно. Я имею в виду того, кто никогда не был состоятелен. Но как миллионеру прикинуться бедной овцой? – Он взмахнул травинкой. – Нет ничего проще! Ведем скромный образ жизни, имеем три пары штанов на четыре сезона, и если не заказывать рябчиков с ананасами и не летать частным вертолетом, у окружающих не возникнет вопросов.

Чухрай подался вперед:

– Однако у тебя они, похоже, все-таки возникли.

– Я не закончил, – сказал Макар. – Так вот, мы умеем на глаз определять бедного человека. Но как определить богатого? Если он не сорит деньгами, не имеет личного шофера и не гоняет на вертушке до ближайшего райцентра?

– Зубы? – неожиданно для себя предположил Кирилл. Игра его увлекла.

– Холодно. Зубы и от природы могут быть хорошие.

– Ну… тогда здоровье в целом.

– В принципе, да, но со стороны это не всегда определишь. А я говорю о критерии, который позволяет быстро и безошибочно отличить миллионера.

На «миллионере» Чухрай усмехнулся.

– Сдаюсь. – Кирилл даже пересел поближе к сыщику, страшно заинтересованный.

Тот пожал плечами:

– Богатый человек может изменить в себе многое, кроме одного: манеры общения с теми, кто на него работает. К вам, Гордей Богданович, вчера забежал водитель, принес что-то… Вяленую рыбу?

Чухрай не ответил. Он внимательно смотрел на Макара.

Кирилл кивнул, вспомнив этот эпизод.

– И вы с ним поговорили… – вслух подумал он.

– Наш уважаемый хозяин с ним вовсе не разговаривал, – поправил сыщик. – Он ему приказал. Отдал распоряжение.

– Может, мы в плохих отношениях, – подал голос лодочник.

– Он перед вами заискивал.

– Может, он хочет на моей дочери жениться, а я не даю.

– Когда меня осенило, что вы общаетесь как подчиненный и начальник, вся механика управления вашим «Озерным хутором» стала ясна. Я задавался вопросом, как три человека держат на плаву отель, но решил, что это не так сложно, как кажется, благодаря малочисленности клиентов. Однако формальный управляющий все равно должен быть, а ваш милейший Тимур, при всей симпатии к нему, не годился на эту роль. Но стоило допустить, что управляющий здесь постоянно, просто он не виден, сливается с пейзажем, – и все стало на свои места. Вы запретили своим наемным работникам разглашать, кто вы такой. Они хорошо исполняют свои роли. Однако достаточно оказалось вам один раз плохо исполнить свою, чтобы возникли вопросы.

Повисло молчание. Сыщик сорвал еще одну травинку. Его приятель прихлопнул на коленке комара и что-то проворчал про репелленты.

Кирилл обернулся к Чухраю.

Тот беззлобно засмеялся, покачал головой.

– Первый раз такое. Прокололся, да…

– Вы реально владелец Озерного? – недоверчиво спросил Кирилл.

– Есть такой грех.

– А почему… – Он не договорил.

– Природа местная мне нравится, – прочувствованно сказал Гордей Богданович. – Красиво! Еще бы не москиты…

– Нет, серьезно! – Кирилл решил, что образ простоватого, но обаятельного технаря позволяет ему проявить бестактность без опасения, что его погонят обратно в лагерь.

– А ты у нашего сыщика спроси, – вполне серьезно посоветовал Чухрай. – Он, видишь, умный какой!

– А и спрошу. Макар, можешь объяснить?

– Я полагаю, Гордей Богданович сказал вам чистую правду. – Несмотря на то, что накануне договорились общаться на «ты», сыщик по-прежнему всем выкал, кроме своего молчаливого друга. – Ему действительно нравится природа и тот образ жизни, который он ведет. И еще может быть, что репутация человека со странностями дает некоторые… эм-м-м… привилегии внутри семьи. Взрослые дети?

Чухрай удовлетворенно кивнул:

– Почти. Бывшие жены. Уверены, что я свихнулся на старости лет, а с сумасшедшего какой спрос. Вы только уж особо не распространяйтесь, сделайте одолжение.

– Без проблем, – поднял руки Кирилл.

– Разумеется, – сказал Илюшин.

Сергей только пожал плечами и посмотрел на лодочника с выражением, которое яснее ясного говорило, что предупреждение было излишним.

Они шли мимо цветущего шиповника, и воздух звенел от его медовой сладости. Карабкались по каменистым склонам среди низкорослых бледных берез, переходили ручей, старясь не сминать густо растущую вокруг желто-зеленую калужницу. В одной из очередных болотистых низин, где во мху надолго оставались их следы, Чухрай принюхался и внезапно свернул, заставив путешественников сделать изрядный крюк.

– Что не так? – спросил Кирилл. Как ни крутил он носом, все перебивал приятный терпкий запах.

– Багульник, – коротко пояснил Чухрай.

– Ну и что?

– Надышишься – и придется тебя на себе тащить. А нам еще топать километров пять, я на такое не подписывался.

– Да вы шутите! – Кирилл обогнал проводника и пошел рядом, заглядывая ему в лицо и пытаясь поймать тень улыбки. Он не собирался играть роль туповатого туриста, которому можно скормить дешевую байку.

– Не шутит, – подал голос Макар, шедший сзади. – Эфирные масла багульника довольно-таки ядовиты. Его, собственно, часто ошибочно называют из-за этого болиголовом. Если вы решите в безветренный день поспать под цветущим багульником, почти наверняка вернетесь с больной головой и тошнотой.

– А вроде такой симпатичный, беленький, – пробормотал Кирилл, вернувшись на свое место.

«У меня вон впереди тоже топает один симпатичный, беленький, – мысленно сказал Бабкин, взглянув на макушку бодро вышагивавшего Илюшина. – Тот еще ядовитый поганец. Мог бы и предупредить насчет хозяина! Чтобы я не чувствовал себя китайским болванчиком, который только и может что качать головой. Надо его спросить, правда ли он догадался насчет лодочника или по каким-нибудь своим каналам разузнал заранее. С него станется пустить пыль в глаза!»

Но он был уверен, что Илюшин не солгал.

Чухрай и думать забыл о Сергее Бабкине. Их воображаемое состязание поблекло перед быстрым и жестким разоблачением. Сначала Чухрай опешил, затем развеселился: за четыре года, что существовал «Озерный хутор», ему впервые попался человек, с лету понявший, кто он такой.

Он умел признавать поражение и никогда, даже в детстве, не злился на победившего соперника.

Зато теперь известно, где у него брешь в обороне. Манера общения, ишь ты!

«А сам виноват, – добродушно говорил себе Гордей Богданович. – Полез задирать пацана, вот и огреб. Вот тебе и частные сыщики. Вот тебе и бездельники». Он уже прикидывал, куда бы приспособить таких ценных ребят. Дельными людьми не разбрасываются…

Только пацан вон что-то спотыкается через каждые десять шагов. И взгляд отрешенный. Уж не заболел ли?

Кирилл пребывал в каком-то новом, небывалом пространстве, где стволы медные пролегли под его ногами, и он скользил по ним, собранный, стремительный и четкий, точно лыжник на трамплине, мимо облачных сугробов, в полярное сияние, в ледяное бесстрашие небес. Голубой, зеленый, фиолетовый. Каждый охотник желает знать!

Вспыхивала смола – вспышка справа, вспышка слева. Осиные жала сосновых игл торчали из земли, покусанная земля стонала.

Птичьи крылья травы, обнявшие склон. Камни в седом огне.

Он и сам пылал. До него доносился сладкий запах обугливающейся мошкары, подлетавшей слишком близко.

Эйфорию такой силы он переживал лишь однажды, с Крысенышем. Но в этот раз у нее был другой цвет, и сам он был другим.

Кирилл не сводил взгляда с затылка Илюшина. Впереди шел Чухрай, замыкал цепочку Бабкин, но они были статисты, вспомогательные фигуры; сосредоточием всех его мыслей стал худощавый сероглазый парень, с мальчишеским удовольствием перепрыгивающий через камни.

Никого похожего он прежде не встречал. В этом Кирилл убедился после удивительного разговора на привале. Легкость, с которой сыщик вывел хозяина на чистую воду, показалась ему вначале чем-то сродни фокусу; затем он успокоил себя мыслью, что тот уже знал о прошлом Чухрая. Невозможно было допустить, что парень, участвуя в том же разговоре, которому Кирилл был свидетелем, видя то же, что и Кирилл, оказался способен на такие выводы!

Но чем дольше он наблюдал за сыщиком, тем яснее понимал, что ошибся. Тот действительно понял все об их проводнике по одной-единственной реплике, обращенной к водителю.

В тот момент Кирилл еще ничего не решил.

Когда первое удивление и восторг отступили, он сказал себе, что это случайность. Но даже если и нет – что ж, это говорит лишь о том, что парень хорош в своей профессии. И только.

Он забалтывал себя, осознанно лишал шанса на чудо, чтобы не быть жестоко разочарованным, – так ребенок, мечтающий о велосипеде, твердит себе накануне праздника, что опять подарят дурацкую шапку или десятый мяч… И заставляет себя не прислушиваться к приглушенному дребезжанию звонка в коридоре. Потому что один слабенький звонок – слишком непрочный фундамент для радости.

Сказав, что маршрут станет сложнее, Чухрай не обманул. Гладкие каменистые языки слизнули тропу. Им пришлось карабкаться вверх среди скальных обломков, тщательно выбирая место, куда ставить ногу, а затем спускаться – с утроенной осторожностью. Внизу текла река, – уже не тот лесной ручей, через который они перебрались играючи, упиваясь собственной ловкостью, а мутная, ледяная до остроты вода, несущая обломки веток и мусор. Лодочник повел их вниз по течению, и полчаса спустя они вышли к порогам. Грязно-желтая пена кипела в загроможденном камнями русле, в воздухе стояла водяная взвесь. Над порогами – Кирилл не поверил своим глазам – через ущелье был переброшен узкий веревочный мост.

– Странное место для переправы, – пробасил Сергей, сбросив рюкзак.

– Туристов раньше сюда возили! – крикнул Чухрай, перекрывая шум воды. – Аттракцион устраивали!

– А сейчас?

– Перестали. Дорога разбита в хлам, не проедешь. Так, иногда забредают… индивидуалисты. А группами – нет. Оно и к лучшему.

Когда вскарабкались к основанию моста, Кирилл понял, что аттракцион был задуман не для любования красотами природы, а чтобы пощекотать нервы. Вода бурлила где-то далеко-далеко внизу, ветер раскачивал мост, и тот казался хлипким, как…

– …как паутинка на ветру… – подумал он вслух.

– Паутина, между прочим, в пять раз прочнее стали, – сказал Чухрай. – Переходим по одному, держимся за перила.

Он первым перебрался на другую сторону.

За ним последовал Илюшин. Уже в который раз при взгляде на него Кириллу пришло в голову слово «легкий». Предупреждение Чухрая Макар проигнорировал, ни разу не коснувшись двух натянутых канатов по обеим сторонам моста, балансируя руками.

– Канатоходец, елки-палки, – усмехнулся ему вслед Сергей. – Выпендрежник!

Оценивающим взглядом окинул мост.

– Не внушает доверия, правда? – пробормотал Кирилл.

К горлу подкатила дурнота: он боялся высоты. Но сказать об этом было совершенно невозможно.

Сыщик подмигнул ему:

– Он троих таких, как я, выдержит.

И пошел неторопливо, проминая при каждом шаге узкие дощечки, так что Кирилл явственно расслышал, как они трещат под его ботинками. Добравшись до другого берега, здоровяк обернулся и помахал.

– Уроды, – пробормотал Кирилл.

Его охватило плохое предчувствие. Он не мог отвести взгляда от гладких черных камней, изредка показывающихся из-под пены.

– Кирилл! – донесся до него крик с другой стороны.

Он увидел, что Чухрай вступил на мостик.

Чтобы этот мужлан пришел ему на помощь? Стал подталкивать в спину, как барана? Кирилл сделал резкий жест, показывая, чтобы тот валил обратно, и встал на первую доску. Ни одна не была сломанной, треск примерещился ему от страха.

Губы пересохли. Он боялся облизнуть их, словно от одного неправильного движения канаты лопнут, рассекут ему кожу на лице, и он рухнет на пороги, обливаясь собственной кровью. Несколько секунд он видел свое тело внизу, на камнях, – через него перекатывалась вода, подталкивая к краю, плотная пена забивалась в уши, нос и разинутый в крике рот.

Он сглотнул – и его чуть не стошнило. Во рту был омерзительный привкус ила.

«Нет здесь ила, дебил! – взвизгнул он. – Глюки одни!»

Это помогло. Кирилл тронулся с места, вцепившись в канаты, растянув губы в широкой улыбке, от которой сводило скулы. Мост раскачивался, как качели, амплитуда все увеличивалась; казалось, они с мостом вот-вот крутанут «солнышко».

Несмотретьвнизнесмотретьвниз НЕ СМОТРЕТЬ

Когда до конца оставалось несколько шагов, Кирилл рискнул обернуться. И это небольшое расстояние он преодолевал с такими мучениями? Собственная победа потускнела.

– Молодец! – крикнул Чухрай, стоявший наверху.

Кирилл внутренне скривился от похвалы. Вот только не надо унижать его своим копеечным одобрением…

Но шутливо отдал честь. Есть, мой генерал! Рад стараться!

Бабкин последовал за проводником, Илюшин, дружелюбно кивнув напоследок, стал карабкаться за ними. Кирилл выпустил веревку, ладони горели – он, кажется, стер их до крови о жесткий колючий канат. Сошел с моста.

Он чувствовал себя как человек, перенесший землетрясение. Он снова прочно стоял на скале двумя ногами – охотник, победитель, герой! Даже мысль о том, что на обратном пути придется снова переходить мост, не испортила ему настроения.

А я все-таки молодец, подумал Кирилл. Я сумел.

В топку предчувствия!

Он, не торопясь, вытащил из кармана упаковку салфеток. Надо продезинфицировать кожу после веревки, мало ли что осталось на ней после тех, кто хватался за нее раньше. Тщательно протер ладони, скомканную салфетку сунул в карман.

Шагнул вперед, и вместе с ним по зернистой поверхности молнией побежала трещина.

Сверху кто-то дико заорал.

– Это что за… – начал Кирилл, удивленно провожая ветвящуюся молнию взглядом.

Раздался оглушительный треск. Край утеса вместе с Кириллом начал оседать; он взмахнул руками, инстинктивно пытаясь удержать равновесие, и почувствовал, что ладонь оказалась в тисках. В следующую секунду его выдернули наверх, точно редиску из грядки. Кирилл повалился на кого-то, в падении успев заметить только мелькнувшее вверху мертвенно белое лицо Чухрая.

Грохот и плеск. Его подняли за плечи, как куклу.

– Валим, живо!!

Он бежал до тех пор, пока под ногами не начала пружинить земля.

– Сто-ой! – выдохнул сзади Бабкин.

Они повалились на траву.

– Свечку… – чужим голосом сказал Чухрай. – Завтра же… Заступнице…

Едва отдышавшись, Кирилл встал и потащился обратно.

Моста больше не было: вместо него гипотенуза канатной лестницы протянулась от противоположного берега до гальки, на которую все еще оседала серая пыль. Ближняя сторона реки щерилась обломками скалы.

– Господи, твоя воля! – Гордей Богданович, возникший рядом, истово перекрестился. – Первый раз такое вижу. Из-за чего обвалилось-то? Как динамитную шашку взорвали, ей-богу…

– Кто кричал? – спросил Кирилл. Это интересовало его сейчас намного больше, чем причина обвала.

– Макар кричал, – пробасили сзади.

Кирилл обернулся и посмотрел на Илюшина.

– Я заметил, что камень треснул. – Голос сыщика звучал так, словно он извиняется за доставленные неудобства. – Вес у нас с вами примерно одинаковый, имело смысл позвать на помощь Сергея. У него призвание – являться в последний момент, как ангел-хранитель.

Кирилл непроизвольно потер плечо. Ангел-хранитель лишь чудом его не вывихнул.

– Спасибо… – пробормотал он.

– Нормально все, забудь, – сказал Сергей.

Илюшин кивнул.

Кирилл потоптался на месте. Сел на землю. Машинально сорвал какую-то травинку, сунул в рот и долго жевал, пока не ощутил на языке горечь.

Остальные стояли за его спиной и обсуждали случившееся. Кирилл слышал их голоса так, словно это было радио, работавшее в соседней комнате, – четко, но в то же время в отдалении. Чухрай твердил, что ничего подобного раньше не случалось; Бабкин расспрашивал о землетрясениях, всезнайка Илюшин объяснял, что озеро Панаярви не что иное, как глубокий тектонический разлом, но вообще в Карелии не бывает землетрясений сильнее пяти баллов – асейсмичная зона. «Завтра же в церковь…» – доносилось до Кирилла. «Восстанавливать-то как?» – «А смысл? Не сегодня рухнет, так завтра…» – «Какое восстанавливать, вы что! Чуть не убился человек…»

Кирилл молчал, тупо разглядывая скалы. Чухрай с Сергеем осторожно подошли ближе к краю обвала. «Когда придем в лагерь, я вернусь сюда и срежу этот мост к чертовой бабушке», – сказал лодочник и сочувственно поглядел на Кирилла.

Его неразговорчивость они все списали на потрясение.

Однако Кирилла ошеломил вовсе не обвал и не проскользнувшая в шаге смерть, мимоходом похлопавшая его по плечу. Предчувствие оправдалось: он действительно чуть не погиб. Но значение имело не это.

Пока он, точно баран, таращился на щель, младший из сыщиков оценил ситуацию и принял единственно верное решение: позвал на помощь. Этот поступок еще оставался в рамках понимания Кирилла. Не будь он в таком опьянении от собственной отваги, может быть, и сам сообразил бы, к чему дело идет.

Но у него не укладывалось в голове, как мог Сергей, этот огромный увалень, переместиться с того места, где он находился, на обрыв и подхватить его в воздухе, точно один цирковой акробат другого.

Как эти двое могли так слаженно действовать?

КАК?!

Все выглядело так, словно они сотню раз репетировали этот трюк. Трещина-крик-прыжок. Трещина-крик-прыжок.

Фантастика.

– У тебя сегодня второе рождение! – серьезно сказал Чухрай. – Если бы не парни… А ты счастливчик, Кирилл. Береженый. Тебя Бог в макушку поцеловал. Пойдем, в дороге очухаешься. Дорога лучше всего от этого помогает.

Кирилл даже не спросил, от какого этого. Лодочник был прав в одном – он действительно счастливчик. Но вовсе не потому, что спасся.

Огонь потрескивал, рыжие змейки сновали по обгоревшим поленьям. Перед ними было тепло и свет, а за спиной стояла холодная ночь, разбеленная до сумерек.

Чухрай сложил костер как бывалый походник. Сварил в котелке картошку, отказавшись от предложенной помощи, вытряхнул в нее тушенку. Разложив ужин по мискам, хлопнул себя по лбу и вытащил все из того же бездонного рюкзака здоровенную флягу.

– Настойка на антоновке. Вещь!

Вечерние хлопоты о ночлеге и ужине постепенно заслонили от Гордея Богдановича чуть было не случившуюся беду, но он по-прежнему ощущал ее старческое кисловатое дыхание. Беда не осталась в заваленном ущелье, она следовала за ними. Он посматривал на троих, сидевших у костра, твердил себе, что все целы, все обошлось, – и тянул к огню руки, никак не мог согреться.

Кирилл его насмешил: сначала, когда выбрали место для стоянки, стал разбирать сухие ветки, подпрыгнул как заяц и чуть не заорал. Оказалось – наткнулся на дохлую ворону, над которой попировали невидимые обитатели поляны. Побледнел, бедняга, и побежал в кусты – тошниться.

Нервный какой, надо же.

Руки то и дело протирает салфетками. Как будто вокруг не лес, а выгребная яма.

И на каждом шагу все просчитывает, увязывает одно с другим. Чухрай, забавы ради, попросил его решить, где будет костер. Видел, что тот в этом ни бельмеса ни сечет. Однако без всякого опыта Кирилл вычислил, как будет правильно. «Вот тут, – говорит. – С одной стороны, деревья близко, за дровами не придется далеко идти. Но и кроны высоко, от искр не загорятся. Скала рядом – она, наверное, сработает как экран, чтобы зря тепло не тратилось. Сработает же?»

Гордей Богданович подтвердил, что так все и есть.

Нервный, а умник. Повезло на умников в этом походе.

«А с другой стороны, что я к парню придираюсь? – спросил себя Чухрай. – Может, если бы меня самого в последний момент вытащили за шкирку из могилы, я бы до сих пор заикался».

Он прислушался к спору Макара и Сергея.

– У тебя есть ответ на вопрос, зачем люди вообще читают книги?

Это спросил Бабкин, явно продолжая давно начатый разговор, который, как часто бывает с бесконечными разговорами, обрывался и начинался заново в любое время в любой подходящей ситуации.

Чухрай одобрительно кивнул. Сам он чтение книг считал баловством, но относился с пониманием. Некоторые трубку курят, как он сам. Другие вяжут. Третьи вот романы читают.

Илюшин посмотрел на друга свысока и ухмыльнулся.

– Разумеется, – с легким раздражением сказал Сергей, – само собой, у тебя есть ответы на все вопросы.

– Не на все. Только на простые.

– Тогда объясни.

– Не берем в расчет примитивные мотивации вроде «нравится», или «больше ничем не умею занять собственные мозги», или «приучили и с тех пор не могу отвыкнуть». В целом, все просто. Из двух первобытных людей с одинаковыми физическими данными дольше жил тот, кто при встрече с саблезубым тигром знал, чего от него ожидать. Из трех пещерных женщин, собиравших корешки для супа, в живых оставалась та со своей семьей, которая уже что-то слышала от своей матери о корешках. Я к чему веду? Залог выживания человеческой особи – это приращение опыта. Чем больше знаешь, тем выше шанс уцелеть во враждебной среде. В наше время нет необходимости спасаться от хищников или травиться дикими ягодами. Но эволюционный механизм, позволивший сохраниться популяции, запущен и вовсю работает. Глобально мы читаем, чтобы остаться в живых. Присоединяем к своему ничтожному опыту чужой, огромный, накопленный тысячами живущих до нас и вместе с нами.

Бабкин помолчал, осмысливая.

– И что, помогло кому-нибудь? – спросил он.

– Что?

– Ну, применить этот чужой опыт и протянуть лишних пару лет?

Илюшин заявил, что тот своим прагматичным подходом опошляет его прекрасную теорию, и разговор перешел в легкую перепалку.

К этому времени Гордей Богданович захмелел. Из него посыпались байки, как подарки из мешка Деда Мороза. Трезвой своей частью Гордей Богданович забеспокоился, что выглядит смешно, но Кирилл, Макар и Сергей слушали с неподдельным любопытством. Он рассказал им про Золотую Бабу, про Смерть-гору, про лабиринты, гигантов и Ладожское чудо-юдо.

– А кто там на самом деле, как думаете? – Макар поворошил веткой угли.

– Да змея, – таким обыденным тоном ответил Чухрай, что все рассмеялись. – Серьезно. Гадюк вокруг полно, а у страха глаза велики. Поднимет башку над водой – вот тебе и чудовище. – Он подбросил сосновое полено, оно затрещало, рассыпая искры. – Я лучше вот что расскажу. Церквушку по дороге видели?

Все кивнули. Старая, серая от времени церковь выглядела как обычная покосившаяся изба, к которой сверху прилепили луковку купола с крестом. Вокруг нее стояла тишина.

– Я таких насмотрелся, – с горечью сказал Чухрай. – Никто их не реставрирует, догнивают себе помаленьку, как грибы после дождя… Возле нее мужичонка один жил, Семен. Домишко у него был полуразрушенный, в землю ушел по самую крышу. Как уж он выживал – бог весть. Пил страшно. Я его к себе звал, иди, говорю, хоть сторожем, хоть кем… Живая же душа, ну! А вот привык один, не хотел к людям. Зимой, бывало, неделями его не видел. Зайду, покричу, он изнутри прорычит что-то – и вся беседа. Но огромное количество сказок знал и разных легенд. Не баек для туристов, а настоящих, древних. Мы с ним несколько раз сидели вдвоем – и вот он, как выпьет, начинал сказывать. Глаза прикроет, бороденку желтую вперед выставит, – и заводит песню. В самом деле, не говорил, а будто пел. Библиотеку мировой литературы можно было из его историй составить. Я, дурак, не записывал… Теперь уж половины не помню.

– Давно он умер? – спросил Сергей.

– Прошлой весной. Удивительный был мужик, хоть и пьянчуга. Он себе гроб смастерил, переоделся в чистое, лег в него – и помер. А дверь открытой оставил, нараспашку. Такого ни один местный сделать бы не мог. Я как увидел издалека черный проем, сразу все понял. Только не догадался, что Семен это нарочно.

– А почему местный не мог? – заинтересовался Кирилл.

– Звери же набегут. Все растащат. Сожрут, нагадят. Медведи заглядывали – бывало и такое. Но я-то думал, Семен упал и лежит где-нибудь неподалеку. Вхожу – а он в гробу. – Чухрай перекрестился. – Руки, значит, на груди сложены, на лицо – ну чисто святой! Даже борода не желтая, а белая, только что не сияет, будто он ее отбеливателем прополоскал… Самое главное-то что? Не тронул его никто. А ведь он на полу в гробу два дня пролежал. Вот это действительно чудо, а башка в озере – ну, подумаешь, башка. Чудо – это то, что с человеком случается.

Наступившую тишину нарушил громкий кошачий вопль. Вздрогнули все, кроме Чухрая.

– Иволга. – Лодочник невозмутимо облизал ложку. – О ней Семен тоже знал много сказок. Одну я плохо запомнил. Что-то там с девочкой случилось… К великанам она попала, что ли, и они превратили ее в иволгу, чтобы она в клетке сидела и пела. А она сбежала и стала предупреждать людей, когда великаны задумывали всякие каверзы, типа с неба камнями швыряться. Если бы она в клетке осталась, пела бы красиво, а раз сбежала, великаны ее наказали: дали противный голос. И никто ее толком не слушает, бедняжку. Макар, будь ласка, дай пакет… Нет, соседний. Спасибо! А вторую он рассказал всего однажды. Женщину односельчане выгнали из деревни, обвинили в колдовстве. Она обернулась птицей и стала криком вызывать страшные грозы. Как запоет – так случается напасть. И тоже с неба валится, что характерно. То посевы градом побьет, то деревню затопит. Звали ее обратно, упрашивали, чтобы простила, а она так и осталась иволгой.

Будто в подтверждение его слов, из леса снова крикнули резко и неприятно.

– За дело выгнали, значит, – заметил Илюшин.

– Не помню, врать не буду. Говорю же – записывать надо было.

– В птичьем теле гадить сподручнее, – проворчал Бабкин.

– Семен больше первую историю любил. – Чухрай зачерпнул из пакета горсть кедровых орехов, которые считал панацеей от всех болезней. – Часто повторял, что кто мерзко орёт, тот, может, так поступает не по своей воле. И надо его сначала выслушать, а потом уже придушить – из милосердия. Кирилл, орехи будешь?

Ему пришлось спросить дважды, прежде чем тот услышал.

– Э, да ты спишь!

– В сон клонит, – признался Кирилл.

Он сидел с блаженной полуулыбкой, смотрел на огонь, расцветающий ровными лепестками, как над газовой горелкой. Сна не было ни в одном глазу.

Он наконец-то понял, зачем все это было: поездка, Динка, поход, обрушение в ущелье, где он чудом остался жив… И его предчувствия – сначала острая, ничем не объяснимая радость, затем страх. Все получило объяснение.

То, о чем он мечтал, нашлось.

Идеальная жертва.

Нет, не жертва – соперник. Такой, которого никогда не выпадало ни одному охотнику, в этом Кирилл был уверен. Ради него придется нарушить все свои правила, но оно того стоит.

Дело осложнялось тем, что их не один, а двое. Он перевоплотится в рыцаря, выходящего на двухголового дракона. Эта метафора ему понравилась, Кирилл покатал ее на языке: и смешно, и в то же время точно. Одна голова – ум и хитрость; она загадывала бы загадки дуракам, явившимся отвоевать принцессу. Вторая – мощь: она бы их сжирала без лишних слов.

Одна голова сильнее Кирилла.

Вторая умнее.

А кто победит?

Победит Кирилл. Потому что он Зверобой.

Все, что он делал, было не просто так. Год работы на запасную жизнь, предыдущие тренировки – мысленно Кирилл называл их уже только так, словно они не имели самостоятельной ценности, – были не более чем подготовкой к тому, что ему предстояло. Надо придумать слово… Он любил слова. Просилось что-то величественное, отражающее масштаб события. Свершение? Нет. Напыщенно. Глупо.

Но ведь его и правда ждала идеальная цель. Вот она – сидит, отделенная от него всполохами огня; один понимает другого с полуслова, занятно наблюдать за их перепалками, ни разу не переросшими в серьезный спор.

«Как Сергей успел добежать?»

Получалось, он вообще не задумывался – тело отреагировало на чужой крик молниеносно. Это не давало Кириллу покоя. Любой человек сначала бы обернулся, ему потребовалось бы время на осознание происходящего…

Дракон заслуживает уважения. На этот раз – никакой тайны, никакого преследования. Они станут играть в открытую – и Кирилл их переиграет.

Дух захватывало. Сердце замирало. Кирилл был пьян, но не от чухраевской настойки. Он переводил взгляд с Сергея на Макара и обратно, впервые в жизни вознося молитву: Господи, сделай так, чтобы с ними ничего не случилось; сбереги их для меня, Господи!

Не зря, не зря Чухрай сказал, что Кирилл – везунчик! «Бог в макушку поцеловал». Кириллу очень понравилось это выражение. Он коснулся макушки, словно проверяя, не осталось ли следа от божьего прикосновения.

Вон он, след! Доскребает картошку из миски. Подарок небес.

А ведь Кирилл и впрямь поцелованный. Кому еще выпадало счастье такой охоты.

Чудо заключалось не в том, что он спасся, как твердил глупый старый Чухрай, а в том, что ему встретились эти двое.

– Кирилл, давай миску. – Макар встал, собираясь помыть посуду.

– Да сиди! – дернулся было Чухрай, но Илюшин с улыбкой покачал головой. – Ладно, бог с тобой.

«Бог – со мной», – поправил Кирилл.

Он протянул свою плошку. Взгляд его, брошенный на Илюшина, просиял таким восторгом, что Бабкин про себя усмехнулся: вывезли городского паренька на природу. Накормили, напоили… А может второе рождение празднует, и все ему в кайф.

«Я тебя убью, – ликующе сказал Кирилл Илюшину про себя. – Пока не знаю как. Это будет сложно. Придется перехитрить вас обоих. Но у меня получится. Я тебя убью».

Они не смогут ничего поделать. Иволга может орать до тех пор, пока не надорвет горло, пытаясь предупредить их. Он ее опередит.

Последняя часть пути, водопад, выбор места для их маленького лагеря, палатки – все было расплывчато и не совсем реально. Четко он видел два лица, выступавшие из ткани этого дня, точно маски, накрытые легкой марлей. От водопада, до которого они добрались с такими сложностями, в его памяти осталась лишь чечетка подпрыгивавших камней. Он даже не знал, сколько времени они там провели.

Обратно вышли рано, перекусив на скорую руку бутербродами с чаем. Лес, мокрый, как искупавшийся пес, терся об них со всех сторон; через двадцать минут все промокли.

– Иволга накаркала, – ворчал Чухрай. – Не обещали нынче ночью дождя, а вот поди ж ты.

Кирилл улыбался. Спал он крепко и счастливо, как ребенок, увидевший перед сном в коридоре велосипед.

На выходе из леса в кустах раздался громкий хруст. И следом неприятный звук – что-то среднее между хрюканьем и рычанием. Кто-то тяжело задышал, заворочался. «Медведь», – мелькнуло у Кирилла.

– Кабанчики, – спокойно сказал Чухрай и вытащил из-под куртки свисток, висевший на груди.

Кирилл, который в этот раз шел за ним, в тревоге обернулся. «Господи, я же просил!»

Бабкин успел отодвинуть Макара и стоял между ним и тем, что хрустело в чаще. Он прислушался, бросил через плечо:

– Готовься. Вон на ту сосну тебя подсажу.

– А что ж не на плечи? – удивился тот. – Мы могли бы храбро противостоять медведю, выстроившись вертикальной колонной. А там уж сам бог велел поразить его копфшпрунгом.

– Ты сейчас меня этим шпрунгом поразил, – сказал Бабкин, не отрывая взгляда от леса. – В следующий раз, когда задумаешь вызывать дьявола, сначала предупреди.

– Не такая уж плохая идея, между прочим, – подал голос Чухрай. – Я про посадить на плечи. Мишка – зверь трусливый, его таким макаром запросто можно напугать.

– Макаром кого угодно можно испугать, – буркнул Сергей. – Дальше-то идем или все-таки строимся свиньей?

– Да пусть сам отойдет, – добродушно отозвался Чухрай.

Он сунул в рот свисток и с силой дунул.

Резкий звук разнесся по лесу. В кустах затихли, а затем с хрипом, от которого у Кирилла озноб пробежал по коже, зверь бросился прочь.

– Я же говорил – кабанчик. – Чухрай сунул свисток обратно и махнул рукой. – Тронулись, помолясь.

Кирилл бросил взгляд на Бабкина, вновь пропустившего Илюшина вперед.

«А красиво он его отодвинул. Молодец, умница! Годный сторожевой пес! Нет, Сергея нельзя убивать. Это, как выражается его друг, читерство. Устроим честную игру».

Что известно о Бабкине? Слабость надо вытащить из его внутренностей, слабость! Подцепить крючком петлю и подвесить сторожевого пса на ней, будто на его собственных кишках. Пусть болтается, беспомощный, как марионетка. Он и есть марионетка. Осталось сообразить, как стать его кукловодом, чтобы роль не выбивалась из задуманного сюжета.

Улыбаясь Сергею на привалах, благодарно кивая ему за вовремя протянутую на крутых подъемах руку, Кирилл не переставал обдумывать, что он может использовать против него. В калейдоскопе мыслей выпадал один узор за другим, но ни один пока не был достаточно прекрасен. Решение должно быть красивым.

Когда вдалеке показалось озеро и до них донеслись крики детей, Кирилл начал тихонько смеяться. Он придумал! Нет, не придумал – выхватил из воздуха, как будто идея существовала сама по себе, висела, точно золотой шар, исполняющий желания.

Глава 10

Динка

Ясногородский учил меня: о любом человеке, с которым тебя близко сталкивает судьба, старайся понять три вещи. Первое и самое главное – чего он боится. Страх управляет жизнью значительно сильнее, чем мечта; у многих мечта – не что иное как побег от ужаса. Второе: в чем заключается сильная сторона этого человека. И третье – чего он хочет.

Чужой страх, говорил Ясногородский, это твой самый верный союзник, но заполучить его с ходу, с наскока почти невозможно, потому что страх люди прячут глубже всего. Сильную сторону определить несравнимо легче, достаточно наблюдательности и внимания к людям. Когда поймешь ее, думай, что ты способна ей противопоставить. Что за козыри у тебя в рукаве, Дина?

Какая сильная сторона у Кирилла?

Я ломала голову, но ответы меня не устраивали.

Обаяние?

Ум?

Все не то, не то!

Ответ все время был передо мной, и я не знаю, отчего мне потребовалось два дня, чтобы увидеть его.

Сильная сторона Кирилла заключалась в том, что он умел убивать людей.

Вот и все.

И противопоставить этому мне было нечего.

Помню, я еще спросила Леонида Андреевича: а в чем моя сильная сторона? Он засмеялся, потрепал меня по щеке и сказал, что мне придется догадаться самой.

С того разговора прошло четыре года. Достаточно времени, чтобы перебрать всю себя по винтикам в поисках той части, которая окажется крепче остальных.

Кто-то предположил бы, что меня должна была закалить колония. Чушь собачья! Знаете, что такое было мое заключение? Трехлетний день сурка. Вот только вы ничему не учитесь. Самосовершенствование? Иностранные языки? Ха-ха! И, кстати, забудьте обо всех этих киношных тренированных телках, которые, попав за решетку по ложному обвинению, только и делают, что качают пресс и каждый день пробегают по десять километров, чтобы выйти сильными и отомстить всем гадам. У нас на сто человек делала зарядку только я одна. Настоящую зарядку, а не эту… коллективную пародию.

Так что у меня нет сильной стороны. Неоткуда ей было взяться.

И что же мне теперь, лечь и помереть? Сдаться без боя?

Ясногородский любил говорить: «Не падай прежде выстрела». Он часто повторял это, когда я твердила, что у нас ничего не получится, я не гожусь для его заданий, я все провалю, из меня никудышная актриса… Я и сейчас слышу его мягкий голос, укрощающий мои страхи. «Не падай прежде выстрела, Дина. Упасть всегда успеешь».

Забавно, что всем лучшим в себе я обязана человеку, которого собиралась предать и который успел первым.

Теперь я наблюдала за Кириллом постоянно. Научилась ловить его отражение во всех мало-мальски годных поверхностях и даже выпросила у поварихи еще зеркало, наврав, что тренируюсь каждый день и мне непременно нужно видеть себя от макушки до пяток.

Наши вечера выглядели идиллически. Я садилась на диване с книгой, Кирилл устраивался в кресле с ноутбуком. Второй Кирилл отражался напротив. Я делала вид, что читаю, а сама посматривала на него. Мне было важно держать его взглядом. Как будто ничего плохого не случится, пока я на него смотрю.

Рядом с тобой живет мужчина. Он пахнет мужчиной, обнимает тебя как мужчина, он смеется, и в его улыбке, в его голосе, в его смехе нет ничего отвратительного.

Лучше бы он смердел. Лучше бы от него воняло падалью. Или в зеркале вместо симпатичного улыбчивого лица отражалась тварь с окровавленной пастью. Мне было бы легче.

Я искала в нем признаки психопата – и не находила. Шизофрения, раздвоение личности – что угодно было бы лучше этой приветливой нормальности хорошего парня.

А вот со мной происходило что-то странное.

Сначала мне стало трудно называть его Кириллом. Кирилл – это человеческое имя. Маленькие Кирюши отодвигают ложкой пенку с манной каши, выпрашивают у мамы с папой щенка корги, кидаются в школьном дворе снежками, через пять лет провожают из института девушку с синими прядями в черных волосах; они не убивают, не убивают, не убивают людей ПРОСТО ТАК.

Что жило рядом со мной? Ложилось со мной в постель? Что целовало меня по утрам?

Я принюхивалась к нему, как хозяйка к своему псу, удравшему на прогулке, – не извалялся ли он в дохлой кошке? Обнять – и незаметно втянуть воздух носом под его щекой. Мой парень должен пахнуть смертью.

А пахнет пеной для бритья.

Когда он ушел, я выдавила пену себе на ладонь, принюхалась, и меня вырвало.

Однажды утром, вернувшись от Безымянной, я поймала себя на том, что не могу оторвать взгляда от его рук. Я уже говорила, у Кирилла красивые руки: длинные пальцы, ногти почти без кутикулы, ровные, розовые, как лепестки; руки что-то делали, и я внезапно осознала, что они существуют отдельно друг от друга: руки и Кирилл. Они – независимые сущности! Это открытие расставило все по своим местам. Я-то думала, он убивал руками. Нет! Убивали только руки!

Согласитесь, это все объясняло.

Кирилл сидел и разговаривал со мной, пока его руки размешивали сахар в чае, подносили ложку к его губам. Они ухаживали за ним, как за маленьким ребенком. У меня чуть не вырвался крик: «Зачем ты им подчиняешься?! Прекрати это! Ты ничего о них не знаешь!» Когда я поняла, что сейчас схвачу эту белую пятипальцевую дрянь, начну бить по ней сахарницей, чтобы переломать ей отростки, чтобы из-под ногтей брызнула кровь, только надо учесть вторую, ведь она бросится на помощь и станет душить меня или попытается выдавить мне глаз, – когда я представила огорченное лицо Кирилла над его руками, убивающими его девушку, тогда я налила в чашку кипяток и опустила в нее чайный пакетик, а вместе с пакетиком свой палец.

– Господи, Динка!

Он вскочил, сунул мою ладонь под холодную воду.

– Дин, мне иногда кажется, что ты задумываешься и проваливаешься в другое измерение. Первый, первый, как слышите меня? – Кирилл провел ладонью перед моим лицом. Его пальцы беззвучно хихикали, я видела ухмылки. – Ты иногда пугаешь меня!

Я иногда пугаю его!

Я. Иногда. Пугаю. Его.

– Таковы все творческие натуры, – с шутливым укором добавил он. – Держи под водой, не вынимай! Я поищу мазь.

Он ушел вместе с руками.

Я смеялась до тех пор, пока лицо не намокло от слез, потому что я пугала его, понимаете ли, и если бы вы оказались рядом, у вас не возникло бы сомнений, кто из нас двоих ненормальный.

Вечером Кирилл поставил фильм «Семейка Аддамс». Когда кисть руки по прозвищу Вещь вбежала в комнату, на меня вновь напал хохот.

– О, я тоже его обожаю! – обрадовался Кирилл.

Честное слово, никогда столько не смеялась.

Но зеркала сделали свое дело. Я кое-что начала подмечать.

Мелочи, пустяки – на первый взгляд. Я затыкала раковину, набирала в нее воду, записывала пальцем на воде, чтобы не забыть, и вынимала затычку.

Во-первых, иногда Кирилл зависал. Останавливался в самых неподходящих местах, например, посреди комнаты – и просто стоял без всякого выражения, словно его система в этот момент потребовала перезагрузки. Минуту, две. Затем приходил в себя. «Забыл, куда шел», – однажды пошутил он, поймав мой взгляд.

Никуда ты не шел, урод.

Во-вторых – еда. Он слишком тщательно ее пережевывал. Я успевала съесть ужин, заварить себе чай и помыть посуду, пока он бесконечно двигал челюстями над салатом. Я спросила, почему он так долго ест. «Боюсь подавиться», – ответил Кирилл.

Я с трудом удержалась, чтобы не броситься на него, не повалить на пол, не начать запихивать ему в рот все подряд с тарелок, чтобы он подавился и сдох.

Именно тогда меня впервые кольнула догадка: со мной тоже не все хорошо.

В-третьих, он был брезглив. После кипятка на пальце у меня вздулся волдырь. Кирилл заметил его и торопливо отвел взгляд. Я видела, что ему неприятно.

В тот же день, чуть позже, мы зашли на базу за какой-то мелочью и обнаружили, что Тимур носится в поисках бинта. Он порезал ладонь у основания большого пальца – не сильно, но кровило будь здоров. Когда на пол упала жирная красная капля, у Кирилла сделалось такое лицо, будто его сейчас стошнит. Он вышел и дожидался меня снаружи, пока я спокойненько перевязывала бедному Тимуру его страшную рану.

Ей-богу, простой порез!

И вещи вокруг него. Они всегда были в таком порядке, словно зашел в «Икею» за час до открытия. Ровные стопки футболок на полке. Ботинки чистые и носами к стене. Он даже шнурки складывал внутрь! Все чашки на сушилке поворачивал, чтобы ручки смотрели в одну сторону. Я с утра незаметно от него развернула чашку ручкой к стенке и стала наблюдать: грохнет он ренегата или нет? Кирилл ее снял, брезгливо помыл – помыл! – и отставил в сторону.

Еще пара суток – и я бы свихнулась.

Съехала бы крышей, к гадалке не ходи.

Но тут случился поход, и из похода он вернулся другим.

Полтора дня без Кирилла меня спасли. Я ощущала себя как человек, которого топили, а потом отпустили и дали глотнуть воздуха. На этом воздухе можно было продержаться еще немного.

Вернувшись, Кирилл рассказал, как чуть не убился на камнях, и если бы не Бурый, лежать бы ему с разбитой головой… Я ужасалась, сочувствовала и даже пустила слезу. Ну, еще бы: одна мысль о том, что смерть едва не забрала Кирилла, а этот дурак, бычара тупая, его спас, вызывала во мне желание реветь в голос!

Но изменился он не поэтому.

В нем появилась непривычная мне сосредоточенность и… одержимость. Да, одержимость! Как будто все, что бы он ни делал, – ел, гулял, чистил зубы – имело теперь дополнительный смысл. Нужно было для чего-то.

Таким я его еще не видела.

Кирилл смотрел сквозь меня. Весь сиял, как новогодняя елка. Если бы я не знала, что он ходил в компании трех мужиков, и не была уверена в его ориентации, я бы сказала, что он влюбился.

Ясногородский как-то это называл… Состояние аффекта.

И вот теперь наконец-то стало видно, что Кирилл все-таки не совсем нормален.

Объяснить на словах постороннему человеку, что именно не в порядке, было бы невозможно. Чашки, еда, зависания – все мелкие признаки, за которые я хваталась, как околевающий в лесу от холода за промокшие спички, – господи, какая чушь! Если бы любой, кто поворачивает чашки ручками в одну сторону, был психом, человечество уже истребило бы само себя. Последний бой состоялся бы между чашечниками и рулонниками (кстати, и туалетную бумагу Кирилл всегда перевешивал хвостиком внутрь – единственное по-настоящему серьезное доказательство, что от него можно ждать чего угодно).

Теперь все было иначе. На его лице поселилось вдохновенное выражение. Взгляд расфокусированный, на губах постоянно блуждает улыбка. Если бы сейчас я встретила его в кафе, даже чаевые побоялась брать у него из рук. То ли наркоман, то ли богомолец.

Но таким Кирилл был только при мне. Так не стесняются при кошке или собаке справлять нужду. Выходя за дверь коттеджа, он надевал прежнее лицо.

Мне больше не нужно было принюхиваться, чтобы почувствовать, как от него разит смертью.

Он что-то задумал.

Мертвые белые мыши в его голове безостановочно мчались в колесе, вырабатывая – что?

Чего он хотел?

Я стала угождать ему. Пыталась прочесть его мысли, распознать настроение. Я включила в себе худшую свою часть – Ясногородского, и дала ему волю.

Спасите меня, Леонид Андреевич. Спасите нас.

Сегодня я поняла, что задумал Кирилл.

Ясногородский сказал, что я не должна выпускать его из виду, и я послушалась. Уходила к Безымянной лишь тогда, когда Кирилл спал – на мое счастье, он стал задремывать после обеда в своем кресле, как будто от обработки слишком большого количества информации в блоке питания перегревался вентилятор и требовалось время, чтобы его охладить. Он выключался – на полчаса, на час – и я бежала «рисовать».

Зря я провожу параллели с компьютерами или роботами. На самом деле он никогда еще не выглядел таким живым.

Что мне не удавалось, так это проследить за ним в лесу. Кирилл стал осторожен, как крыса, умная старая крыса, много раз видевшая, как ее сородичи подыхают в человеческих ловушках. Один раз он заметил меня и со смехом проводил обратно до коттеджа, проследив, чтобы я закрыла дверь. От страха и отчаяния я обнаглела.

– Возьми меня с собой!

Кирилл всерьез задумался. Долго смотрел на меня, что-то взвешивая, затем обернулся к коттеджу наших соседей, мазнул по нему взглядом… Обнял меня за плечи и с торжественностью, которая была бы смешна, если б не была так отвратительна, проговорил:

– В другой раз, котенок. Обещаю тебе!

Вернулся он через несколько часов. Принес сотовый телефон без сим-карты, какую-то коробочку с электронной начинкой, и возился с ней, не скрываясь от меня. Может, потому что был уверен, что я ничего не пойму, – и оказался прав. Судя по его довольной ухмылке, он добился чего хотел с этой электроникой. Забрал ее и снова скрылся в лесу, уже до темноты.

А когда вошел в дом, от него едва уловимо пахло женскими духами.

Я ведь говорила, что у меня тонкий нюх?

Этот аромат едва не свел меня с ума. Где Кирилл подхватил его, где?! Переспал с матерью Стеши и Егора? Уезжал в город и зашел в парфюмерный магазин? Нет, он бы не успел…

Запах звучал, как навязчивая мольба попрошайки в метро, как безутешный плач ребенка. Я села, открыв «Два капитана», ветхое издание из библиотечки Чухрая, специально подобранной для туристов. Изредка перелистывала страницы, чтобы Кирилл ничего не заподозрил, но не видела ни единого слова. Старые книги тоже пахнут – зачерствевшим ржаным хлебом, щепоткой земли, типографской краской. Если представить этот запах в виде цвета, он будет каштановым.

Не читая, а вдыхая книгу, я расслабилась – и неожиданно вспомнила.

Это был запах Настиной машины. Когда я пряталась за ней в день ее смерти, багажник и пассажирская дверь были открыты. Должно быть, Настя постоянно пользовалась духами.

Зачем Кириллу ее «Хонда»? Не собирается же он бежать на ней? Его остановят на первом посту ГИБДД, пробив по номерам.

Мы легли в постель, и впервые за все время секс у нас вышел для галочки. Я старалась, но Кириллу было так явно не до меня, что будь я его девушкой – по-настоящему его девушкой, – я бы оскорбилась. Я притворилась спящей, догадываясь, что сегодня меня ждут сюрпризы.

Через пять минут моего сопения Кирилл потрогал меня за плечо.

– Спишь?

Я неразборчиво промычала что-то в ответ. Расслабила лицо, опустила углы рта. Девушки, которые притворяются, не позволяют себе выглядеть так плохо.

Кирилл бесшумно оделся и ушел.

Я даже не стала обуваться, так и выскользнула на улицу босиком, только накинула темную рубашку и на ходу натянула штаны – иначе со своей белой кожей бросалась бы в глаза не меньше светлячка. Кирилл не прятался, шел спокойно, будто решил в ночи прогуляться. Он направлялся к нашим соседям, Бурому и Русому.

Я опередила его. Пробежала за деревьями, обогнув коттедж, и спряталась за той самой черемухой, с которой меня так постыдно согнали.

Кирилл не поднялся на крыльцо, а остановился у окна, чуть сбоку. Шторы были отдернуты, мягкий желтый свет падал на его лицо. Я видела его очень четко. Кирилл заметил бы меня, если б не был целиком поглощен тем, что происходило внутри.

Я не сводила с него глаз и не могла понять – что его так привлекло? Из второго окна, выходившего на мою сторону, доносились негромкие голоса, стук ножа и шкворчание сала с картошкой – это нетрудно было определить и по запаху: хозяева коттеджа готовили ужин. Кирилл застыл, как каменный, только лицо его жило. На нем сменяли друг друга радость, восхищение, страсть… И голод.

Голод преобразил его. Он прокрался к этому дому, как нищий, как бродяга, не евший много дней, но знающий, что внутри его ждет пир: мясо, теплый хлеб, вино. У меня мелькнуло идиотское подозрение, будто он и впрямь мечтает о жареной картошке. Но тут возле окна легла тень, и Кирилл отшатнулся.

Русый приоткрыл створку.

– Комары налетят, – пробасили изнутри.

– Сейчас фумигатор включу, – отозвался он.

Две пары глаз были устремлены на него, но парень ничего не замечал.

Я перевела взгляд на Кирилла, и мне стало страшно.

Вот, оказывается, как выглядит настоящий голод. Невозможно было ошибиться, видя выражение его глаз и жутковатую улыбку, превратившую красивый рот в тонкую проволоку, согнутую в середине.

У окна стоял не Русый. У окна стояла третья жертва.

Сергей Бабкин вышел на крыльцо и застыл, не обращая внимания на облепивших его комаров. Лагерь был расположен так, что почти все время продувался ветром, который сгонял насекомых, но сейчас ветер стих.

Странное чувство выгнало сыщика из дома: ощущение чужого присутствия, точно легчайшее прикосновение кошачьей лапы к спящему хозяину, не разбудившее, но изменившее сюжет его сна.

Он тщательно сканировал пространство вокруг, не понимая, что заставило его насторожиться.

Звуки? Чья-то тень?

Сергей бесшумно смахнул кровососов, присосавшихся к шее. Не глядя, протянул руку к баллончику с перечеркнутой мухой, распылил вокруг прохладный спрей.

Все здесь большое. Лес большой, озеро. Небо. Камни. Может, большой зверь замер среди деревьев?

Он закрыл глаза, превратившись в слух. Никаких звуков, кроме монотонного воя обездоленных комаров.

– Серега, – позвал из комнаты Макар.

Бабкин мысленно отмахнулся от него.

– У меня для тебя загадка века!

– Подожди, Макар.

– Ты должен ответить! – не унимался Илюшин.

Сергей тяжело вздохнул.

– Ну? – сказал он, войдя в комнату и плотно закрыв дверь.

– Загадка! – торжественно объявил Макар из кресла. – Что делает слон, когда ему нечего делать?

– Ты за этим меня позвал?

– Отвечай!

– Понятия не имею!

Илюшин огорченно посмотрел на него.

– Сережа, но ты ведь не совсем безнадежен! У тебя имеются все данные, то есть ответ, как всегда бывает в хороших задачах, кроется в самом вопросе. Ну, напрягись!

Бабкин не хотел напрягаться, а хотел спать, о чем и сообщил Макару.

Но, полежав в постели десять минут, он выругался про себя, встал и вернулся в комнату, где Илюшин, как ни в чем не бывало, читал, закинув ноги на стол.

– Говори!

– В чем дело?

– Ответ на твою идиотскую загадку!

Илюшин расхохотался.

– Что, не засыпается? Можешь считать слонов. Пусть прыгают через бамбуковую изгородь.

– Скотина ты, – с чувством сказал Бабкин и поплелся в спальню. – Я тебе тоже в следующий раз перед сном что-нибудь такое…

Но Илюшин уже читал и не слушал.

Вопреки опасениям, Сергей уснул быстро. Снились ему не слоны, и не Маша, как он надеялся, а странное бесформенное существо, наблюдающее за ними из-под земли.

Глава 11

Сыщики

На следующее утро Сергей поднялся рано и с удивлением обнаружил, что Илюшин его опередил. Макар бродил где-то в лесу, недалеко: время от времени до Бабкина доносилось его посвистывание. Сергей потренировался, радуясь, что успел до жары, вернулся в дом, плотно позавтракал и устроился в кресле, раздумывая, чем бы сегодня заняться.

За окном послышались шаги.

– Смотри, кого я принес! – оживленно крикнул Илюшин.

За одну секунду перед глазами Бабкина пронеслась вереница существ, начинавшаяся с кота и заканчивавшаяся младенцем в корзинке. Он допускал, что его друг может принести из леса кого угодно.

– Спрошу сразу, – сказал он, не делая попытки встать из кресла. – Кусается?

– Все кусаются, – уклончиво ответил Макар.

Бабкин подумал еще.

– Ты это утащил силком или оно само за тобой пошло?

– Утащил, – признал Илюшин.

– Верни откуда взял, – не раздумывая, приказал Бабкин.

– Неужели тебе не любопытно…

– Нет! – отрезал Сергей. – Не хочу даже знать, что у тебя там такое!

– Смотри, какой хорошенький!

– Окунь? – обреченно сделал еще одну попытку Сергей.

Вместо ответа Илюшин, в невесть откуда добытых огромных рукавицах, вошел в комнату и опустил на пол колючий серый шар.

– Ежа утащил из семьи, – с облегчением, смешанным с разочарованием, констатировал Сергей. – В соседнем районе жених украл члена партии.

– Не осознаешь ты масштаб события! – Илюшин присел на корточки и, подперев подбородок ладонями, умиленно разглядывал шар. – Здесь практически не водятся ежи. Те, что есть, насколько мне известно, завезены человеком.

Еж высунул морду.

– Ой, у них ежик!

Бабкин с Илюшиным обернулись и увидели двоих детей, перегнувшихся через подоконник. Девчонка перевесилась сильнее, изогнулась, как червяк, и протолкнула себя внутрь. Шлепнулась ладонями на пол и через секунду уже сидела возле ежа.

– Вы ее извините, – солидным голосом сказал мальчик. – Она у нас не очень воспитанная. Стефания! Мне за тебя стыдно!

Высказав упрек, он немедленно повторил выходку сестры. Они вдвоем нависли над зверьком, не обращая внимания на хозяев, и до Сергея долетело шушуканье и тихий смех.

– Вот видишь, что ты наделал, – укоризненно сказал он, обращаясь к Илюшину.

Девочка вскинула голову.

– Ой, а как вас зовут?

– Макар, – сказал Макар.

– Дядя Сережа, – буркнул Сергей.

– А я – Стефания. Егор! – Она подергала брата за футболку. – Представься!

– Что? А, ну да! Егор!

– Стефания, – задумчиво повторил Макар. – Какое красивое имя. А как оно звучит в сочетании с фамилией, если не секрет?

Девочка передернула плечиками.

– Стефания Острожская. А с отчеством – Стефания Пе… ой!

Брат пихнул ее локтем в бок. Она смутилась и покраснела, и чтобы скрыть это, склонилась ниже над зверьком.

Сергей не заметил этих переглядываний.

– Конец нашему безмятежному существованию, – буркнул он, наблюдая за детьми и не догадываясь, насколько близок к истине.

Егор и Стефания, не сговариваясь, решили, что именно Бабкин – тот человек, который вправе распоряжаться ежиной судьбой. Сергей не собирался с ними спорить, – пусть делают что хотят! – но еж, сообразив, что сейчас произойдет, кинулся ему в ноги просить политического убежища.

«Можно мы его себе возьмем!» – заныли дети.

«Нельзя. Это лесной житель».

На Сергея насели с двух сторон. «У него блохи», – убеждал он. «А мы его отмоем!» – возражали брат с сестрой. «Он любит мясо» – «Мы будем кормить его котлетками!» – «Его семья по нему соскучилась!» – «Мы станем ему семьей!»

Конец прениям положил Илюшин. Пока велись переговоры, он незаметно вытащил ежа из-под кресла, выскользнул из дома и вернулся уже без зверька.

Только тогда стороны обнаружили, что предмет их спора давно исчез.

– Нечестно! – надувшись, объявила Стеша.

– Пользоваться честными приемами очень скучно, – нравоучительно сказал Илюшин. – Никогда так не делаю и вам не советую.

Дети убежали, но скоро вернулись.

– А пойдемте играть!

– У нас есть мячик!

В подтверждение этих слов в комнату влетел баскетбольный мяч, едва не разбив Сергею лоб.

– Игры на свежем воздухе презираю, – сказал Илюшин. – А ты, Сережа, иди, разомнись. Тебе полезно.

Бабкин уничтожил Макара взглядом, но было поздно: Стеша с Егором налетели на него и стали упрашивать поиграть с ними «хотя бы пять минуточек».

Он нехотя потащился наружу. Пять минуточек превратились в десять, затем в тридцать… На исходе часа Сергей взмолился о перерыве. Эти двое бесенят его почти загоняли. Они были стремительны, неутомимы, играли с ловкостью дворовых пацанов и лупили по мячу с недетской силой.

– Слушайте, а почему вы Инну не позвали? – с надеждой спросил он.

– Какую Инну?

– Ну, вашу подружку… Мелкую такую, с короткой стрижкой.

– А, Динка! – Егор вздохнул. – Она теперь все время занята. Рисует и рисует, будто ей делать больше нечего!

Сергей вышел на веранду, глубоко вдохнул. За несколько дней он так и не привык к этому воздуху, чувствовал его вкус при каждом вдохе. Как будто до этого по-настоящему и не дышал.

Интересно, где спиногрызы? Детей не было видно и, что особенно настораживало, слышно.

Он вдруг увидел на берегу озера Макара. «Что он там, купаться собирается?» Но Илюшин шел уверенно, как человек, твердо наметивший цель, и направлялся он к мужчине, с сомнамбулическим видом бродившему на другой стороне.

«Ба, папаша! Выполз, наконец. Как бы с ним обморок не приключился от свежего воздуха».

Мужчина шатался по берегу, время от времени швыряя камешки в воду вялой, как водоросль, рукой. Сергей не мог со своего места разглядеть его лица, но готов был поспорить на что угодно, что тот бледен и зеленоват. Что-то было в его фигуре такое… растительное. Он напоминал плющ, оказавшийся без опоры.

«Похмельный, что ли?»

Основной вопрос, однако, заключался не в этом. Зачем Илюшин так бодро шпарит к этому сорняку?

На минуту Бабкин заподозрил, что друг решил позаботиться о нем и собирается поговорить с отцом, чтобы тот приструнил своих детей. Еще пару часов назад он сам отдал бы что угодно, чтобы эти двое от него отстали, однако сейчас почему-то не обрадовался.

– Не лезь ты не в свое дело, ради бога, – поморщившись, сказал он вслух.

Илюшин замедлил шаг, будто услышав. Подумал – и вновь решительно зашагал вперед.

Сергей перемахнул через ограду и почти побежал за ним следом.

Вдруг этот сонный папаша после увещевания Макара решит, что его отпрыски вели себя настолько безобразно, что требуется их наказать, и лишит малявок карманных денег? Или планшет отберет. Как там нынче принято наказывать детей? Черт его знает…

Мысленно он уже успокаивал разгневанного отца. «Они мне совершенно не мешают!» «Чудесные дети, пусть приходят почаще!» «Без них здесь было бы скучно!»

От собственной фальши сводило зубы. Ему не было здесь скучно ни секунды.

Не доходя до мужчины, стоявшего к нему спиной, Илюшин повел себя странно. Целеустремленность его сменилась явно напускным безразличием. Заложив руки за спину, он пошел вразвалочку – бездельник, решивший занять время ленивой прогулкой.

Бабкин остановился.

Нет, не похоже, что Макар решил наябедничать.

С чего ему вообще пришла в голову такая глупость? С Илюшина сталось бы натравить на него детский сад с яслями и злорадствовать в стороне.

Однако что-то же Макар все-таки задумал!

Скользнув под тень сосен, Сергей наблюдал, как тот подходит к мужчине. Судя по позе Сорняка, беседа у них не складывалась. Он отворачивался, пытался отойти на шаг. Макар неумолимо следовал за ним.

Сергей хмыкнул. Отделаться от Илюшина, когда тот чего-то хочет? Проще уговорить клеща вынуть хоботок, выплюнуть насосанную кровь и сменить паразитирование на вегетарианский образ жизни.

Макар не был навязчив. Но его обаяние, доброжелательность и юный вид действовали даже на самых неразговорчивых сухарей. Он умел расположить к себе одной улыбкой, одним наклоном головы. За все годы их совместной работы Бабкин так и не понял, актерствовал ли Илюшин или действительно вживался в шкуру доброго парня, переполненного искренней симпатией к миру.

Однако дальнейшие наблюдения показали, что жертва Макара не так безвольна, как почудилось на первый взгляд. Бабкин видел, как он молча, недовольно набычившись, слушает Илюшина. Тот разливался соловьем, однако отвечали ему односложно. «Плохо мужику», – сочувственно подумал Сергей.

Вскоре ему пришлось убедиться, что он ошибся. Мужчина попятился, сделав жест, будто отгонял шершня, припустил бегом по песчаной полосе, свернул и скрылся в лесу.

– Какая прекрасная мысль, – пробормотал Бабкин. – Почему мне никогда не приходило в голову, что можно так элегантно завершить разговор?

Илюшин постоял, глядя вслед беглецу, задумчиво взъерошил волосы и побрел обратно.

– Что ты хотел от папаши? – напрямик спросил Бабкин, встретив его на полпути.

– Ничего особенного… Так, поболтать о жизни.

– С чего бы?

– Мы как-никак соседи.

– Хватит мне лапшу на уши вешать! Зачем ты его домогался, вот что мне интересно.

– Интересно не это, – сказал Макар, обернувшись в ту сторону, где скрылся его несостоявшийся собеседник. – Интересно, что как я ни старался, мне не удалось его разговорить.

Бабкин пожал плечами:

– Отказываешь человеку в праве не желать пустопорожней болтовни? На кой пес ты ему сдался? – Он потрогал воду и обрадовался. – О, тепленькая пошла! Хватит ходить с постной рожей, приставать к соседям и портить им настроение! Купаться пора!

Он живо сбросил кроссовки, стянул футболку и остановился, вспомнив, что плавок у него нет.

– Могу тебе испортить, – ласково предложил Илюшин. – Спорим, ты не обрадуешься?

«В трусах поплаваю. Делов-то».

Бабкин развеселился.

– На щелбан. Спорим! Будешь торчать на берегу в унылом одиночестве и придумывать очередную пакость?

– Щелбаны мне неинтересны. Проспоришь – едешь в город за пиццей.

Под босыми ступнями пружинил влажный песок. Бабкин огляделся, не желая смущать окружающих семейными трусами в елочку, а если уж быть честным, не желая смущаться сам.

– Неглерия Фоулера, – кротко сказал Макар, наблюдая за ним.

– Переведи!

– Это название очень любопытного паразита. – Илюшин окинул озеро мечтательным взглядом. – Обитает в пресных водоемах, очень оживляется, когда вода нагревается выше двадцати пяти градусов.

– Присосется – оторву, – пообещал Бабкин и шагнул в воду. Постоял, наблюдая за мальками.

– Неглерия – это амеба. Она не присасывается, а попадает в человека через нос и оттуда пробирается в ткани мозга. Там начинает активно развиваться, размножаться – в общем, обживать хозяйскую голову. В результате – жуткие головные боли, отмирание тканей, внутреннее кровотечение.

– Ты ее только что придумал? – поинтересовался Сергей.

– В подавляющем большинстве случаев попадание неглерии в организм приводит к смерти носителя, – печально сообщил Макар.

– Врешь как дышишь!

– Выживает около трех процентов зараженных. Протокола лечения не существует.

– Нет здесь никакой амебы!

– Стоит насторожиться, если в течение двенадцати часов после купания ты заметишь у себя светобоязнь, судороги и спутанность сознания. Затем – кома и мучительная смерть.

Илюшин замолчал. Сунул руки в карманы, удовлетворено покачиваясь с пятки на носок.

Сергей обернулся и мрачно посмотрел на него.

– Вода не прогрелась до двадцати пяти.

– Ты не меня убеждай, а неглерию, – посоветовал Макар. – Я-то к тебе в мозги через нос не полезу.

– Да ты отовсюду ко мне в мозги лезешь! – Бабкин, стараясь не поднимать брызг, выбрался из воды на берег. – Если я сейчас выясню, что ты мне наврал, я тебя обратно в Москву не повезу, понял? Богом клянусь, Макар!

Илюшин широко улыбнулся.

– «Четыре сыра», «Маргариту», «Пепперони», «Гавайскую», – перечислил он. – И что-нибудь с креветками.

– Я стал лучше понимать этого мужика, который отказался с тобой разговаривать, – проворчал Сергей, собирая с кустов свою одежду. – Он, может, в эту глушь забрался как раз затем, чтобы две недели спокойно молчать.

– Может быть, может быть, – задумчиво сказал Илюшин.

Бабкин перевел взгляд на коттедж, где жили дети, и ему показалось, что кто-то быстро отступил от окна в глубь комнаты.

Спустя еще пару часов Сергей думал, что, может, наябедничать родителям было не такой уж плохой идеей.

Едва он вернулся в коттедж, дети прилипли к нему и не оставляли в покое. Они заставили его натянуть между деревьями сетку и устроили подобие волейбола. Правила менялись каждые пятнадцать минут. Бабкин подавал еле-еле, но спустя час без сил повалился на траву, измученный не столько темпом игры, сколько постоянным страхом случайно прибить кого-нибудь из них мячом.

– Перерыв!

Дети уселись рядом.

– Слушайте, а вот вам загадка, – начал Сергей, надеясь, что до Илюшина никогда это не дойдет. – Что делает слон, если ему нечего делать?

– Слоняется, – подумав пару секунд, ответил Егор.

– Что?

– Сло-ня-ет-ся.

– Ты знал? – подозрительно спросил Бабкин. – Где-нибудь раньше слышал?

Мальчик пожал плечами:

– Да вроде нет. Но это же просто. Для малышей загадка.

– А вот я не додумался, – со вздохом признался Бабкин и стал смотреть в небо.

Слоняется. Ерунда какая. В духе Илюшина, впрочем…

– А вы правда частный сыщик? – спросила Стеша. – Как Калле Блюмквист?

Бабкин, разглядывавший облака, удивленно приподнял голову и обнаружил, что его сверлят две пары темных глаз. Дети походили на хамелеончиков в ожидании мухи: они сидели, замерев, но в любой момент были готовы к броску. Ему пришла в голову не самая приятная мысль: вся их предыдущая возня была только прелюдией к этому разговору.

– Кто вам такое сказал?

– Вопросом на вопрос не отвечают!

– Это невоспитанно!

– Ладно, я правда частный сыщик, – сдался Сергей.

Они переглянулись. Мордашки у обоих сделались очень серьезными.

– Тогда вы нам поможете, – сказал Егор.

И это был не вопрос.

Внутренний голос Сергея твердо сказал, что ему не нужно связываться с детьми, последнее дело – поддержать в них надежду, будто он годится на роль взрослого, которому они могут доверять свои глупые тайны. Маленькая врушка, подслушивающая на деревьях, – вот их идеальный компаньон, а не хмурый уставший мужик сорока с лишним лет.

Несколько секунд он был близок к тому, чтобы молча встать и уйти.

Но в нем, против его воли, проснулось уважение к ним. Они составили план, они выманили его из дома. С ежом им повезло, но если бы не еж, придумали бы что-нибудь другое. Игра была проверкой, теперь Сергей это понимал: похоже, они наблюдали, как он умеет взаимодействовать, не сорвется ли на них, не начнет ли браниться. Мячи, летевшие ему в голову, и некоторые их поступки и словечки теперь предстали тем, чем и были с самого начала: провокацией. Испытанием.

Его проверяли на прочность и признали годным.

Брат и сестра серьезно подошли к делу. А Бабкин уважал серьезный подход.

Он сел, с тоской обернулся на дом, где Илюшин наверняка дрых сном праведника.

– Рассказывайте, – со вздохом разрешил он.

На лицах обоих отразилось такое облегчение, что ему стало не по себе. То, что он принял за игру, могло оказаться отчаянной попыткой просить помощи у взрослого в том мире, где от взрослых можно ждать только беды. Сергей снова, уже другими глазами, посмотрел на детей.

Синяки есть, но лишь на коленках. Ни на плечах, ни на руках следов насилия не наблюдается. «Видимых следов», – поправил он себя. Они не выглядели истощенными, испуганными или несчастными.

Но их что-то не на шутку беспокоило.

– Что случилось, ребята?

Они начали говорить одновременно, перебивая друг друга, хватая его за руки, придвигаясь все ближе и ближе, словно одной его тени было достаточно, чтобы обеспечить защиту. Все-таки им было немножко страшно.

Они нашли пещеру. Нет, не пещеру, а подземный дом. Нет, не дом, а укрытие, которое вырыли лесные тролли (версия Стеши) или солдаты (версия Егора). Настоящее бомбоубежище, только без бомб, отлично замаскированное, так что если не знать, где искать…

– Мы случайно на него наткнулись, – признался мальчик.

– Егор отыскал вход! – с гордостью сказала Стеша. – Никто, кроме Егора, не смог бы!

Бабкин улыбнулся ей.

– И там был человек, – закончил Егор и поежился.

– Подожди… – Бабкин наклонился к нему. – Где человек? В подземном доме?

Они закивали.

– Мы вам покажем. Только не говорите никому. Это наша тайна!

Они вскочили, и Сергей покорно встал.

– Далеко идти?

Брат и сестра переглянулись. Молчаливый совет длился несколько секунд.

– Может, еще глаза мне завяжете? – предложил Бабкин и по тому, как оживилась девочка, понял, что напрасно подал ей эту идею.

– Нет, глаза не будем, – подумав, решила Стеша. – Вдруг вы споткнетесь. Вас будет очень трудно поставить на ноги…

Поднялся ветер. Он смял голубой шелк озера, пригнул к воде худые реденькие метелки тростника. По земле отрывисто забарабанили шишки.

Едва различимая тропа завела их в пасмурный лес с густым ольховым подлеском, где пахло прелыми листьями. Повсюду из короткой травы выпирали, как древние рыбы из воды, замшелые спины камней.

– Осторожно идите, – обернулся к Сергею мальчик. – Тут скользко.

Эту часть леса, восточную, Сергей еще не исследовал. Чем дальше они продвигались, тем чаще встречались вокруг валуны в седой пене мха.

– Далеко еще? – спросил Бабкин. По его прикидкам, они отдалились от жилья километра на два, не меньше.

– Чш-ш! – Егор обернулся, прижал палец к губам. – Пришли.

Сергей огляделся. Лес как лес. Не самый приятный. Слева осточертевшая ольха спускается вниз по склону, сквозь нее кое-где видна вьющаяся лента реки, справа – груды валунов, черные, с острыми краями… Дети выжидающе уставились на Бабкина. Его смущали их взгляды, направленные во всех смыслах снизу вверх: он как будто не оправдывал их надежд, не демонстрировал тех способностей, на которые они рассчитывали.

– Ничего, мы тоже не сразу заметили, – миролюбиво сказала Стеша.

Этого еще не хватало. Его утешает десятилетняя соплюха.

И тут Сергей увидел.

Это был дот. Оплетенный паутиной куст можжевельника и заросли папоротника естественным образом маскировали вход, над которым нависала бетонная плита в трупных пятнах лишайника. На самом верху он разглядел что-то вроде гигантской каски с узкими прорезями для глаз. Словно укрывшийся в камнях великан, прищурившись, изучал его.

– О-бал-деть, – с чувством сказал Бабкин. – Финский пулеметный дот!

– Я же говорил, что солдаты! – Егор ткнул сестру в плечо.

– Тихо ты! Вдруг этот еще там!

Сергей, не обращая внимания на писк детей, двинулся к входу. Он должен увидеть все своими глазами! Его охватило торжество кладоискателя, обнаружившего сокровище, и плевать, что к закопанному сундуку привела не карта, а другие, более успешные исследователи.

Дот состоял из трех помещений. Тамбур, казарма, боевой каземат… Бабкин, пригнувшись, переходил из одного в другое с чувством неослабевающего восторга. Даже засохшая куча помета, оставленная в каземате каким-то зверем, не омрачила его радости.

– А дот – это что? – прошептал сзади Егор. Увлеченный Сергей не обратил внимания, что дети ходят за ним как приклеенные.

– Долговременная огневая точка, – ответил Бабкин, тоже понизив голос. Войдя, он обследовал пространство и убедился, что внутри никого нет, но это вовсе не означало, что можно расслабиться. Дети не соврали насчет «бомбоубежища», и теперь он был твердо намерен прислушиваться ко всему, что они говорят. – Чтобы во время войны здесь прятаться и стрелять отсюда. Вот из этой самой комнаты.

– А где то, из чего стрелять?

– Давно растащили, – с сожалением, которого он не мог скрыть, сказал Сергей. – Странно, что двери сохранились…

Пахло сыростью и плесенью. Он провел ладонью по железной панели, насквозь изъеденной ржавчиной.

Рядом с пулеметной амбразурой была широкая щель для наблюдателя. Бабкин приник к ней, но обзор закрывала вымахавшая в человеческий рост трава. Крошечные красные жучки разбежались при его появлении.

– Отсюда держали берег, – вслух подумал он. – Ольхи не было, склон виден как на ладони.

Его осторожно потрогали за рукав. Он обернулся:

– Да, Стеша?

– Есть еще одна дверь, – пискнула девочка.

– Что?!

Это оказалась не просто дверь, а тоннель, узкий бетонированный рукав, выводивший из казармы. Снаружи он выглядел как щель между камнями. Бабкин с трудом протиснулся в нее, едва не застрял в манжете и решил вернуться тем же путем. Спускаться отсюда было чревато переломами.

– Как же я его при первом осмотре пропустил… Должен был сам сообразить, что есть запасной выход.

Дети ждали его внутри, сопя и перешептываясь. Теперь, когда он немного успокоился, а первые впечатления улеглись, Сергей изучил пространство вдумчиво, фотографируя на память.

В тамбуре под вентиляционной трубой чернело кострище с обугленными поленьями. Когда он аккуратно разобрал их, стало ясно, что хозяйничал здесь человек неумелый, – огонь пытались развести из обрубков свежего соснового ствола. «Может, старые ветки у него тоже были, но прогорели махом», – подумал Сергей.

Логово нашлось в глубине казармы, напротив второго выхода. Здесь все было устроено намного грамотнее, чем с костром. Внизу – настил из лапника, на нем набросаны старые расползшиеся ватники и полуистлевшее тряпье. Неподалеку у стены были аккуратно установлены пустые коробки из-под быстрорастворимой лапши и пять стеклянных баночек с детским питанием. С другой стороны валялись дырявые резиновые сапоги, разношенные кожаные ботинки сорок пятого размера, свернутая в рулон кухонная клеенка, протершаяся в нескольких местах… Зачем сюда притащили этот хлам? В тамбуре Бабкин обнаружил сломанные лыжные палки и несколько кусков раскрашенной фанеры.

– Это наше, – признался Егор. – Мы сражались на мечах.

– Мой щит – с гиппогрифом! – Стеша показала кусок фанеры, на котором, как показалось Бабкину, была довольно похоже намалевана поэтесса Анна Ахматова – томик ее стихов с карандашным портретом на обложке всегда хранился у его матери на туалетном столике. Правда, Сергей ни разу не видел его открытым.

– Кто такой гиппогриф?

Стеша с Егором уставились на него так, словно он признался, что не обучен грамоте. Девочка высоко подняла брови:

– Вы что, не читали «Гарри Поттера»?

Кажется, оба только что пожалели, что доверились ему.

– Я просто забыл, – покаялся Бабкин. Ему не хотелось разочаровывать детей, особенно после того, что они ему показали.

Он выбрался наружу, попытался обойти дот кругом, но мешали нагромождения валунов и деревья. Маскировка дота была невероятной: лишь вблизи и точно зная, куда именно нужно смотреть, он видел фрагменты укрепления.

Егор и Стеша вышли за ним, щурясь на солнце. Пока они лазили внутри, ветер утих. Синие глыбы облаков повисли над лесом, и в каждом Бабкину теперь виделся дот.

Они отошли подальше, на открытое место. Возле убежища витало что-то зловещее, мрачное – это чувствовал даже Сергей. Он взглянул на часы: было уже пять. Надолго же он задержался внутри!

– Теперь рассказывайте, что за человека вы здесь видели и когда.

Вчера, сказали они хором, вчера вечером.

Они обнаружили дот около полудня и, в точности как Бабкин, потеряли счет времени. Притащили туда свои вещи, принялись обустраивать жилище. К вечеру проголодались и сбежали домой, а после ужина у Стеши появилась отличная идея.

– Мы решили там переночевать!

Сергей кивнул. Разумеется, это придумала девчонка. Кто бы сомневался.

Мысленно он возблагодарил бога за то, что у него нет такой дочери. Он не представлял, что могут предпринять родители, чтобы сладить с таким целеустремленным ребенком.

Егор не разделял восторга сестры. Во-первых, предстояло смыться из дома и обмануть родителей. Сергею почудилось, что этот пункт не казался серьезным препятствием ни тому, ни другому, и его кольнуло неприятное удивление: неужели отец с матерью не приходят пожелать им спокойной ночи? «Наверное, они решили удрать после того, как их уложат», – подумал он, но что-то мешало ему до конца поверить в эту догадку.

Во-вторых, Егору не нравилась идея оказаться ночью в лесу. Даже Стеша, твердившая, что будет светло, его не убедила. Они договорились сбегать туда после ужина, – «Ненадолго, только убедиться, что он никуда не делся!»

На лес опустились сумерки, и хотя настоящей темноты не было, все казалось им каким-то искаженным, как в тумане. Они проскочили мимо дота, пришлось возвращаться, вглядываясь в каждую груду валунов. Оба устали и начали мерзнуть.

Наконец мелькнул провал за можжевеловым кустом.

Внутри оказалось неожиданно темно. Словно здесь была своя собственная ночь и она не подчинялась законам ночи внешней. Стеша и Егор, немного оробев, пробрались в казарму. У запасного выхода стоял человек.

– Мужчина или женщина? – спросил Сергей.

Они не рассмотрели. Было слишком далеко («И страшно», – честно добавил Егор). Человек метнулся в глубь хода и исчез там. Даже у Стеши не возникло желания преследовать его. Дети выскочили из дота и как ошпаренные кинулись обратно. Оба успокоились только тогда, когда оказались на берегу озера.

– Вы совсем-совсем не узнали его? Даже нет предположений, кто это мог бы быть?

– Это призрак. – Голос у Егора дрогнул. – Призрак мертвого солдата.

Стеша напустилась на него:

– Призраки не топают! А этот – топал, топал!

Саму возможность существования привидений она не ставила под сомнение.

Бабкин ни в каких призраков не верил, о чем им честно и сообщил.

– Посмотрим, что вы скажете, когда вам захочется вылезти из могилы и высосать чью-нибудь душу! – пробормотал Егор себе под нос.

Отведя брата с сестрой в лагерь, Сергей первым делом отправился к Илюшину. Ему пришлось заручиться разрешением детей привлечь к их тайне других взрослых. Сначала оба встали насмерть, и Бабкин оказался в затруднительном положении: он мог сколько угодно подшучивать над мелюзгой, но его собственный кодекс чести не позволял ему обмануть их доверие. Илюшин посмеялся бы, узнав, с какой щепетильностью Бабкин отнесся к договоренности с этими детьми.

– Вас никто оттуда не прогонит, – пообещал Сергей. – А мой друг – специалист по гиппогрифам.

Это их убедило.

Когда Илюшин увидел дот, у него загорелись глаза. Он провел ладонью по мелким колючкам можжевельника, задев паутину, а в следующую секунду скользнул внутрь, точно ласка в свою собственную нору.

– Что, испугался? – спросил Бабкин паука.

И неторопливо последовал за напарником. Он хотел дать Илюшину время в одиночестве освоиться там, внутри.

Не успел Сергей добраться до каземата, как его потрогали сзади за плечо. В призраков он действительно не верил, и зубами клацнул не из-за страха, а от неожиданности, как он следующие три минуты пытался втолковать гнусно хихикающему Илюшину.

Макар, в отличие от него, обнаружил второй выход сразу, едва оказался в каземате. Он выбрался наружу, с ловкостью ящерицы спустился по камням и вернулся тем же путем, которым они зашли.

– Сволочь ты, – сказал Бабкин. – А если бы у меня случился сердечный приступ? Я, между прочим, в группе риска. Ладно, давай покажу тебе кое-что…

Но Макар уже и сам разглядывал логово.

– У меня появились сомнения после растворимой лапши. – Бабкин наклонился к одной из коробочек, белевших в темноте, и осторожно взял ее двумя пальцами за острые края. – А если никакого чужака все-таки не было? Эти вундеркинды могли и разыграть меня. Они, я заметил, постоянно ездят с родителями куда-то по вечерам – должно быть, в магазин, как раз за этой дрянью… Дети такое обожают, – добавил он без всякой уверенности, что именно обожают дети.

Макар сидел на корточках, изучая пространство вокруг лапника, и светил себе телефоном. Бабкин не догадался включить фонарик, вернее, не счел нужным.

– Это не дети, – пробормотал снизу Илюшин.

– Что?

– Никто тебя не разыгрывал, говорю. Здесь точно спали не они.

– Почему ты так решил?

Макар помахал какой-то обугленной тонкой палочкой длиной в палец. Бабкин сел рядом с ним и внимательно рассмотрел ее.

– Это можжевельник, – сказал Илюшин. – А куст у главного входа, между прочим, целехонек, обломанных веток из него не торчит, я проверил, когда ты меня сюда привел. О чем нам это говорит? Тот, кто здесь ночевал, потрудился найти другой куст, подальше от дота, чтобы обломанные веточки не привлекли ненужного внимания.

«Вот она, разница, – мысленно сказал себе Бабкин, – между сыщиком от природы и сыщиком, хорошо обученным. Иными словами, между талантом и добросовестностью». Веди он расследование, обнюхал бы каждую иголку в округе. Но все, что Сергей делал с детьми, он воспринимал как своеобразную часть программы отдыха, вроде списка, который вывешивают в отелях под названием «Сегодняшние активности». «Активность – обследование дота».

– Я все-таки не понимаю, на основании чего ты заключаешь, что дети здесь ни при чем.

Илюшин задрал голову к потолку, и лицо его приобрело вдохновенное выражение, словно он узрел над собой росписи Микеланджело.

– Сережа, можжевеловые палочки здесь жгли, чтобы наполнить помещение дымом, который будет отгонять комаров. Другой цели придумать не могу. Ты можешь?

– Ну… в зубах ковырять… – пробормотал Бабкин.

– Ты оставь свои замашки питекантропа. Не говоря о том, что для этого годится только свежая палочка, а не обожженная. Не надо множить сущности без необходимости. Насекомые не любят можжевеловый дым, и тот, кто здесь прятался, об этом знал.

– Ну и что?

– А то, что твоим маленьким друзьям не нужен можжевельник. Они перед каждым выходом из дома щедро поливаются репеллентами. Ты не заметил, как от них пахнет?

– Ну, они могли устроить что-то вроде игры в дикарей… – пробормотал Сергей. – Но вообще я их не нюхал.

– А напрасно. Всех надо нюхать. Много любопытного можно вынюхать.

– Даже спрашивать не буду, – сказал Бабкин. – Ты меня убедил. Здесь побывал какой-то левый чувак, которого дети спугнули. Ну и что это за тип? Здесь вокруг никого нет на двадцать километров, а местных – по пальцам пересчитать. Зачем кому-то прятаться в доте?

– Предавались блуду. – Илюшин, не найдя ничего интересного на потолке, пошел вдоль стен, рассматривая их. – Такое простое объяснение тебе в голову не приходило?

– Какому блуду? С кем? Он тут был один…

– Не факт. Дети видели кого-то одного. Второй мог в это время уходить огородами, чтобы не застукали.

Бабкин быстро перетасовал в уме малочисленных обитателей хутора, составляя их в пары. Менеджер Тимур с матерью Стеши и Егора?

– Или менеджер Тимур с их папочкой, – флегматично сказал Илюшин, когда Бабкин поделился с ним своей догадкой.

– Да ну, ерунда. Они все время на виду, сидят на веранде, за детьми наблюдают…

– Они сидят на веранде вовсе не поэтому, – возразил Илюшин.

– Откуда ты знаешь?

– Я сопоставил время перебоев с интернетом с их редкими появлениями на свет. Не важно, потом объясню… В доте могла быть и наша малютка-верхолаз с тем же Тимуром. В общем, есть варианты.

Бабкин другими глазами взглянул на мрачное низкое строение.

– Это у тебя оно отбило бы романтический пыл, – прочитал Илюшин его мысли. – Люди разные. Мне была знакома одна пара, которая…

– Не надо, – перебил Сергей. – Оставь меня в неведении.

Илюшин задумчиво пощипал губу.

– Пойдем-ка кое-что поищем, пока не стемнело.

– Тут не стемнеет, – проворчал ему вслед Бабкин, не в силах успокоиться после предположения Макара, что дот, его прекрасный дот мог быть осквернен каким-то пошлым адюльтером.

Илюшин не стал исследовать дот снаружи, как ожидал Сергей. Он принялся ходить по лесу, внимательно глядя под ноги, постепенно увеличивая диаметр кругов, центром которых оставалось убежище.

– Что мы ищем? – спросил Сергей. – Следы?

– Не уверен… – Макар остановился с коротким торжествующим возгласом. – Вот оно!

На первый взгляд, перед ними не было ничего необычного. Но приглядевшись, Бабкин рассмотрел обломанные ветки и примятый вереск… или что-то похожее. Он называл вереском любое ползучее растение с лиловыми цветами.

– Он убежал, – сказал Макар и, к удивлению Сергея, лег на живот. – Сделал круг, как и мы, и спрятался тут. Хорошее место, со всех сторон закрыто кустами, но в то же время просматривается вход. Этот человек ждал, пока дети уйдут, чтобы вернуться в дот.

Сергею стало не по себе. Все это не походило на развлечение парочки, любящей секс в неожиданных местах.

– Нам нужен Чухрай, – твердо сказал он.

Илюшин поднялся, отряхиваясь, и кивнул:

– Да. Нам нужен Чухрай.

– Ах, дот… – протянул Гордей Богданович и неодобрительно покачал головой. – Добрались, значит… Сыщики!

Бабкин в изумлении уставился на него.

– Ты знал, что неподалеку есть дот! Знал – и не сказал!

– А я тебе подписку не давал обо всем рассказывать, – огрызнулся Чухрай. – Одному шепнешь, завтра сюда десант высадится. Не успокоятся, пока каждый камень не перевернут. Ты знаешь, сколько вокруг копатели насвинячили? Хуже кабанов. Я б этим уродцам их собственные палки-копалки забивал бы знаешь куда… Тут поблизости археологи нашли урочище: остатки деревни, церковь и кладбище. А оно все разрыто! Культурный слой разрушен, все в ямах, как после бомбежки. Можешь представить? Варвары они. У них вместо уважения – жадность. Лишь бы себе захапать, хоть монеты, хоть вилки-ложки, хоть награды. Если проболтаетесь о доте, я вас и в Москве достану. – Он вытер вспотевший лоб. – У нас вот сеть опять грохнулась, третий раз за сезон, – это проблема. Сегодня без интернета сидим, уж простите.

– Гордей Богданович, в доте прятался какой-то человек, – вмешался Илюшин. – Дети его видели, но не узнали. У вас есть предположение, кто это может быть?

Чухрай потер нос. До него понемногу доходила серьезность ситуации.

– В Сегеже исправительная колония… Но оттуда не поступало никаких новостей. Завтра узнаю. А так… Ну, мало ли. Может, турист забрел.

– А от детей зачем убежал? – Илюшин покачал головой. – Выясните все насчет Сегежи, пожалуйста.

По дороге домой он сказал Бабкину:

– Еще беглого каторжника нам не хватало для полного счастья. Представь, как наш Чухрай по ночам водит свечой в окне, посылая ему сигналы.

– В доте мог быть и сам Чухрай. Мужик крепкий, одинокий…

– И именно потому, что он одинокий, в дот ему тащиться незачем, – возразил Макар, поднимаясь на крыльцо.

Он обернулся, пригляделся к чему-то. Бабкин проследил за его взглядом. От дома Стеши и Егора отъехала машина, свет фар чиркнул по стволам.

– Смотри, семья малявок уезжает.

– Они почти каждый вечер уезжают, – сказал Илюшин. – Детей возит кто-то из родителей. Возвращаются обычно через полчаса, минут через сорок.

– Откуда?

– Мне тоже хотелось бы знать, – сказал Макар.

– Не было никаких побегов. Тьфу-тьфу-тьфу! – Гордей Богданович суеверно сплюнул через левое плечо. – Наврал вам пацан. Надо им сказать, чтобы не трепали языками. Хотя все равно ведь разнесут…

Бабкин с Илюшиным переглянулись, вспомнив о примятом вереске.

– Они оба кого-то видели, – сказал Сергей.

– А точно человека, а не привидение? – с неожиданной проницательностью спросил Чухрай. По лицам сыщиков догадался об ответе, и губы его дрогнули в улыбке. – А-а, ну вот вам и все объяснение. Маленькие они еще! Напридумывали всякого и сами друг друга перепугали. Я в детстве тоже однажды летающую тарелку наблюдал.

– И домового, – сказал Сергей, вспомнив рассказ у водопада.

Чухрай строго погрозил ему пальцем.

– Не надо домовых под сомнение ставить! Это тебе не НЛО. Ну, бывайте. Заходите за лодками, можем по реке сплавиться.

– Схожу-ка я к доту, – решил Сергей, когда Чухрай ушел. – Осмотрюсь там. Пойдешь со мной?

Макар покачал головой и сказал, что у него дела.

– Какие дела? – расхохотался Бабкин. – Под соснами носом кверху лежать?

Но Илюшин стоял на своем.

– Обленился ты, вот что, – констатировал Сергей. – Если надоест растительный образ жизни, приходи.

– А ты знаешь, что самое главное в отношениях с детьми? – вдруг спросил Макар.

Бабкин поразмыслил.

– Терпение? – предположил он.

– Главное – не говорить ребенку, что гематоген сделан из бычьей крови!

– Я вижу, у тебя в этом месте застарелая травма, – съязвил Сергей.

– Для застарелой я слишком молод.

Выйдя из коттеджа, Бабкин обнаружил, что его уже ждут, и заподозрил, что Макар заговорил о гематогене не просто так. Стеша болтала ногами, устроившись на перилах, Егор раскачивался в кресле-качалке.

Детей Сергей не учел. Он попытался сыграть на их страхах – небезосновательных, как он сам считал, – и испугать невидимым обитателем дота, мертвым солдатом, охраняющим свою мертвую крепость без малого сто лет. «Непедагогично, зато эффективно, – утешил он себя. – Пусть лучше прячутся под кроватью, чем болтаются в лесу, пока мы не выяснили, что за хрен здесь обретается».

Быть может, хитрый план и сработал бы, если бы не одно препятствие: его собственная репутация.

– Мы рядом с вами ничего не боимся, – доверчиво сказал Егор.

– Если призрак снова появится, он сначала с вами будет расправляться, а мы в это время спрячемся, – успокоила Стеша.

Сергей тяжело вздохнул.

– Что, не помог потный вал вдохновения? – невинно поинтересовались сзади.

Илюшин, разумеется, подслушивал.

В доте кто-то побывал. Бабкин понял это сразу, едва оказавшись внутри: две тонкие веточки, которые он оставил накануне у главного входа перекрещенными на уровне колена взрослого человека, теперь лежали на земле, обе сломанные чьим-то ботинком.

Он обернулся к детям.

– Вы сюда приходили сегодня?

Брат и сестра яростно замотали головами.

– Утром? Ночью? – допытывался Сергей.

– Дураки мы, что ли! – выразил их общую мысль мальчик.

Повертев в руке бессмысленную веточку, Бабкин отбросил ее в сторону. Пробежал лучом фонарика по стенам и посветил в глубину дота.

– Эй! Есть кто?

Тишина.

Внутри тоже ждали сюрпризы. Исчезли баночки с детским питанием, как и пустые грязные коробки из-под лапши. Еловые ветки, на которых была устроена лежанка, неровным слоем устилали пол казармы. Сергей вспомнил засохшую кучку в соседнем помещении и решил, что виновником может быть какой-нибудь дикий зверь, барсук или лиса…

Но он не мог представить лису, уносящую в зубах банки с детским питанием. «Хотя… Что мы знаем о лисе?»

Илюшина бы сюда, подумал Сергей, у него голова набита бессмысленной информацией, какой-то Шерлок Холмс наоборот. Вот зачем взрослому разумному человеку помнить, например, что ночные мотыльки могут питаться слезами крупных млекопитающих? Самое плохое заключалось не в том, что Илюшин время от времени выдавал информацию в воздух, а в том, что он делал это в исключительно неподходящий момент, когда ткань доверия к окружающему миру была до того тонка, что только крошечного укола иголкой не хватало, чтобы она порвалась. Предупреждение о мотыльках засело у Бабкина в памяти так крепко, что несколько раз ему снился противнейший сон: он сидит у костра в ночном лесу, спокойный и умиротворенный, и вдруг его облепляют бабочки, почему-то уверенные, что он плачет. Объяснить бабочкам во сне их ошибку Сергей не мог, как ни пытался, и чувствовал, что слезы текут у него уже от обиды, словно у ребенка.

Нет, не стоит интересоваться у Илюшина привычками лис. Брякнет еще что-нибудь такое, по сравнению с чем ночные мотыльки покажутся детской сказкой.

– Дядя Сережа… – Стеша подергала его за рукав. – Мы, наверное, на озере поиграем.

– Будем строить плотину, – подтвердил Егор.

Испугались все-таки моих баек, подумал Бабкин с легким раскаянием, но в то же время испытывая облегчение.

– Я вас провожу.

Егор со Стешей шли впереди, притихшие, смирные, держась за руки. Будь у Сергея немного больше опыта в общении с детьми, он бы заподозрил подвох. Но глаза их были так ясны, а голоса звучали так искренне, что он даже похвалил их за осторожность.

Глава 12

Татьяна

Татьяну разбудил скрежет ключа.

Она повернула голову, чтобы видеть вошедшего сквозь полуприкрытые ресницы. Голова привычно уже взорвалась болью, перед глазами заплясали разноцветные круги.

Девчонка.

Рука, сжимавшая под матрасом оружие, расслабилась.

Оружие она раздобыла накануне, когда заметила под прислоненной к дальней стене стремянкой велосипедный насос. Татьяна надеялась, его отсутствие не заметят. Отбиваться насосом – так себе идея, но ничего лучше здесь не нашлось.

Вчера, пока доползла до него, вся облилась потом. Но путь обратно оказался труднее. Голова была чугунная, в висках при малейшем усилии начинало стрелять, кажется, она даже на несколько секунд потеряла сознание. Ползти пришлось долго. Больше всего Татьяна боялась, что девушка, когда будет мыть ее, заметит потертости на коленях.

И откуда, спрашивается, у лежачей больной такие отметины? Тут-то все и вскрылось бы.

Но нет, обошлось.

Девчонка появлялась каждое утро, около шести. Время Татьяна подсмотрела на ее сотовом. Своего, понятное дело, не было.

Что ее тюремщица с ним сделала?

Продала?

А вещи? Тоже толкнула с рук?

Или это не она?

Последнее, что помнила Татьяна: тропа, опрокидывающиеся стволы сосен и небо, плеснувшее в глаза острой болью. Ощупав шрам на шее и след на виске, она восстановила цепочку событий. Кто-то бесшумно догнал ее, накинул сзади удавку… Очнулась она в полутемном сарае. В памяти ожили истории про маньяков, затаскивающих людей в свое логово и годами держащих их в плену. Но пришла девчонка – имени ее Татьяна не знала, – поила, приносила бульон и омерзительное на вкус пюре, кормила с ложечки, подставляла под нее утку и даже протирала Татьяну мокрой губкой, переворачивая ее поразительно ловко и аккуратно с учетом разницы в их весе. На вид – хлюпик, а руки и спина сильные. Может, работает медсестрой?

Эта девочка жила в Озерном со своим парнем – Татьяна не обращала на них внимания и ни разу с ними не заговорила.

Забегала она несколько раз в день. Беседовала с Татьяной мало. Явно боялась, что их найдут. Рано утром она, даже не взглянув на Татьяну, кидалась к мольберту и краскам, вытаскивала наружу. Зачем?

Однажды, что-то расслышав, вскинулась и, одним движением сдернув со стены брезентовое полотно, набросила его на Татьяну. Она-то, идиотка, была уверена, что брезент нужен, чтобы ей из щелей не дуло! А это, значит, маскировка.

Спустя пару минут у двери послышался голос лодочника. Татьяна заорала во весь голос, но из горла вырвался такой звук, какой выходит из проколотой шины. Чухрай ушел, не узнав, что она лежала в десяти шагах от него, задыхаясь под чертовым брезентом.

На второй день Татьяна заметила у нее нож. Перочинный, маленький – выпал у девчонки из кармана, и она, поймав Татьянин взгляд, тут же сунула его обратно. Нос наморщила, вздернула верхнюю губу – будто загнанная в угол крыса перед тем, как напасть. Нет, не крыса. Мышь. Точно, мышь.

Но ничего не случилось.

Уверенность Татьяны в том, что именно ее тюремщица накинула ей на шею удавку, подтачивало одно соображение. Татьяна на голову выше и на двадцать с лишним килограммов тяжелее – как же эта субтильная девчонка так легко придушила ее и повалила? Как перетащила сюда?

Кто-то ей помогал.

Может, он и душил.

Муж? Но если они заодно, почему он не появляется здесь? Или она раскаялась и теперь пытается искупить свою вину?

Сумасшедшая? Психопатка?

Татьяна читала о психопатах. Бессердечны, не способны сопереживать. Эмоциональные уроды.

А девчонка смотрела на нее с явным состраданием и изо всех сил пыталась облегчить ее положение. Даже из сарая выходила после того, как подкладывала под нее утку – самодельную, страшно неудобную. Взяв вонючую плошку, никогда не морщилась. А это не так-то просто! Татьяна знала по себе – несколько месяцев ухаживала за Пашиным отцом перед смертью. Мать и сама была больна, а у Паши оказалась слишком тонкая душевная организация. Не могу, говорил он, видеть, как папа мучается, это тебе все равно, а мне он родной.

Иногда Татьяна забывалась. Рука сама тянулась к девчонке – погладить по голове, как ребенка, спросить: что случилось? Как мы с тобой здесь застряли?

Но все добрые порывы разбивались о простое соображение: эта маленькая мышь держала Татьяну при себе. Запирала каждый вечер. Не вызвала к ней врача.

Она начала тренироваться со второго дня. «Тренироваться!» Громко сказано. Сначала просто шевелила руками и ногами. В первые часы и этого не получалось – Татьяна даже решила, что ее парализовало, и испугалась сильнее, чем когда осознала произошедшее. Но постепенно конечности начали слушаться, а фейерверки в голове стали привычными. Тогда Татьяна утащила насос – с ним она чувствовала себя спокойнее. Мало ли кто заявится… Насос старый, увесистый. Когда в двери проворачивался ключ, Татьяна одним движением спихивала свое оружие из-под подушки за лежанку.

Голос никак не возвращался. Татьяна подбадривала себя тем, что улучшения есть, есть! И боль стала терпимей, и хрипеть научилась громче! Но только хрипеть.

И слабость наваливалась то и дело, как трамвайный алкаш, потерявший равновесие. Вроде бы не опасно, но противно и сделать ничего не можешь: задыхаешься, нет сил и пальцем пошевелить. Татьяна проползала по пять шагов и падала ничком.

Тюремщица ни о чем не догадывалась. Уже сто раз можно было выбрать момент и огреть ее насосом.

Но Татьяна выжидала.

Каждую ночь снилось, как она спускается к озеру, бредет вдоль берега по колено в воде. Бредет себе, бредет, а озеро все не кончается и не кончается, и прямая синяя линия перед ней уходит в бесконечность.

Последние годы Татьяне казалось, что куда бы она ни направлялась, приходится идти в гору и против ветра. Она свыклась с этим чувством, как смиряется инвалид со своей хромотой.

Здесь, в Карелии вовсе не было ни препятствий, ни направлений.

Забавно: она и в самом деле с первого дня отдыха чувствовала себя неподвижной, как вода, отражающая облака, а между тем электронный браслет на руке информировал, что она проходит в сутки под двадцать тысяч шагов. Можно сказать, целыми днями находится в движении.

Но оно не ощущалось преодолением.

А в городе – ощущалось.

Мышление упростилось. Лишнее отсекалось, теряло значение.

Воздух звонкий. Скалы синие. Небо круглое.

Всех забот – утром одеться теплее. Не забыть бутылку с водой.

Всех тревог… Нет никаких тревог.

Разве что лодочник. Он ее беспокоил. Она быстро одичала, чужие взгляды стали восприниматься как вторжение; а он глядел слишком пристально, крутил головой ей вслед.

Один раз Татьяна столкнулась с ним, когда вернулась после очередного похода: решила, что случайно, но потом у нее зародилось подозрение, что лодочник ее поджидал.

Он заговорил о чепухе. Не нужно ли ей парного молока или вот можно съездить в Кижи… Татьяна почти сердито ответила, что ни того, ни другого ей не требуется, а если потребуется, она сама попросит, говорить еще не разучилась, спасибо за беспокойство. И потом до вечера приходила в себя, сердясь из-за собственной реакции. «А что ты, мать, хотела? Ну, отвыкла от таких мужчин, и вообще от любых. В бабском-то своем рабочем гнезде, да всю жизнь замужем…»

К чему врать? Никогда и не привыкала. Не имелось у нее для таких привычек ни данных, ни соответствующего окружения.

У лодочника блестящие, как у цыгана, глаза слегка навыкате. Борода черная, без проседи, хотя голова наполовину седая. Подбородок раздвоенный, точно копыто у черта, – видно даже сквозь курчавые волоски. Гном. А если не гном, то гоблин: руки-ухваты, слишком длинные для короткого тела.

После того разговора он больше не подходил.

И слава богу, твердила себе Татьяна, слава богу.

Какая-то тварь отобрала у нее это все. Мягкие елочки мха. Траву в росе. Добрую спокойную воду и семейство уток, будивших ее по утрам своим кряканьем. Теперь, вспоминая о Карелии, она будет чувствовать боль от удавки.

В детстве с ней приключился странный случай. Татьяна сидела на корточках, пропалывала грядки в двух шагах от бабушки. Пятилетний брат подкрался сзади, в шутку набросил ей на шею металлический круг от сачка и дернул. От неожиданности Таня без вскрика упала на спину – и все исчезло.

Очнулась она в машине скорой помощи. Позже бабушка рассказала, что ее не могли привести в чувство, она лежала, как мертвая, между грядками, и мать уже начала голосить над ней, когда кто-то из набежавших соседей, наконец, прощупал пульс. К концу поездки Таня совершенно пришла в себя и болтала с удивленной медсестрой, радуясь неожиданному путешествию.

Татьяна подозревала, что есть связь между происшествием почти полувековой давности и нынешним. Но это не объясняло, почему ее заперли в сарае.

С каждым днем она все увереннее могла управлять руками и ногами.

И с каждым днем ее все сильнее тревожила девчонка.

Той становилось хуже. Снаружи, за пределами Таниной тюрьмы, она кое-как держалась, – по крайней мере, лицо у нее, когда она входила внутрь, было нормальным приветливым лицом милой молодой девушки. Но стоило ей прикрыть за собой дверь, как маска спадала. Девчонка металась по сараю, кусала пальцы, вытаскивала нож и пробовала остроту лезвия; она грязно ругалась, не обращая внимания на Татьяну, и что-то исступленно бормотала под нос. Потом понемногу успокаивалась. Подходила к лежанке, наклонялась над больной:

– Ты не волнуйся. Все будет хорошо. Тебя никто здесь не найдет.

Татьяну это не убеждало. Она ясно видела: та сходит с ума. Значит, скорее всего, удавка – ее рук дело… С Мышью случилось что-то вроде припадка, и возбуждение придало ей сил.

Один раз Татьяна едва не сорвалась. Дверь сарая была приоткрыта, и из щели доносились детские голоса. Она поняла, что неподалеку бегают ребятишки, брат и сестра. Девушка застыла, таращась в стену, и вдруг села на корточки, обхватила голову руками и принялась раскачиваться, закусив нижнюю губу.

Татьяну охватило сострадание. «Мышонок бедный, больной, несчастный…» Еще секунда – и она бы поднялась, наплевав на конспирацию, обняла ее. Но крики раздались совсем рядом, девушка вскочила, решительно тряхнув головой, вышла, и послышался резкий голос. «Хватит здесь носиться! Мешаете работать! Я кому сказала?! Пошли вон!»

«Спятила? – спросила себя Татьяна. – Материнский инстинкт проснулся, что ли? Держи его при себе».

Она совсем не боялась. Разве что в первые часы после того, как очнулась, когда ее не слушалось собственное тело, прежде никогда не подводившее; к тому же она не была уверена, что помнит все случившееся. Беспомощность – вот что пугало. Едва сумев управиться с руками и ногами, Татьяна успокоилась. Что ей грозит? Убьют? Да, неприятно. Зато выползать в шесть утра на прогулку с собаками отныне раз и навсегда придется ее детям и мужу, а у Джока и Шерлока не тот характер, чтобы с ними можно было договориться об отсрочке.

Мысль о том, в какое положение она поставит родных своей трагической гибелью, ее развеселила. Более того, она ей понравилась.

Это было что-то новое. Прежде Татьяну охватывал неподдельный ужас, когда она представляла, на что обречет мужа и детей, исчезнув из их жизни.

Страх за Пашу, Жеку и Жору заставлял ее вовремя проходить диспансеризации. Фотографировать родинки и следить, не увеличиваются ли они. Не загорать. Не гулять в наушниках – по статистике, тех, кто слушает музыку, сбивают чаще и автомобилисты, и велосипедисты. Ее жизнь была слишком ценна для семьи, чтобы можно было так легкомысленно ею рисковать.

Но лежа на самодельном топчане в запертом сарае и рассматривая Млечный Путь из пылинок в столбе света, Татьяна впервые задумалась о том, что ее отпуск – это репетиция смерти. А после того, как ее пытались убить, – практически генеральный прогон.

И никакого страха. Пожалуй, она испытывала… злорадство. Непомерные тяготы жизни мужа и сыновей отошли на задний план. Впервые в жизни ее намного больше занимало, что происходит с ней самой.

Кто на нее напал?

Зачем?

Почему она здесь?

А главное – что будет дальше?

Скажи кто-нибудь Татьяне, что происходящее ее занимает, а не пугает, она бы возмутилась.

Любой человек на ее месте боялся бы! Это нормально. Разве она ненормальная?

Но каждое утро Татьяна с нетерпением ждала появления девчонки. Следила за самыми незначительными изменениями и собирала бусины впечатлений, чтобы вечером задумчиво перебирать их, как четки. Ее мучили духота и комары, тошнило от куриного бульона, – к слову сказать, препаршиво сваренного, уж она-то понимала толк в бульонах! – и угнетала малоподвижность. Ее клетка была тесна ей, как пакет с водой – аквариумной рыбке. Но в отличие от аквариумной рыбки, Татьяна ни секунды не сомневалась, что она здесь временно.

И в ней росло любопытство, в котором она не призналась бы даже самой себе, – любопытство зрителя. Что будет дальше?

Собственная жизнь оказалась поразительно интересной!

Сыщики

Сергей Бабкин подходил к любому расследованию с дотошностью, делавшей его когда-то незаменимым оперативником. Для начала он перепроверил сведения, полученные от Чухрая. Хозяин «Озерного хутора» не казался ему человеком с двойным дном, но Сергей никогда не полагался на интуицию (и не верил бы в ее существование, если бы не пример Макара Илюшина, десять лет маячивший перед глазами как опровержение доброй половины его убеждений); кроме того, Гордей Богданович уже однажды одурачил его.

Правда, Илюшин на слова Сергея о том, что лодочник прикидывается не тем, кем является, возразил, что дела обстоят наоборот. «Он выглядит и является в точности тем, кем хочет быть, – заявил Макар, – что в нашей стране, как и во многих других, доступно только очень богатым людям». В ответ на требование пояснить эту чушь фыркнул и пожал плечами.

После возвращения из похода Сергей все-таки навел справки об их хозяине. Никакого криминала за Гордеем Богдановичем не водилось, не считая крайне сомнительных способов приобретения цементного завода в девяностых, но, как выразился Илюшин, пусть тот из нас, кто в девяностых законно отжимал цементный завод у конкурентов, первый бросит в него камень. В лесу никого не закопали? Значит, все в порядке.

Однако насчет побега из колонии Чухрай мог солгать – например, чтобы не распугивать клиентов. Его могли ввести в заблуждение. Поэтому Сергей сел за руль, доехал до Петрозаводска и припарковался возле двухэтажного бледно-розового здания прокуратуры. Его знакомый, с которым они вместе когда-то начинали работать оперативниками, перевелся сюда пару лет назад.

В Озерный он вернулся только к вечеру. Опрометчиво было надеяться, что ностальгические воспоминания двух сослуживцев могут уложиться в два часа.

Но главное он выяснил: никаких побегов. На всякий случай Сергей разузнал и насчет громких дел за последние пару недель. Убийства? Ограбления туристов?

Нет, все тихо.

– Куда собрался? – поинтересовался Илюшин, наблюдая, как Бабкин достает из шкафа ветровку. – В засаде будешь сидеть?

Вот черт догадливый.

– Почему ты так решил? – хмуро спросил Сергей.

– Достаточно посмотреть на твою сияющую физиономию, мой инициативный друг. Такая незамутненная детская радость на лице характерна для стареющих мужчин, которым выпала возможность ползать в грязи на брюхе, стрелять шариками с краской в таких же лысеющих дядечек или прятаться в неестественной позе за кустом, поджидая злодея.

– Где это я лысею! – запротестовал Бабкин.

Илюшин рассмеялся, сказал: «Значит, по стареющим мужчинам возражений нет», и снова взялся за ноутбук.

Сергей действительно собирался устроить засаду. Человек, которого видели дети, упрямо возвращался в дот; он мог прийти туда и сегодня. Бабкин надеялся на это всем сердцем.

За «расследование» он ухватился вовсе не из-за тоски по работе. Сергей объяснял свою увлеченность осторожностью в сочетании со здоровым любопытством. Нужно же ему понимать, что за тип околачивается в двух километрах от лагеря!

Правда заключалась в том, что он беспокоился за детей. Они совали везде свои любопытные обгорелые носы! Чихать хотели на запреты! Больше всего его удивляло бездействие их родителей.

Накануне вечером он даже поделился с Макаром своими мыслями, не совсем уверенный, что понимает, зачем это рассказывает.

– Когда Костя был относительно мелкий, Маша решила во что бы то ни стало свозить его в парижский Диснейленд. Ты там был?

Сергей не удивился бы, если бы Илюшин сказал, что был, но тот отрицательно покачал головой.

– Дважды что-то срывалось, то Маша заболевала, то Костя, но потом мы все-таки добрались до аттракционов.

– Мы?

– Ты забыл, что мы ездили втроем? Кому я сыр тащил через две границы? А вино? А луковый мармелад?

– Мармелад помню, – благосклонно сказал Илюшин. – Но я был уверен, что вы провели это время в Париже, среди фиалок Монмартра и фонарей Пале-Бурбон.

– Бурбон бы мне там пригодился, – буркнул Бабкин. – Сотни детей, и все визжат при виде Микки-Мауса, как фанаты перед Майклом Джексоном. Странное место. Какое-то…

Он замолчал, подбирая слова.

– Зловещее, – сказал Илюшин, и Сергей удивленно взглянул на него.

– Не то чтобы зловещее… У тебя бывает такое, когда путешествуешь по новым местам и все нравится, но много времени спустя вспоминается только тревожная муть, как туман, который подбирается к двери? Жутковатое ощущение. Чем его объяснить?

– Нервным расстройством. – Илюшин потянулся за яблоком, но слушал очень внимательно.

– Да ну тебя. Я не про то хотел… А, вспомнил. Мне приглянулся там один аттракцион, дурацкий, если начистоту, они там все дурацкие и морально устаревшие лет эдак на тридцать. Но в нем что-то такое атмосферное было. Дом с привидениями – деревянный особняк, здоровенный, темный, со всякими фишечками.

– Фишечками?

– Ну, горгульи мяукают со столбов. Покосившиеся надгробные плиты торчат из травы. Ставни хлопают на ветру очень убедительно. Кто-то воет.

– Родители, которые два часа торчали в очереди? – предположил Илюшин.

Бабкин отмахнулся.

– Когда попадаешь внутрь, ничего интересного, в общем, не происходит. Везут тебя на условном паровозе мимо зеркал, паутин, плесени и скелетов. Вся механика как на ладони, для взрослого скука смертная и даже отчасти неловко.

– Но что-то тебе там запомнилось, – утвердительно сказал Макар.

– В одном из залов стоит длинный накрытый стол с подсвечниками, вроде как подготовленный к ужину. Когда проезжаешь мимо, из стен выплывают фигуры и танцуют. Одна играет на рояле, кто-то ужинает… Или нет? Не уверен, но это и не важно. Маша таскала меня в этот дом раз пять. Я сначала посмеивался, а потом что-то такое расчухал… Именно в этом зале. Полупрозрачные фигуры выплывают, кружатся, исчезают. Снова выплывают. За столом поднимают бокалы. И больше ничего. Но это завораживало.

Он помолчал, наблюдая, как Илюшин перекатывает яблоко из ладони в ладонь.

– Я все думал: кого мне эти двое напоминают? А потом понял: механических призраков. Выбираются на крыльцо, когда мы появляемся неподалеку, а потом снова скрываются.

Наконец-то он добрался до сути. «Эти двое». Сергей не пояснил, кого он имеет в виду, но Макару это и не нужно было.

– Может, они вообще не люди, – небрежно сказал Илюшин. – Допустим, роботы. На ночь дети ставят их на зарядку, а утром они катаются туда-сюда. Но источник находится в доме, а сигнал слабый – вот почему они не отходят далеко. Если вскрыть брюшину, внутри колесо, в котором бегает потный хомяк.

– Почему хомяк-то?

– Надо же детям где-то его держать, – рассудительно ответил Макар.

И захрустел яблоком.

Получилось как с ночными бабочками: некоторое время Бабкина преследовал образ родителей Стеши и Егора с бегающими внутри потными хомяками. Зато он парадоксальным образом перестал беспокоиться о том, что за детьми недостаточно хорошо следят.

Сергей не догадывался, какое впечатление произвел на Илюшина его рассказ о Диснейленде. Макар хорошо знал своего друга. Бабкин был рационалистом до мозга костей. Он не делился тем, что называется «смутными ощущениями», и ни в малейшей степени не был склонен к рефлексии. По большому счету, из всех людей в мире Бабкина меньше всего занимал он сам.

Однако что-то его беспокоило. И он не отдавал себе отчета, что именно, – иначе не стал бы вспоминать о доме с привидениями. Сначала Макар списал все на возбуждение от находки в лесу, но поразмыслив, решил, что такая впечатлительность Сергею не свойственна. Дот – это прекрасно. Но не он вызвал в его памяти образ залы с призраками.

Было еще кое-что, о чем его другу, как решил Макар после недолгого раздумья, знать пока не следовало.

«Роботы, роботы… Которых дети ставят на зарядку».

Что-то в этой мысли, при всей ее абсурдности, было верное. Илюшин чувствовал, что он на правильном пути.

Осторожно обойдя коттедж, где жили дети, стараясь не наступать на шишки, он остановился под открытым окном. Звуки, доносившиеся из комнаты, заставили его нахмуриться.

Макар подкрался к оконному проему и заглянул внутрь, но в следующую секунду выпрямился в полный рост. Если бы его увидел Сергей, он был бы поражен такой слежкой: его напарник стоял, сунув руки в карманы, и тихо посмеивался.

Люди, находившиеся в комнате, ничего не замечали.

Понаблюдав за ними с минуту и узнав все, что ему было нужно, сыщик отправился на базу.

– Макар, здравствуйте! – Тимур, заполнявший какие-то бумаги, с улыбкой поднялся ему навстречу.

При невысоком росте он держался очень прямо, и его услужливость никогда не переходила в угодливость. Парень нравился Макару. Илюшин любил чистосердечную добросовестность, проистекавшую из непонимания, зачем трудиться плохо, если можно трудиться хорошо.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Можете, – кивнул Макар.

Выслушав его просьбу, Тимур в затруднении провел ладонью по шее.

– Я не совсем уверен… Вы меня извините… Но зачем он вам?

– Мне нужно лишь взглянуть, – мягко сказал Илюшин.

Тимур покачал головой.

– Нет, наверное, я не имею права это сделать.

Илюшин твердо знал, что если вздумает совать юноше деньги, окончательно смутит его и ничего не добьется.

– Я мог бы объяснить вам, зачем мне это потребовалось. Но мне не хотелось бы поднимать суматоху раньше времени, если вы понимаете, о чем я.

– Суматоху? – испуганно повторил Тимур. Он побледнел и сделал шаг назад.

– Об этом преждевременно говорить. Я как раз хочу убедиться, что ошибаюсь.

– В чем ошибаетесь, в чем?

Макар улыбнулся с видом человека, говорящего: «Поверьте, вы не хотите об этом знать».

Несчастный Тимур вжал голову в плечи, словно проблемы уже пролились на него ледяным дождем.

Макар терпеливо ждал.

– Ладно, у меня ведь только копия… – Тимур неуверенно посмотрел на сыщика.

– Вот именно. Оттого что вы мне ее покажете, ничего плохого не случится.

– А вы не будете ее фотографировать?

Илюшин отрицательно покачал головой.

– Я не собираюсь брать кредит по чужим документам.

Менеджер облегченно рассмеялся, хотя Макар вовсе не шутил. Порывшись в ящике, он достал две распечатанных страницы и положил перед Илюшиным.

Сыщику хватило одного взгляда. Он озабоченно побарабанил пальцами по столу, сказал юноше: «Большое спасибо, Тимур, вы очень помогли» и вышел, оставив юношу в недоумении.

Правда заключалась в том, что паспорт отца Стеши и Егора Илюшину ничем не помог. Он ни на шаг не приблизился к ответу на загадку, которая его занимала, и в некотором смысле оказался даже дальше, чем был.

– Похоже, суматохи не избежать, – пробормотал Макар, сворачивая к коттеджу, от которого ушел меньше получаса назад.

Внутри ничего не изменилось. Все те же звуки, те же две фигуры, сидящие в своих креслах. Но на этот раз Илюшина интересовали не взрослые.

Он подошел к автомобилю, стоявшему под навесом, сфотографировал номер с кодом сто семьдесят восемь. Машине на вид было лет пятьдесят. Бок помят, бампер разбит и перекрашен…

«Неаккуратно водят в Санкт-Петербурге», – вздохнул Макар.

Вернувшись, он открыл поисковик и возблагодарил небеса, увидев, как быстро загружается страница.

– Плохо жить без интернета, – промурлыкал Илюшин, – когда яблоня цветет. Кто в фейсбук отправит фото, кто мне лайки соберет?

Он помнил фамилию, которую назвала Стеша – Острожские.

– Запасемся мелкоячеистой сетью, – вслух сказал Макар.

Он настроился на долгий поиск, однако буквально на втором шаге выпала Евгения Острожская, у которой были аккаунты в четырех социальных сетях, а затем – ее муж, Петр Острожский.

Отпивая кофе, Макар с любопытством наблюдал, как в публичном пространстве разворачивалась кровавая драка между бывшими супругами.

Начал муж. В январе две тысячи семнадцатого года он опубликовал проникновенный текст, который разнесли перепостами по сетевым изданиям и частным журналам больше десяти тысяч раз. «…В моей жизни нет большего счастья, чем видеть улыбки моих детей… – писал Острожский. – Теперь я точно знаю, что ангелы приходят в наш мир. Я долго не хотел верить, что найдется злая сила, которая захочет разлучить отца с детьми, лишить их полноценного детства, а из меня вырвать кусок моей кровоточащей души…»

Еще на ангелах Макар усомнился, что это текст, написанный мужчиной. На кровоточащей душе он прокрутил страницу вверх и убедился, что читает все-таки Петра Острожского, а не Евгению.

«…однако такая сила нашлась. Это моя бывшая жена».

– Злая сила, покажись!

Илюшин открыл страницу Евгении Острожской.

Злая сила публиковала циничные рисунки, голых баб, картины Васи Ложкина и мемы про экзистенциальный ужас. Она крыла комментаторов матом, участвовала в сетевых скандалах и была разоблачена как участница анонимного хейтерского форума, где на известных личностей выливались тонны грязи. В отличие от мужа, на ее странице не было ни одной фотографии детей, а когда она изредка писала о них, то называла не по именам, а «младшая задница» и «старшая задница». При этом старшая задница была меньше, а младшая – крупнее; другой человек запутался бы, но у Илюшина не возникло затруднений с пониманием, кто есть кто. Сила предлагала больных бездомных животных не лечить, а усыплять, материнский капитал отменить, пенсионный возраст поднять, а также запретить кормление грудью в общественных местах. С какой стороны ни взгляни, Евгения Острожская выглядела человеком неприятным и довольно черствым.

Илюшин почти не удивился, увидев в профиле профессию: врач-фтизиатр.

– Пенсионеров усыплять, грудь поднять, животных отменить… А дальше что?

Следующим шагом Острожская ограничила встречи отца и детей. Об этом рассказал Петр, протоколировавший каждое действие. Его бывшая жена отмалчивалась, изредка огрызаясь на любопытствующих комментаторов.

Один суд, другой…

Петр без ее разрешения увез детей на каникулы к своим родителям в Кострому. Евгения натравила на бывшего мужа налоговую инспекцию. Петр объявил, что жена довела Егора до заикания. Евгения опубликовала видеозапись с регистратора, где было видно, что Стеша едет в его машине на переднем сиденье и не пристегнута.

Каждый из родителей пытался отбить детей и выставить другую сторону в как можно более отвратительном свете. Илюшин вынужден был признать, что у Петра получалось лучше.

А в восемнадцатом году суды закончились. Стефания и Егор остались с матерью, несмотря на все попытки отца отстоять свое право принимать участие в воспитании. Острожский смог добиться от жены разрешения брать их на каникулы дважды в год, на месяц и на две недели, – с существенными ограничениями.

«Сегодня настал день, когда я окончательно перестал верить в справедливость, – написал Петр из здания суда. – Но я верю в себя, верю в любовь, верю в сынишку и дочурку и в то, что мы будем вместе».

Восемь тысяч лайков. Две тысячи комментариев. «Крепись, мужик, скорбящие отцы всей России – с тобой!» «Вы сначала алименты научитесь вовремя платить, сволочи, а там скорбите сколько влезет!»

Остальное Макар пролистал бегло. Животрепещущие темы и общественные дискуссии его не интересовали, он лишь хотел убедиться, что публичная война Острожских на этом закончилась.

Отодвинув ноутбук, посидел, отрешенно глядя перед собой и выбивая на столешнице «Шутку» Баха. Это был тот случай, когда ответы оказались не чем иным, как распахнутыми дверями в сад очередных вопросов.

Добарабанив сюиту, Макар снова вернулся к компьютеру. У него возникла новая мысль. Он вбил в строку название организации: «Лиза Алерт». В «Лизу Алерт» входили волонтеры, занимавшиеся розыском пропавших людей. Макар сузил поиск до Ленинградской области. Когда страница загрузилась, первым, что он увидел, была листовка с двумя фотографиями с подписью: «ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛИ ДЕТИ!»

В тексте листовки сообщалось, что Стефания Острожская и Егор Острожский пропали в Санкт-Петербурге. Приметы: карие глаза, темные волосы. Одежда: спортивные костюмы. Местонахождение неизвестно: с первого июня.

«Всех, кто обладает информацией о пропавших, просим звонить по телефону…».

– Ха! – сказал Макар Илюшин.

И откинулся на стуле, закинув руки за голову.

Местонахождение неизвестно, значит…

«А что у нас с матерью?»

Илюшин вернулся к поиску по имени и выяснил, что в азарте изучения семейных конфликтов пропустил важное. С октября Острожская стала сотрудником организации «Врачи без границ», а три недели назад уехала в один из регионов Южного Судана участвовать в программе вакцинации детей от кори.

– Ага, – сказал себе Макар.

Многое начало проясняться. Но не все.

Вокруг Бабкина звенели комары и еще какая-то ночная нечисть, – он только успевал смахивать их с шеи. Кто-то противно мяукал в глубине леса. «Иволга, – вспомнил он. – Лесная кошка». Мяуканье перешло в хриплый вопль и оборвалось. «Или просто кошку кто-то съел…»

Не доходя до дота, Сергей свернул с тропы в лес. Под ногами хрустело, чавкало и взрывалось оглушительным треском; ему казалось, что даже Илюшин в своем коттедже прислушивается к его топоту и посмеивается. В действительности Бабкин передвигался очень тихо.

Он собирался ждать возле входа, спрятавшись за ближним валуном. Но когда подошел почти вплотную, изнутри донесся шорох. Сергей замер. Зверь? Если так, то довольно увесистый, вроде барсука.

Следующий звук рассеял его сомнения. Барсук мог кряхтеть и сопеть, он мог даже ухитриться где-то застрять, – на эту мысль Сергея навел характер звуков, – но вряд ли он дошел до такой стадии отчаяния, что начал материться.

– Э, мужик! – окликнул он, встав сбоку от проема. – Помощь не требуется?

Он не удивился бы, если бы изнутри начали палить. В конце концов, доты для этого и существуют.

Шорохи оборвались. Секунду спустя до Сергея донеслись быстрые шаги.

Он рванул внутрь и осознал свою ошибку, когда по крыше дота над его головой с грохотом покатился камень.

Ночной гость выбрался через аварийный ход, спустился вниз, наплевав на риск переломать себе кости, и теперь улепетывал со всех ног.

Сергей кинулся за ним. Но возле самого выхода споткнулся и упал бы, если б не можжевельник, оказавшийся на пути. Бабкин влетел лицом в паутину, зашипел, оцарапавшись о колючки, встряхнулся и помчался по тропе, сбрасывая на ходу липкие нити. По голове у него носился перепуганный паук.

В темную ночь не было бы ни единого шанса поймать беглеца, если б тот догадался спрятаться. Но вокруг было светло. Сергей отчетливо видел фигуру, мелькавшую среди деревьев; к его удивлению, тип мчался по направлению к Озерному, а не к шоссе, как ожидал Бабкин. «Нет, милый, до коттеджей тебе не добраться», – злорадно подумал Сергей.

И тут у него под ногой дзынькнула струна.

Его подбросило, швырнуло вперед, на вовремя выставленные ладони; Сергей каким-то чудом ухитрился вскочить, почти не потеряв в скорости, и пробежать несколько шагов, когда в щиколотку впилась другая, отозвавшись резкой болью во всем теле.

Он рухнул на землю, все-таки успев в последний момент в падении сгруппироваться и закрыть голову руками. Если бы не вбитые намертво рефлексы, его затылок встретился бы со стволом упавшей сосны.

Ствол был трухляв, изъеден короедами. Но перед глазами все равно взорвалось ослепительно белое пятно. Сергей решил, что лучше ему какое-то время провести в полном единении с природой. Он лежал, прикрыв веки, вслушиваясь в голоса леса и чувствуя, как по нему бегают потревоженные жучки. Где-то на макушке ругался паук.

Но шагов слышно не было. Беглец не вернулся, чтобы его добить.

Минут через пять, когда к нему начали проявлять неподдельный интерес муравьи, Бабкин осторожно поднялся. Поблизости никого не было. Голова гудела. Продолжать преследование бессмысленно – тот, за кем он гнался, давно успел скрыться в Озерном или уехать, если его машина была спрятана неподалеку от озера.

Пошатываясь, Сергей вернулся на тропу. Сейчас его больше всего интересовало, на каком инструменте он исполнил свой сногсшибательный аккорд.

Они нашлись в траве – обрывки бечевки, привязанной к стволам по обеим сторонам тропинки. Тот, кто это сделал, натянул шпагат на высоте ладони, чтобы он не бросался в глаза. Чуть поодаль Бабкин отыскал еще одну ловушку, невредимую: светло-бежевая линия, почти сливающаяся с землей.

Он подергал за нее, проверяя натяжение. Слабенькое… Прежде чем перерезать ее, осмотрел узлы. И узлы были обычные двойные, ничего выдающегося.

Бабкин сел на влажную от росы траву – все равно весь вымок, пока валялся без движения, – и сопоставил факты.

Западня сработала случайно. Человек, за которым он бежал, не попал в нее только потому, что ему повезло. На всякий случай Бабкин поискал метки на стволах или обломанные ветки – хоть что-то, что подсказало бы обитателю дота, где нужно повыше задрать ноги. Нет, ничего. В то, что здесь завелся свой карельский Рэмбо, с дьявольской точностью ориентирующийся по линиям коры и потекам смолы на соснах, Серей не верил. Удравший человек имел к бечевкам не больше отношения, чем он сам.

Неприятная догадка забрезжила в его мозгу.

Она переросла в уверенность, когда он припомнил поведение детей. Как они вдруг из любопытных деятельных прохвостов превратились в испуганных мышат… И как у них внезапно обнаружились дела на озере, а ведь прежде их за уши невозможно было оторвать от дота!

Не полагаясь на него, они решили расставить собственную ловушку.

– Ах вы маленькие…!

Сергей отвел душу, тряхнув пару раз воображаемых детей за шкирки.

Его кольнуло неприятное ощущение, будто он что-то пропустил. Словно кто-то на секунду показал ему клочок бумаги с шифром или паролем и выбросил в море; он даже успел прочесть написанное, но тут же забыл, клочок теперь размокал в воде, и буквы таяли вместе с бумагой.

Утром, вернувшись с тренировки, он обнаружил, что его поджидают. Брат и сестра сидели рядышком на перилах, болтая ногами и живо обсуждая какую-то осаду, для которой нужно было две недели готовиться. В другое время Сергей заинтересовался бы предметом разговора, но сейчас был слишком зол.

– Вы зачем натянули веревку на тропе? – рявкнул он. – О чем вы думали? – Ему с трудом удалось оставить при себе непечатное обращение. – А если бы я ночью шею сломал? Я едва жив остался!

Стеша ахнула и прижала ладони к губам. Егор залился краской.

Бабкин несколько смягчился, когда, поняв, что произошло, оба кинулись к нему с извинениями. Они не знали! Они не подумали! Они рассчитывали на то, что в их капкан попадет убийца! Он должен был споткнуться и налететь на колышек! В фильмах всегда так и происходит!

Сергей уже собирался великодушно объявить о прощении, когда до его сознания дошло ключевое слово.

– Какой колышек? – спросил он, помертвев.

Дети переглянулись. Стеша спрятала руки за спину.

Колышек… маленький такой… они даже почти и не заточили его… то есть их… Там всего несколько штук, пять-шесть, но точно не больше двенадцати…

Бабкин представил, что мог бы лежать под сосной с колышком, торчащим из глазницы, и опустился в кресло. Добро пожаловать в Карелию, край озер и детей-убийц.

– Вы что, ополоумели, братцы? – тихо сказал он.

На этот раз они испугались по-настоящему. Стеша заплакала, у Егора задрожала нижняя губа. Сергей ни разу не видел девочку в слезах и преисполнился бы сочувствия, если бы не их признание, подействовавшее на него как удар тарана. Он ужаснулся. Перед ним стояли не шестилетние несмышленыши, которым было простительно непонимание последствий их поступков, а подрощенные… лбы!

– Не смотрите на нас так! – всхлипывала Стеша. – Мы хотели всех спасти! Он ночью приходит из леса, он всех нас заберет!

– Кто? Зачем заберет?

Егор оглянулся, словно боясь, что их подслушивают. Глаза у него расширились, он наклонился к уху Сергея и прошептал:

– Тот, кто утащил Настю.

Илюшина разбудил детский плач. Несколько секунд он лежал, удивленно прислушиваясь. «На хутор завезли новых детей? Этого еще недоставало».

Макар выбрался на крыльцо, сонно протирая глаза, и мгновенно проснулся, пораженный открывшейся картиной.

Сергей сидел, вернее, полулежал в кресле, придавленный рыдающими в него сестрой и братом, и вид у него был такой, что первой мыслью Илюшина было: «Кто-то умер».

В некотором смысле он оказался прав.

Когда Стешу с Егором отвели в дом, умыли и поставили перед ними, по настоянию Илюшина, горячий сладкий чай, они выложили все как на духу.

Им все стало ясно накануне, в доте. Они и прежде строили гипотезы, что могло случиться с Анастасией, но именно вчера их осенило.

Это существо из дота было во всем виновато.

– Мы раньше думали, он – привидение… – Егор отодвинул чай и поморщился: его подташнивало от страха.

– Предполагали, – поправила Стеша.

– А потом оказалось, что он коробочки забрал. Значит, он там ел!

– Вы же видели и раньше эту несчастную лапшу, – нахмурился Бабкин.

Стеша угрюмо пожала плечами. Ну, видели. Но не сообразили.

– Почему вы уверены, что Настя не сама уехала? – очень серьезно спросил Макар. Он слушал рассказ детей внимательно, даже напряженно, и не отпустил, вопреки своему обыкновению, ни одной шутки.

Стеша перевела взгляд на Егора. Они безмолвно посовещались о чем-то одними глазами. Наконец мальчик кивнул – на этот раз он как старший принял решение.

– Она не выкопала цветок. – У девочки снова потекли слезы, она с силой провела тыльной стороной кисти по лицу. – Она обещала, что посадит его у себя на даче и будет заваривать из него чай! А потом мы к ней приедем в гости, она нальет нам этого чая и угостит булочками… Шанежками.

– Что за цветок? – наклонился к ней Макар.

– Дороцентрум, – уверенно сказала девочка.

– Дороцентрум? – озадаченно переспросил Илюшин и мигнул. Сергей явственно увидел, как буксует процессор в его голове; ботанический справочник не выдавал по поиску ничего похожего.

А вот у Бабкина в памяти что-то забрезжило. Дороцентрум, чай… У жены в шкафу стояла коробочка с веточками и скрученными в трубочку листьями. Вкус этого напитка Сергей не понимал, – что-то невыразительное, водянистое, – но любил, когда Маша заваривала его: по квартире плыл густой маслянистый запах смолы и хвои, иногда казалось, что в нем различим дым костра.

– Саган-дайля… – подумал он вслух.

Илюшин громко щелкнул пальцами:

– Рододендрон! Не дороцентрум, а рододендрон!

– Типа того… – пробормотала девочка, скребя ложкой по дну чашки, чтобы достать расплавившийся сахар.

– Рододендрон Адамса. – Илюшин встал, чтобы сделать ей еще чаю. Егор так и сидел над своей нетронутой кружкой, обхватив ее ладонями. – Только он здесь не растет.

– Растет! – упрямо возразил Егор. – У нее перед входом! Настя сказала, что выкопает один побег и сразу свалит, потому что ей неудобно перед Валентиной. Вроде как стырит его.

– И что потом?

Мальчик еще сильнее сжал чашку и плотно сомкнул губы. За него ответила сестра:

– Настя с нами не попрощалась. Наши… – она запнулась и продолжила после крошечной, едва уловимой паузы, которую заметил только Илюшин. – Наши родители сказали, что ничего особенного, типа, взрослые все такие, она же не своим друзьям это пообещала, а просто детям из соседнего домика… – Макар отчетливо расслышал в ее голосе чужие интонации и живо представил ту взрослую снисходительность, с которой это объясняли девочке. – Но мы с ней были настоящие друзья! Она сама так говорила!

Егор уверенно кивнул, подтверждая ее слова.

Бабкин, наблюдавший за мальчиком, вдруг что-то понял. Он молча встал, забрал у него чашку и достал из морозилки предпоследний илюшинский пломбир. На Макара он демонстративно не смотрел, а если бы посмотрел, его удивило бы выражение неуловимой нежности и жалости, промелькнувшее на лице друга.

– Она бы обязательно зашла попрощаться! И адрес бы оставила, она нас в гости обещала позвать!

Едва плошка с мороженым появилась на столе перед Егором, тот с жадностью набросился на пломбир. «Горячий чай, горячий чай, – пробормотал про себя Бабкин. – Еще бы коньяк детям предложил. Не хотят они чаю, хотят сладостей. Они же маленькие».

Стеша от мороженого отказалась.

– Мне мама не разрешает. У меня горло может разболеться. Я эта, как ее… фарингитная.

Бабкина вновь кольнуло несоответствие между полной свободой, предоставленной девочке, и ее ответственным отношением к запрету. Матери не было рядом, а в то, что сестру может заложить Егор, Сергей не верил. «Что-то здесь не так…» Он ухватился бы за эту ниточку и попытался разобраться, куда она ведет, если бы его ум не занимали более важные вещи.

– Когда нам сказали, что Настя уехала, мы побежали к ее дому, – сказал Егор. – А этот, доро… родо… куст такой же, как и был. Невыкопанный. Мы поняли, с Настей что-то случилось.

– А почему никому не сказали?

– Мы говорили! – Два возмущенных голоса одновременно.

– Мы лодочнику…

– Мы Чухраю…

– …и Тимуру рассказывали!

– …и Валентине!

– …они здесь главные…

– …мы объясняли им, что нужно вызвать полицию!

Дети выдохлись и замолчали, выжидательно уставившись на сыщиков.

Теперь причина, заставившая их устроить в лесу капкан на крупного зверя, показалась Бабкину более чем веской. Сама ловушка была детской. Но то, что привело их к этой идее, – нет.

– И вы как ни в чем не бывало продолжали играть! – вырвалось у Сергея.

Он сразу пожалел о своих словах.

Но они не оскорбились и не обиделись. Стеша подняла голову и со взрослой усталостью в голосе сказала:

– Мы сделали все, что от нас зависело.

«Мать – врач», – вспомнил Илюшин.

Они с Бабкиным вышли в другую комнату.

– Что думаешь? – спросил Сергей.

Макар помолчал, барабаня по подоконнику.

– Что тут думать… Надо взять номер ее телефона у Чухрая и проверить, вот и все. Настя заплатила за неделю вперед, предупреждала, что может уехать раньше… То, что не зашла к детям, действительно странно, но у нее могли быть свои причины. Кто-то позвонил, срочно потребовалось ее присутствие на работе… Мало ли что.

– Она и с тобой не попрощалась.

– Это меня меньше удивляет, – признался Макар. – Мне-то она ничего не обещала. А про рододендрон они точно что-то напутали, он здесь не растет.

– Или она напутала. – Сергей встал. – Я дойду до Чухрая, а ты следи, чтобы они не смылись. Черт их знает, что им еще в голову взбредет. Да! Мне еще надо колышки выдернуть.

– Какие колышки?

– Не важно. Потом расскажу.

«А ведь какую нелепую смерть мог принять», – думал он по дороге к хижине на сваях.

Чухрай воспринял его просьбу без удивления.

– А, они и вас достали!

– Кто?

Лодочник молча отмерил ладонью метр над землей, затем поднял ее чуть выше.

– Не то чтобы достали, – уклончиво пробормотал Сергей.

– Мертвого расшевелят. – Чухрай, кажется, сказал это с одобрением. – Надо у Тимура спрашивать. Хотя, подожди… Я же его в город с утра отправил, он еще, наверное, не вернулся… Дай минуту.

Он ушел в хижину и вернулся с сотовым – старой кнопочной моделью, по экрану которой расползалась паутинная сетка трещин.

– Ловит – и нормально, – отрезал Чухрай, заметив легкую гримасу удивления на лице Сергея. – Это вам все подавай новые модели каждый год. Совсем с ума посходили, в кредиты влезают ради звонилки, в шесть утра очередь занимают. – Он помахал телефоном. – Что человеку нужно? Записная книжка и кнопки, чтобы номер набирать. Все остальное – от лукавого!

Сергею было что возразить на эту экспрессивную речь, но он промолчал, про себя порадовавшись, что с ним нет Илюшина: тот затеял бы с хозяином бурный диспут, а диспутов Сергею не хотелось. Он никогда, даже в юности не чувствовал в себе ни призвания, ни желания переубеждать собеседника в его взглядах, если только речь не шла о Макаре. «Пассионарности в тебе не хватает, Сережа», – изредка говорил Илюшин. Пассионарность или нет, но Бабкин был убежден, что в споре люди выглядят тем глупее, чем меньше им знаком собеседник, а чувствовать себя дураком он не любил.

– Записывай, – сказал Чухрай.

– А был бы у тебя телефон попродвинутей, сбросил бы мне контакт – и все дела, – не удержался Сергей.

– Утомительно пальчиком-то одиннадцать раз на экран нажать, – посочувствовал Гордей Богданович, сверкнув белыми зубами.

Сергей рассмеялся.

– Расскажи потом, как она там, – стерев с лица скептическую ухмылку, попросил Чухрай.

– Что это ты забеспокоился?

– Не я, а вы. Если уж твой башковитый приятель зашевелился, значит, что-то тут и в самом деле нехорошо. Ну, или уж эти двое клопов из вас всю кровь выпили. Тоже вариант.

Сергей пообещал держать его в курсе.

Он медленно побрел обратно. В голове отчего-то застряла фраза о двух клопах. Полклопа, полклопа, почему бы нет… Клопы, лес, финский дот…

Та мелочь, тот обрывок грязного клочка бумаги, опускавшийся на дно, расползшийся до полной нечитаемости написанного, вдруг оказался у него перед глазами.

Это был не текст.

Это была фотография.

– Гордей Богданович, – окликнул Сергей лодочника, скрывшегося в своей берлоге.

– А? Что-то забыл?

Бабкин вернулся к нему, на ходу вытаскивая телефон из кармана.

– Посмотри, пожалуйста, – попросил он, открыв папку с фотографиями. – Это чье?

Он ждал, что Чухрай расхохочется, но тот серьезно изучил снимок и поднял на него удивленный взгляд.

– Ну ты, парень, даешь. Лосиное, чье ж еще. Как можно лосиный помет не опознать?

– Ты уверен? Не лисы?

– Лиса гадит по-другому, – спокойно ответил лодочник. – Как кошка. Если хочешь про барсука заговорить, даже не начинай. Уж поверь: лось это, лось!

– Идиот я, идиот, – в тон ему пробормотал Сергей.

– Похож, – согласился Чухрай.

– А было бы у меня твое старье вместо телефона, черта с два я бы разобрался, – невпопад брякнул разозлившийся Бабкин, которому лодочник попал под горячую руку.

– Это еще почему?

– Потому что он у тебя без камеры!

Он не шел, а ломился через лес, срезая путь, раздраженно отбрасывая ветки, которые лезли в лицо, не обращая внимания на плотные паучьи сети. Надо же было так проколоться! Как последний дурак, ей-богу! А эти двое, Стеша с Егором? Тоже мне, дети большого города! Лосиный помет в лицо не узнали! Чему их учат вообще в этих школах?!

– Лось, как же, – бормотал рассвирепевший Бабкин. – Явился в дот, нагадил и ушел! А рога снял при входе и повесил на гвоздик!

Он купился на примитивный, дешевый прием. Хочешь что-то спрятать, сделать так, чтобы это место обходили стороной – положи поблизости что-нибудь очень противное. Большинству людей трудно преодолеть естественную брезгливость. Сергею однажды довелось найти укрытие, защищенное от любопытствующих дохлой кошкой и человеческими испражнениями; тогда именно он догадался тщательнее осмотреть этот участок лесопарка, наплевав на запах.

Но кошка, по крайней мере, воняла.

Браня себя на чем свет стоит, Бабкин добрался до дота. В можжевельнике кто-то тоненько тенькал, но замолчал при его появлении. «Похоже, там никого».

Он обошел помещения, ежась от сырого холода; почему-то сегодня в доте было особенно промозгло. Убедившись, что внутри пусто, Сергей вооружился фанерным щитом с гиппогрифом и отмел катышки в дальний угол.

Бетонный пол в этом месте раскрошился, и кто-то потрудился расширить длинную щель. Она была забита сухой травой, и, вытащив ее, Бабкин уставился на предмет, который был ему хорошо знаком.

Он удовлетворенно хмыкнул. «Вот почему тебя сюда тянуло, голубь. Ты свою палочку-выручалочку забыл».

Сергей вынул металлоискатель. Отличная модель, едва ли не лучшая на рынке. Кто-то вбухал в нее кучу денег.

Итак, это был человек, не желавший, чтобы кто-то знал о его поисках.

Живший в Озерном, судя по тому, что ночью он рванул именно туда, а не к шоссе.

И он отчего-то не вернулся за своим инструментом сегодня. Боялся засады? Или чего-то другого?

Во всяком случае, этот тип не обидел детей. Он только не хотел быть узнанным.

Сергей вспомнил о девушке. В истории детей его зацепила одна неувязка; слушая их сбивчивый рассказ, он первым делом подумал о том, что если бы на Анастасию действительно кто-то напал, остались бы вещи и машина. «Хонду» не спрячешь в цементной расщелине.

На звонок не ответили. Бабкин несколько раз перезвонил – безрезультатно. Не было ничего удивительного в том, что она не брала трубку, он и сам по три раза на дню заносил в черный список спамеров и ботов; это означало лишь, что проверка затянется.

Илюшин ждал его, сидя на ступеньках крыльца.

– А где дети? – встревожился Бабкин.

– Спят.

Сергей не поверил собственным ушам.

– Ты подсыпал им снотворное?

Илюшин от души расхохотался.

– За кого ты меня принимаешь?

– За человека, способного подсыпать надоедливым детям снотворное!

– Успокойся. Они уснули, потому что всю ночь резались в компьютерную игру.

– А что за игра? – Вопрос он задал машинально, поскольку в играх ничего не понимал. – Хотя… какая разница!

Илюшин как-то странно хмыкнул:

– Ты удивишься, но разница есть. Ладно, показывай, что у тебя.

Бабкин положил на ступеньку металлоискатель.

– Я сниму отпечатки, но нам пока не с чем их сверять.

Макар наклонился над металлоискателем, пристально разглядывая его.

– А вот и ответ, – пробормотал он. – Он был в доте?

Сергей коротко рассказал, как догадался, где нужно искать.

– Кто-то устроил там базу, – закончил он. – Похоже, дети его спугнули. Я не видел следов раскопок вокруг лагеря, но это не говорит о том, что их нет.

– Вещица не из дешевых. Ладно, с этим разберемся позже. Выкладывай, что насчет Анастасии?

Сергей коротко качнул головой:

– Не отвечает.

Илюшин прищурился и переложил металлоискатель в густую траву под крыльцом, скрывавшую его почти полностью. Бабкин не успел удивиться, как Макар предупредил:

– Возможно, сейчас мы узнаем свежие новости.

– С чего ты взял?

– Сюда приближается быстрым шагом наш подпольный миллионер.

Лодочник выглядел смущенным, что бывало с ним нечасто.

– Слушай, я тут, похоже… С цифрой, похоже, ошибся. Не тот номер продиктовал.

– Бывает. Давай проверим.

Только теперь Сергей заметил, что на носу у Чухрая сидят очки. Гордей Богданович неуверенно поправил их и сунул телефон сыщику прямо в руки.

– Сам смотри. Я себе теперь не доверяю.

Чухрай ошибся не с одной, а с двумя цифрами. Бабкин внимательно переписал их и набрал новый номер. Вместо ожидаемых гудков женский голос сказал, разделяя слова: «Абонент временно недоступен».

«Спустилась в метро», – сказал он себе.

– Позвони еще раз, – попросил Илюшин, стоявший рядом и слышавший все через динамик.

Через полчаса абонент был недоступен.

И через час.

Бабкин не стал дальше упорствовать в попытках дозвониться. Он забрал у менеджера копию паспорта Анастасии Рыжковой. Тимур оторопело наблюдал, как Сергей, не отходя от стойки, диктует кому-то серию и номер, дважды повторяет адрес прописки. «Чем быстрее, тем лучше», – сказал он и нажал отбой, не попрощавшись.

Человек, которого Бабкин крайне редко просил об одолжениях, перезвонил через три часа.

– Не появлялась, – кратко сообщил он.

– В каком смысле не появлялась? – глупо спросил Сергей.

– В квартире не появлялась. Я сгонял, поговорил с соседями. Не было ее с начала июня.

– Это точно?!

– Соседка у нее цветы поливает. Встревожилась. Говорит, у них не было договоренности о точных сроках ее возвращения, но вроде как собиралась до двенадцатого приехать. Позвонила ей при мне – телефон выключен. С семьей твоя Рыжкова отношений не поддерживает. Фрилансер. Соседка обещала поставить в известность, если что-то изменится.

Убрав телефон, Бабкин застыл на месте. Таким его и увидел издалека Макар, бегавший в коттедж, чтобы проверить детей.

Он замедлил шаг.

– Домой не возвращалась, – неохотно сказал Сергей то, что ему уже было известно.

Макар кивнул с непроницаемым лицом. Обвел взглядом коттеджи.

– Позвони Беспаловой, – попросил он.

– Зачем?

Илюшин повернул голову и молча посмотрел на него. От этого взгляда Бабкин дернулся, зачем-то отошел на несколько шагов и нашел в списке контактов Татьяну.

«Абонент временно недоступен».

Он пошел еще дальше, в сторону леса, крепко прижав трубку к уху, и сморщился, как от зубной боли, когда услышал плаксивый голос.

– Алло! Алло!

– Здравствуйте, Павел Семенович.

– Сергей, почему Танечка не приезжает? Столько времени прошло! Мы не можем без нее, поймите вы! Она здесь нужна! Семья страдает!

Павел Семенович взывал к Бабкину, приводя аргументы, которые должны были заставить сыщика как можно скорее уговорить его жену вернуться, а тот стоял, опустив сотовый, и смотрел издалека на Илюшина, который опять все понял раньше, чем он.

Глава 13

Сыщики

Илюшин мерил комнату шагами, Бабкин следил за ним тяжелым взглядом. Эта привычка Макара всегда его утомляла. Слишком много энергии; так лежачий камень мог бы нервничать из-за ручья, который отчего-то непременно пытается затечь под него, презрев народную мудрость.

Они сделали все, что могли. Оставалось ждать завтрашнего дня.

Илюшин ускорился. Бабкин подозревал, что однажды он, как парень в клипе «Pump It», нарушит законы притяжения и побежит, впечатывая кроссовки в грудь окружающих.

– Помогает? – не выдержал он.

– Помогает что?

– Вот это твое мельтешение? Думать помогает?

– Помогает думать, что думаешь, – ответил Илюшин, не останавливаясь. – А это само по себе помогает думать.

Тьфу, лучше бы не спрашивал.

Под ритмичный звук шагов он незаметно для себя задремал в кресле. Когда открыл глаза, Илюшин сидел на полу в окружении маленьких, в пол-ладони, листочков.

– Представляешь, здесь даже тетрадей нет, – сказал он, не поднимая головы, – не говоря уже об альбомах. Пришлось раздраконить блокнот.

Бабкин подвигал затекшей шеей. Присмотрелся к каракулям Макара.

Уже то, что Илюшин взялся за рисование, говорило ему о многом.

– Как мы могли проворонить, что Беспалова не вернулась домой, – вырвалось у него.

– Мы не должны были отвечать за ее безопасность, – ровно сказал Илюшин, не прекращая раскрашивать маленький шарик с рожками. – Только за то, чтобы найти. Мы ее нашли. Фото отправили. Все.

– Я должен был в тот же день, как она уехала, позвонить ее мужу!

Он знал, почему не сделал этого. Павел Семенович высасывал его, как пиявка, но пиявка, стыдящаяся своего поведения, – что было в сто раз хуже, потому что лишало Сергея морального права двинуть ему по присоске.

Картинки Илюшина что-то ему напоминали. Бабкин наклонился, морщась от боли в затылке, и вдруг понял, что это карты.

Каждого персонажа рассекала пополам тонкая линия. Кое-кто состоял из двух вертикальных половин, а не горизонтальных. Он узнал Беспалову: ветвистое дерево, женщина-энт – с одной стороны ветви без листьев торчат обрубками. Черемуховая врушка была изображена с лисьими ушами; нижняя часть – лиса в красном колпаке с бубенцами. «Почему колпак?» Он вспомнил: джокер из карточной колоды. Может играть за любую карту.

Всех прочих он не распознал. Подозревал, что шарик с рожками, с зеркальной стороны отрастивший длинный хвост, – это Тимур, но уверенности не было.

Сергею стало стыдно. Макар работал. Как бы его действия ни выглядели со стороны, Бабкин знал лучше, чем кто-либо другой, что это часть расследования.

Что-то происходило в светлой голове Илюшина, когда он брался за карандаш. Бабкину этот уровень осмысления действительности был недоступен, и к рисованию Макара он подсознательно относился как к камланию в отсутствие бубна. В экстаз Илюшин не впадал, но он определенно менялся. Словно перед ним возникал котел с то ли живой, то ли мертвой водой, и, окунувшись в этот котел, участники событий выходили из него в новом обличье. Это была не карикатура, не квинтэссенция, не утрированная до предела черта, определяющая характер, – скорее, ассоциация, и в попытке нащупать, выявить эту ассоциацию Илюшин мог провести не один час. Пока очередной бедолага варился в бурлящем котле, Макар отрешенно намечал что-то на листе, какие-то закорючки, не имеющие смысла, цепляющиеся одна за другую. Сергей знал, что его можно отвлекать, – уж если Илюшин поджег воду под котлом, его не выбьешь из нового состояния, – но старался этого не делать. Это было единственное доступное ему проявление поддержки.

Как-то раз он задумался, в каком образе Макар изобразил бы его самого, и понял, что ему не хочется знать ответ.

Завтра с утра они рванут в Петрозаводск – Сергей успел договориться со своим приятелем о встрече, порадовавшись, что так своевременно восстановил прежнюю связь, – но сегодня он чувствовал себя бесполезным.

Что делает слон, когда ему нечего делать?

«Металлоискатель, – подумал Сергей. – Я не слон, я осел».

Отпечатки со своей находки он снял, когда принес ее из леса. «Не будем множить сущности без необходимости, как говорит Макар. Предположим, детектор в доте оставил тот же человек, за которым я гнался, и он же испугал детей. Что из этого следует? Ну, начнем с того, что я слышал мужской голос, а не женский».

«Старый как мир трюк», – бормотал Бабкин по дороге к хибаре Чухрая.

Хозяин Озерного хутора сидел без всякого дела на пороге. Сергей не стал тратить времени на предисловие.

– Гордей Богданович, я что-то с картой не могу разобраться. – Он сунул ему в руки свой смартфон с открытым приложением.

– Чего там с картой? – хмуро спросил Чухрай, машинально взяв телефон.

Этого Сергею было достаточно. Он задал для вида пару вопросов, не слушая ответов, и через пять минут ушел. Гордей Богданович был погружен в свои мрачные мысли, иначе заметил бы, что Бабкин забрал гаджет двумя пальцами, не прикасаясь ни к экрану, ни к задней панели.

В коттедже он спокойно снял отпечатки и сверил их с уже имеющимися.

«Хозяин – мимо, – сказал он себе. – Теперь – Сорняк».

Ему чуть было не помешали. Дверь открыла Стеша, и на просьбу Сергея позвать отца растопырилась в дверном проеме, как спрут. По какой-то причине ей ужасно не хотелось, чтобы сыщик общался с ним. Бабкин успел поклясться, что не скажет ни слова про дот, твердил, что он вообще пришел по другому поводу, но девочка стояла насмерть. Когда к ней присоединился брат, задача Бабкина усложнилась. Конец спору, который велся почему-то шепотом, положило появление их папаши с бутылкой пива.

– Помогите мне, пожалуйста, – громко попросил Сергей.

Дети неохотно посторонились.

Когда тот удивленно приблизился, Бабкин протянул ему телефон.

– Включить не могу, – с извиняющейся улыбкой сказал он. – Купил только недавно, шел сейчас мимо, нажал что-то… Как его обратно-то вернуть?

Он давно убедился, что от человека его внешности и габаритов большинство людей не ждет особых интеллектуальных свершений. Сейчас это было на руку.

– Мы бы тебе и сами помогли, – пробормотал мальчик.

С апатичным выражением лица Сорняк, не сказав ни слова, взял телефон двумя пальцами за края, включил и вернул владельцу. От него несло пивом и сушеной рыбой.

– Спасибо! – фальшиво поблагодарил Сергей. «Вот же скотина аккуратная!»

Он заметил в пакете у двери пустые бутылки из-под пива. «Может, и без телефона обойдемся», – подумал Бабкин.

– Спички бы мне ещё, – смущенно попросил он у папаши и с точно отмеренной дозой небрежности бросил детям: – Там, кстати, лось бродил, когда я гулял.

И кивнул в сторону озера.

Стешу и Егора как ветром сдуло.

– Спички? – пробормотал их отец, кажется, не заметивший исчезновения детей. – Ща. Спрошу.

Как только он исчез, Бабкин ослабил ремень, наклонился за бутылкой и сунул ее за спину между ремнем и джинсами. Получил коробок от хозяина, поблагодарил и вышел, стараясь держаться непринужденно, но почему-то чувствуя себя полным идиотом.

Дети возвращались ему навстречу разочарованные.

– Ушел!

– Не дождался!

– Ничего, вернется, – утешил Сергей.

«Гематоген, гематоген, – про себя передразнил он Макара. – Самое важное в отношениях с детьми – быстро придумать лося в подходящий момент».

Отпечатки Тимура он получил за пять секунд, а вот с Кириллом ничего не вышло. Тот повертел телефон в руках, слушая бормотание Сергея о приложении, которое загрузилось абсолютно случайно и не желает удаляться (что было чистой правдой), залез в настройки, все исправил… И когда Бабкин про себя уже довольно ухмылялся, достал из кармана салфетку и тщательно протер экран.

– Совсем ты технику не бережешь, – укоризненно сказал он Сергею. – Тут какие-то вековые отложения!

– Спасибо, – процедил Бабкин сквозь зубы.

Макар сидел на том же месте.

– Ты все-таки думаешь, это кто-то из обитателей лагеря, – утвердительно сказал он, хотя Сергей мог поклясться, что за последний час Илюшин не поднял головы от своих карт.

Он пожал плечами.

– Думать мне незачем. За это ты у нас отвечаешь. А мое дело – собрать отпечатки и сравнить.

Он умолчал, что Кирилла придется оставить на второй заход.

Сорняк – нет совпадения. Сергей подумал, что так и не узнал имен родителей Стеши и Егора. И с Кириллом нужно что-то придумать.

Он на всякий случай перепроверил Чухрая. Нет совпадения…

Последняя пластинка.

Бабкин внимательно посмотрел на отпечатки и длинно присвистнул.

– Нашел? – тут же спросил Макар. – Кто?

– Тимур!

Илюшин хлопнул в ладоши и вскочил.

– А вот это отлично!

– Ты знал? – подозрительно спросил Сергей.

– Не совсем. У меня появились подозрения, когда он страшно разволновался в ответ на мою просьбу… Она не была совсем уж невинной, но и ничего особенного.

– Какую просьбу?

– Потом расскажу. Собирайся, пойдем!

– Да мне собраться – только подпоясаться, – проворчал Бабкин, затягивая ремень.

Тимур из кухни услышал, как зазвонил колокольчик над дверью. Тонкие золотые трубочки повесила два дня назад Валентина Юхимовна, утверждавшая, что их мелодичный перезвон отпугивает злых духов. Наметилось противостояние: Чухрай заявил, что православному человеку стыдно верить в такую ахинею, и потребовал колокольчик снять; Валентина возразила, что сделает это, как только он спалит в огне свой оберег с волчьим клыком, который надевает всякий раз, когда уходит надолго в лес. Разгорелся жаркий спор. Тимур обычно смывался подальше, когда Валентина с Чухраем начинали ругаться, но в этот раз уйти не смог: последнее время хозяин смотрел на него подозрительно, будто о чем-то догадывался. Может, так оно и было. От одной мысли об этом Тимура прошибал холодный пот.

Он знал, чем повариха рассердила Гордея Богдановича. Не колокольчиками, нет. А предположением, что в лагере могут обосноваться злые духи.

В последние дни все, действительно, шло как-то наперекосяк. Так что колокольчикам Тимур обрадовался.

Наверняка они помогут.

– Секунду! Я иду!

Он сунул пакет с мясом, на котором только что подписал дату покупки, в морозильник и вышел из кухни, на ходу стягивая одноразовые перчатки – Гордей Богданович завел очень строгие порядки во всем, что касалось питания гостей. Левая перчатка зацепилась за пластырь на указательном пальце. Тимур постоянно страдал от порезов: жестокосердная Валентина время от времени требовала помогать ей с нарезкой мяса, а выполнять такую работу он не был приучен.

Звон колокольчиков медленно таял в воздухе. Доброе предзнаменование!

Тимур широко улыбнулся гостям и увидел на стойке свой металлоискатель.

У него подкосились ноги.

– Ну-ну-ну, – проворковал Макар, ловко подхватив его и усаживая на крутящийся стул. – Рано в обморок, рано. Чем вы там занимались? – Он кивнул в сторону кухни.

– Мясо разбирал, – слабо пробормотал Тимур.

– Чье?

– Клиентов…

– Я смотрю, кого-то недостает!

Бабкин нахмурился и отодвинул Илюшина в сторону.

– Хорош развлекаться. Ты! – Он щелкнул пальцами перед лицом Тимура. – Выкладывай!

– Гордей Богданович знает? – прошептал тот.

Сыщики обменялись взглядами.

– Нет, – сказал Макар.

Парень облегченно выдохнул.

– Вы только не говорите ему, пожалуйста, что я вел раскопки в урочище! Он меня выгонит! И близко не подпустит к Озерному! А я ничего не сделал, даже не нашел ничего, кроме пары монет!

– Нет, так не пойдет, – сказал Бабкин, без труда придвигая к себе огромное кресло на металлической ножке, которое до того момента, как он взялся за его подлокотники, считалось стационарным. – Давай-ка по порядку.

Признание Тимура заняло немного времени.

Однажды его случайно занесло на форум копателей, называвших себя «поисковики», и он загорелся идеей найти клад. Она оставалась умозрительной – он даже не знал, с какой стороны подступиться к ее осуществлению, – пока в мае «черные археологи» не наткнулись на погост восемнадцатого века всего в нескольких километрах от Озерного. Чухрай рассказал историю без прикрас: они действительно обошлись с этим местом безжалостно, и даже неизвестно было, нашли ли что-нибудь ценное. В начале июня должны были приехать настоящие археологи, но по какой-то причине задержались; разграбленное урочище осталось без присмотра.

Тимур понял, что это и есть его шанс.

Искать в открытую он не мог. Во-первых, время от времени место раскопок навещала полиция – он подозревал, по личной просьбе хозяина и за небольшое вознаграждение. Во-вторых, узнай Чухрай о его занятии, с него сталось бы повесить помощника на осине как распоследнего Иуду.

Тимур не боялся остаться без работы. Но он всей душой привязался к Озерному. Здесь был его дом.

О доте он узнал, случайно подслушав разговор Чухрая с поварихой. Валентину Юхимовну вся эта военная чепуха не интересовала, а вот Тимур трое суток рыскал в том направлении, которое упомянул Гордей Богданович. Пока, наконец, не наткнулся на постройку.

– Я туда всякое полезное натащил, что от бывших клиентов осталось, – уныло сказал он, опустив глаза. – Кто-то ботинки бросает, другие сапоги забыли… А на раскопках любая обувь пригодится. Сыро, например, почву развезло… Трава мокрая.

– Зачем ты в доте это спрятал? – Бабкин ткнул в металлоискатель.

– А куда мне его было девать? Я в любой свободный час бегал копать. Что мне его, отсюда тащить? У всех на виду? Да и тяжелый он вообще-то…

– Одним часом ты, положим, отделаться не мог, – заметил Макар. – Два километра до дота, потом от него… сколько?

– Километра полтора…

– Ну, вот. Еще там лопатой махать. Полдня уйдет, не меньше. Ты, значит, в ущерб работе трудился!

– В ущерб? Нет! – вскинулся Тимур. – Неправда! Вам и Гордей Богданович, и Валентина Юхимовна подтвердят – я здесь хорошо справляюсь! Они меня хвалят! Я на раскопки по утрам бегал и вечером. Ну, днем тоже случалось… Когда дел немного.

– Лопата же еще, – сообразил Сергей. – Где она? В доте ее нет. Или я какой-то тайник пропустил?

– Я ее там, на месте прячу. Штык с тулейкой в пакет оборачиваю, чтобы не ржавели…

– Штык – с чем? – переспросил Макар.

– С тулейкой…

Наступило молчание. «Понятно, почему от детей удрал – боялся, что проговорятся Чухраю, а тот обо всем догадается, – думал Сергей. – А потом тревожился о своем инструменте. Рано или поздно дети бы на него наткнулись, а там – смотри пункт первый: проговорились бы лодочнику».

Он покосился на менеджера. Вдвойне глупо было бы проткнуть себя колышком в погоне за этим безобидным, в общем-то, парнем.

– С чего ты вообще взял, что в этой деревне есть клад?

Тимур вскинул на него огромные темные глаза.

– Здесь же река! – Он почему-то перешел на взволнованный шепот. – Она обмелела, заросла, но раньше-то была широкая, по ней охотники сплавлялись! Понимаете, что это значит? Они могли спрятать добычу на берегу. Может, один из них даже жил в той деревне! Шкуры продал, а золотые монеты закопал. Здесь, в Карелии, тридцать кладов нашли, тридцать! Это только официально зарегистрированных!

– Так их с девятнадцатого века считают, – возразил Илюшин. – За два с половиной столетия тридцать кладов – не так уж много.

– Село большое, – не мог успокоиться Тимур. – Зажиточных крестьян в нем было полно. На них то и дело разбойники нападали, вот они и закапывали в землю свое добро. Вокруг люди коробки с деньгами находят!

– А голубые блюдечки с каемочкой они не находят? – поинтересовался Бабкин. Он все-таки еще был зол на парня.

– Это под Суоярви было, в две тысячи шестом, – обиделся тот. – Можете погуглить. Сотня серебряных монет в коробке! Это вам не кот начхал.

– Настя Рыжкова где? – спросил Илюшин, не меняя тона.

Тимур перевел на него взгляд, озадаченно сдвинул темные брови. Его реакция сказала Илюшину все, что он хотел знать. Парень даже не сразу сообразил, о ком речь.

Он подал Сергею знак одними глазами, и они вышли, оставив растерянного Тимура гадать о своей дальнейшей судьбе.

Бабкин сунул руку в карман за сигаретами, но вспомнил, что бросил месяц назад. В Карелии ему захотелось курить всего дважды, причем первый раз – после знакомства с Егором и Стешей.

– Славный юноша, – сказал Илюшин, щурясь на солнце. – Я от него новое слово узнал.

– Куда тебе столько? Забудь сейчас же.

– Не могу. Когда у тебя родится сын, назовите его Тулеем. Уменьшительное – Тулейка…

– Какой еще сын!

– Между прочим, – сказал Илюшин, – из тебя получился бы отличный отец.

Бабкин захохотал так, что одинокая утка в кустах ошалело крякнула и побежала пешком по воде, забыв про крылья.

– Хорошая шутка. – Он вытер выступившие от смеха слезы. – Ладно, что будем делать с этим незадачливым кладоискателем?

– Ничего. У нас с тобой есть дело посерьезнее.

Вернувшись, Илюшин снова взялся за свои карты. Сергей хотел расписать план действий на завтрашний день, но его начало неудержимо клонить в сон. Какой невинной оказалась развязка истории с дотом… И как по-дурацки могло обернуться из-за детей с их безумными идеями…

Он опять задремал, сидя в кресле. Проснулся оттого, что карандаш покатился по полу.

Илюшин поднялся.

– Я дойду до Валентины Юхимовны…

– Зачем? – Бабкин потер глаза.

Макар замялся.

– Спрошу, нет ли у нее таблеток.

Сон мигом слетел с Сергея. Он насторожился, точно пес при доме кладбищенского сторожа, разобравший в ночи незнакомые шаги там, где живые не ходят.

– Каких еще таблеток? – И в ответ на уклончивый жест Макара рявкнул: – Мне что, все из тебя нужно клещами вытягивать?

– От давления! Голова раскалывается.

Бабкин встал и внимательно оглядел напарника с ног до макушки.

Илюшин не употреблял таблеток. Он даже не знал, чем лечатся обычные люди. Повторяя любимую шутку о происхождении Илюшина от демонов Нижнего мира или другой нечистой силы, Сергей, некоторым образом, основывался и на этом наблюдении. Кроме того, Макар на его памяти никогда ни на что не жаловался – из чего Бабкин с присущей мужчинам четкой логикой заключал, что у него никогда ничего и не болело.

В Беловодье Илюшина пытались убить. Сергей в жизни не видел, чтобы кто-то так быстро встал на ноги после ножевого ранения.

И теперь этот человек собирается просить у поварихи средство от давления!

Он с трудом удержался, чтобы не положить ладонь Макару на лоб, как это всегда делала Маша, проверяя температуру.

Вывод напрашивался один: Илюшин помирает.

Бабкин выдвинул ящик стола, звякнул ключами от машины.

– Я тебя в больницу отвезу, – отрывисто сказал он. – Паспорт возьми. И что там еще может потребоваться… Полис, деньги.

За его спиной насмешливо фыркнули. Сергей обернулся – на физиономии Макара было написано нескрываемое ехидство.

«Кожа розовая, глаза блестят… Нет, не помирает».

Он почувствовал себя одураченным.

– Одна нога здесь, другая там, – пообещал Илюшин, снимая с вешалки куртку. Напоследок не удержался, съязвил: – Попросить для тебя успокоительного?

– Иди ты… Симулянт!

Он все-таки провожал Илюшина взглядом, выйдя из коттеджа, пока не убедился, что тот добрался до базы.

Оставшись один, он пытался изучать рисунки Макара, но из этого, как и следовало ожидать, ничего не вышло. Только стало тревожно, непонятно отчего. Бабкин вытащил пачку сигарет, но курить не стал, просто понемногу сминал их в пальцах, пока табак не начинал сыпаться на пол, – одну за другой.

Спать больше не хотелось.

Две женщины исчезли из «Озерного хутора». Он вытряс из Чухрая объяснение, как они могли пропустить Беспалову. «Она коттедж оплатила до вечера, а машину заказывать не стала, сказала, что дойдет пешком до трассы! – Гордей Богданович был зол и напуган, сильно напуган. Сергей не видел его таким даже после происшествия в ущелье. – Я что, силком должен сажать ее в «буханку»? Выписалась. Вещей нет. Погода хорошая. Значит – уехала, а звонить и отчитываться мне она не обещала».

Глаза у Чухрая сверкнули. Сергей понял, что тот может взорваться от любого слова, и оставил его в покое.

Совпадение или нет? Две женщины. Возраст разный. У одной машина, вторая ушла пешком. Объединяет их только место и время. Обе пропали в последний день отпуска.

Или не пропали. Девушка могла заехать к друзьям, изменить маршрут, чтобы посмотреть достопримечательности, пообедать в придорожном кафе… Все, что угодно.

С Беспаловой тоже нет ясности. Где она исчезла? В лесу? Где-то на трассе? Кто-то предложил довезти ее на попутке, и она согласилась? «Завтра опросить водителей автобусов, пообщаться с полицией – у нее был билет на поезд, нужно проверить, села ли она в вагон». Оставался шанс, что Татьяна пропала в Москве. Или – он уцепился за эту мысль, как суеверный пассажир за счастливый билетик, – дойдя до подъезда, развернулась, ушла и сняла номер в отеле, так и не включив телефон.

Он поделился своим допущением с возвратившимся Илюшиным. «Не тот характер», – коротко ответил Макар, тремя словами почти уничтожив надежду Сергея на то, что Беспалова может быть еще жива.

Слишком много времени прошло. Он знал статистику по пропавшим.

Ему снова почудилось что-то за окном. Замерев на крыльце, Бабкин всматривался в густую синеву леса, пока не заболели глаза. Нечего дергаться, подумал он, сейчас-то что, сейчас уже поздно, раньше надо было трепыхаться и все перепроверять по двадцать раз.

Макар никаких лекарств, похоже, не принес. Он вновь сидел на полу, раскладывал свои нарисованные карты одну над другой, менял их местами.

– Мнительный я стал, – неохотно сказал Сергей.

– В чем дело?

– Постоянно кажется, будто снаружи кто-то есть.

Илюшин даже не поднял головы, поглощенный своим пасьянсом.

– Иди спать, – устало посоветовал Бабкин. – Завтра рано поднимаемся.

– Угу-м, – сказал Макар. Когда Сергей почти закрыл за собой дверь, он неожиданно позвал: – Сережа!

– Что?

Илюшин задержал на нем взгляд. Бабкину показалось, что его друг вот-вот что-то скажет, но Макар лишь попросил:

– Принеси чашку из кухни, а? Синяя такая.

Глава 14

Динка

Кирилл так и не лег. Он сел на пол, не зажигая света – я видела его силуэт, как будто там, в углу, темнота сгущалась и принимала форму человека. Черт знает, какие мысли лезли в голову.

Я – не Дина Чернавина. Я – волк из электронной игры «Ну, погоди», которому каждую секунду нужно кидаться в другую сторону. Яички не простые, золотые!

Безымянная. Дети. Теперь – этот парень, частный сыщик.

В голове зазвучал ласковый голос Ясногородского.

«Дина, голубка моя, прекрати самоистязание и взгляни, чего ты добилась. Женщина жива благодаря тебе. С детьми тоже все в порядке.

– В любую минуту все может измениться!

Я расслышала его добрый, необидный смешок.

– Перестрой предложение.

– Не понимаю! Как?

– В любую минуту ты можешь все изменить».

Ясногородский ушел. Я лежала в тишине, мысленно повторяя его слова. То есть мои собственные.

А ведь у меня все было продумано. Дождаться, пока закончится отпуск, уехать с Кириллом – и при первой возможности сбежать от него. Я бы только позвонила Чухраю с чужого телефона, чтобы сказать про Безымянную, и пропала бы. Попробуй найди рыбу в косяке рыб.

Ну, написала бы анонимку в полицию. Просто для очистки совести. С таким же успехом можно бросить в канализацию послание в бутылке. Если Кирилл сменит имя, они никогда его не поймают. Со мной или без меня, он будет убивать.

Но тот вечер, когда я проследила за Кириллом, раздавил мои планы резиновой подошвой войлочного сапога – в колонии выдавали такие на зиму, – дрянная обувь, хотя тяжеленные ботинки на шнуровке, которые мы носили все оставшееся время года, были еще хуже. По пять кило дерьма на каждой ноге. Я впервые видела обувь, в которой стопа мерзнет и потеет одновременно.

Что же мне делать, что мне делать?

Сдать Кирилла сейчас означает, что меня возьмут вместе с ним. Сообщница! А он утащит меня за собой, потому что ему все равно дадут пожизненное, а вот предательства он не простит.

Если бы можно было завыть, я бы завыла. Сгустившаяся тень в углу, притворяющаяся человеком, не давала мне этого сделать. Так что я лежала, прикусив губу, с сухими глазами, и смотрела в стенку.

Если предупредить сыщика, я буду смотреть в стенку ближайшие… сколько там дают пособникам серийных убийц?

Не хочу в тюрьму. Не могу в тюрьму.

Мамочки, как жить-то хочется!

А еще есть Безымянная. «Умирающую женщину держали в сарае без медицинской помощи!» У меня подходящая биография, чтобы стать героиней таких статей, правда? Подружка маньяка, сообщница, его правая рука! Бонни и Клайд, вашу мать. Хотя больше похоже на Кэрилл Фьюгейт и Чарльза Старквезера. Кэрилл тоже твердила на суде, что он держал ее в заложниках, потому-то они и оставили за собой гору трупов, пока ехали через Небраску. Ей не поверили и правильно сделали – возможностей сбежать у нее было не меньше, чем у меня.

На месте журналистов я бы обязательно вспомнила эту парочку. Чем больше трупов упомянуто в статье, тем больше просмотров она соберет. И плевать, что половина из них за пятьдесят с лишним лет превратилась в прах.

Но ведь всего этого может не случиться, так? Достаточно сказать себе, что я понятия не имею, что задумал мой парень. Подсматривал за двумя мужиками? Ну, извращенец. За мужиками же, а не за детьми. Гомосексуализм в нашей стране не преследуется.

Разве можно делать выводы, основываясь на одной улыбке?

Я останусь здесь до конца нашего отпуска. Вместе с Кириллом мы навсегда уедем отсюда, а там смотри план «А».

Да мне вообще наплевать на сыщика! Живой он, мертвый – какая разница! Может, его и не убьют! Мне все привиделось, ясно?! Если бы на одной чаше весов была ваша свобода, а на другой – жизнь какого-то мутного придурка, вы бы тоже не сомневались.

И вообще – Русый же постоянно в компании Бурого! А уж от Бурого-то Кириллу не избавиться никакими способами, можете мне поверить: я провела рядом с бугаем две минуты, но мне и этого хватило. А огнестрельного оружия, чтобы без затей пустить ему пулю в лоб, у Кирилла нет.

Да он и не стал бы. Он, кажется, боится крови.

Спи спокойно, Дина Владимировна. Пытаться прикончить парня, когда рядом ошивается его приятель, – то же самое, что выйти с зубочисткой на разъяренного медведя.

Меня осенила новая мысль.

Может быть, это и к лучшему – если Кирилл нападет на сыщика? Его просто прибьют, и я наконец-то буду свободна. СВОБОДНА!

От восторга я дрыгнула ногой под одеялом. Темнота тотчас отреагировала.

– Ты не спишь?

Я затихла. С видимым трудом оторвала голову от подушки, протерла глаза.

– Сон дурацкий приснился…

– Ложись. Завтра будет хороший день.

Голос был неузнаваемый, он вытекал из тени, как черное масло, он пачкал меня, от него невозможно было отмыться.

– А ты не будешь спать? – мой собственный голос дрожал и провисал, как нить на ветру.

– Позже.

«Завтра будет хороший день», – повторила я про себя, закрываясь одеялом.

Почему-то перед глазами у меня встал Бурый. Как он бросает мяч Стеше и Егору. Как подсаживает их на дерево огромными лапищами, страхует внизу, не отходя ни на шаг, хотя дети снуют по веткам не хуже бельчат, да и высота небольшая.

Я наблюдала за ними исподтишка, когда они затащили его в свои игры. Не из ревности – из беспокойства. Вдруг он обидит моих малявок! Но мне хватило десяти минут, чтобы успокоиться; если с кем-то из лагеря они и были в безопасности, то это с Бурым. Не знаю, есть ли у него свои дети, но если есть…

Я бы им позавидовала.

Мой воображаемый отец, до которого я пыталась доехать в чужих вонючих машинах, ни капли не походил на него. Ничего общего!

Закрыть глаза. Спать, ни о чем не думать.

Наверное, я с самого начала знала, что все это бесполезно. Как ребенок, который убеждает родителей, что ему ни в коем случае нельзя быть в детском саду, – там нянечка оручая, запеканка противная и не пускают на горку, – а у самого уже скрипит снег под сапогами, и папа тянет за руку в варежке.

Мои тщательно продуманные доводы, объяснения… Как говаривала одна моя знакомая из тех, что появились за последние три года: «Оправдания – как дырка в заднице: у каждого имеется».

Но от дырки-то есть прок.

А от оправданий…

Ясногородский был прав: я могу все изменить. Вот же поганая мысль! Пресловутая бесценная возможность выбора – да гори она в аду! Из-за нее я сама захлопываю за собой дверь клетки.

Дождаться, когда Кирилл уснет. Добежать до их коттеджа. Рассказать, что он задумал.

А мутный придурок даже не поймет, что он обязан мне по гроб жизни.

Вернувшись из похода, Кирилл пересказал детскую сказочку, которую втюхал им Чухрай под видом старой легенды. Я и сама могу придумывать такие пачками. Но чем-то она ему ужасно понравилась. Он сиял, как золотой зуб в пасти рыночной торговки.

Сказочка-то мне и вспомнилась. Ее как будто специально для меня рассказали. Это же я – иволга! И должна проорать драной кошкой: не для того, чтобы вызывать грозу, а чтобы ее предотвратить.

Ну, Дина Владимировна, готовьтесь драть глотку изо всех сил.

Как только я приняла решение – вернее, осознала, что оно давно принято, – мне стало легче. Больше не нужно было ни о чем заботиться. Предупредить их – и на этом все закончится.

Вот только одна проблема. Кирилл все сидел в углу, как приклеенный. Что он там, заснул?! Я пошевелилась, и фигура – я не была уверена, что это все еще мой парень, – вскинула голову.

Черта с два!

Я заволновалась. А если эта парочка будет дрыхнуть так крепко, что не услышит стук?

Впрочем, тогда я рвану к Чухраю. Он-то наверняка спит чутко, как зверь.

Ждать, ждать, ждать… Кирилл не будет сидеть так всю ночь, он заберется в постель, пригреется под одеялом, и вот тогда… Скорее бы.

С этой мыслью я провалилась в сон.

Меня разбудил утренний свет.

При мысли, что Кирилл опередил меня, я подскочила. Он лежал на своей половине кровати, закутавшись в одеяло, только розовый лоб торчал из-под смятого толстого края, как кончик сосиски из сдобного теста хот-дога.

За эти несколько секунд у меня, кажется, прибавилось седых волос.

Я не стала одеваться и, как была, в трусах и длинной футболке выбежала на крыльцо. Футболкой со мной поделился Кирилл. В том, что я бегу сдавать моего парня в его же собственной одежде, было что-то анекдотическое. Я опустила взгляд: к тому же второпях я влезла в его кеды! То-то ноги болтаются в них, как в корытцах.

У меня вырвался смешок.

Холодно, зябко. Над озером плывет туман. Ни души вокруг, и я не посмотрела на часы: должно быть, совсем рано.

Коттедж сыщиков желтел впереди и напомнил мне сказочный терем, к которому меня, Дину-дурочку, должен привести волшебный клубок. У двери снаружи глянцево поблескивали сапоги Бурого, – огромные, размера пятидесятого, не меньше! В одном таком я бы, наверное, целиком поместилась.

И вдруг я уверилась в том, что все будет хорошо. Как будто в тереме жил добрый великан, который защитит меня и от сумы, и от тюрьмы, и чего там еще я боялась… Разве что от угрызений совести не получится. Нету у великана таких полномочий.

Я ускорила шаг. Еще минута – и все останется позади.

Меня подвела обувь. Нога в свободно болтающейся кедине подвернулась, и я полетела на землю. Шишка впилась в ладонь, я охнула – и тут же мне сзади заткнули рот.

В колонии мне доводилось драться. Всего пару раз, потому что вела я себя тише воды ниже травы и мечтала только об одном: выбраться оттуда здоровой, без туберкулеза и застуженных яичников.

Одна из баб, которой пришлось показать зубы, оказалась мастером чего-то там по борьбе. Дольф Лундгрен в юбке, за минусом его сексапильности. Привлекательности в ней было не больше, чем в чугунной чушке. Бой был коротким и закончился бесславно: она попыталась завязать меня в узел, и если бы я не гнулась, как гуттаперчевая, переломала бы мне кости. На мое счастье, ее быстро оттащили. Я же говорю, место было образцово-показательное.

Но человек, скрутивший меня в каких-то двадцати метрах перед домом сыщиков, дал бы той бабище с бицепсами сто очков форы. Мне показалось, руки у меня провернулись в суставах, как у куклы; я захрипела и от боли потеряла сознание.

Очнулась оттого, что мне в лицо плеснули пивом.

Темное пиво стояло у нас в холодильнике, и ни я, ни Кирилл не прикасались к бутылке: Кирилл – потому что, по его словам, не пил ничего, кроме хорошего вина, а я – потому что все это время мне было малость не до пива. Не помню, кто из нас его купил и зачем.

Вот оно и пригодилось, подумала я, облизнув губы.

Перед глазами у меня был телевизор. Прежде мы его ни разу не включали. Для Кирилла это, кажется, составляло предмет особой гордости: он не такой, как все эти зомбированные первым каналом! Его не обмануть политической пропагандой! Сейчас на экране беззвучно кривлялась певица в костюме Снегурочки, которую суровый Дедушка Мороз отправил на панель.

– Как печально умирать под русскую попсу, – сказал знакомый голос у меня над ухом.

Кирилл присел на корточки. Его лицо оказалось на уровне моего.

– Горлышко не тянет? – заботливо спросил он.

Я бы и ответила, но хрипеть не хотелось.

Горлышко, как он выразился, тянуло. На него была наброшена петля. Другой конец веревки эта сволочь привязала к моим лодыжкам.

Упражнение из художественной гимнастики. Называется «рыбка» или «колечко». Нужно дотянуться пальцами ног до головы. Мне всегда удавалось без труда, я и кончики собственных пальцев могла увидеть, согнувшись так, что пятки доставали до макушки, только вот какое дело: ладонями я при этом упиралась в пол. А сейчас Кирилл перетянул мне запястья за спиной.

– Лодочка, плыви, – сказал Кирилл. Лицо у него было грустное-прегрустное, мне показалось, что он вот-вот заплачет. – Девочка ты моя, девочка… Вот чего тебе не хватало, а?

Я молчала. Веревка давила на горло. Я действительно походила на лодку, привязанную к берегу. Это он точно подметил.

– А так все хорошо могло получиться… – пробормотал Кирилл. Поднял на меня глаза. В них стояли слезы, и радужка с центральной гетерохромией казалась помутневшей. Он меня убивал – и плакал.

– У тебя есть минут десять, наверное. Или пятнадцать, не знаю. – Он вытер глаза. – Это зависит только от тебя.

Кирилл встал, отошел и вернулся, держа флакончик духов – бабулиных духов! Мой «Ландыш серебристый»!

– Хочу, чтобы тебе было приятно напоследок.

Вздохнул и нажал на распылитель. Сначала «Ландыш» попал на его рукав – Кирилл неправильно повернул флакон, – но со второй попытки он обрызгал мне макушку.

– От тебя вкусно пахнет. Ты молодец! Хорошо держишь спинку.

Не меняя выражения лица, он надавил мне на щеки, и когда челюсть непроизвольно приоткрылась, запихал в рот мокрую тряпку. Поднялся. Некоторое время передо мной маячили его ноги в голубых джинсах, со следами травы на правой коленке. На экране мелькнул курсор усиления звука, и к видеоряду добавился голос. «Ты даже сам не знаешь, насколько сильно ты самый крутой!»

Кирилл отодвинулся. Больше ничего не загораживало мне телевизор. Шаги, скрип двери… Ушел. Его последними словами было: «Хорошо держишь спинку».

Я попыталась выплюнуть тряпку. Легче было бы выскрести пластилин из дупла. Он как-то хитро утрамбовал ее…

Подергала руками – только плечи заныли сильнее.

– Не надо домой, давай еще покружим по кольцевой! – Теперь настал черед Димы Билана.

Давай, Дима, еще покружим. Разве ж я против!

Пока получается тянуть ноги к затылку, петля на шее не душит меня. Но рано или поздно я устану, расслаблюсь и сама себя прикончу. Простое техническое решение, правда? Телевизор заглушает мое слабое сипение, штора задернута – снаружи не разглядеть, что происходит в комнате.

Не падай прежде выстрела, говорил Ясногородский.

Все, Леонид Андреевич. Теперь можно падать.

В телевизоре симпатичные ребята отрывались на танцполе в клубах синего дыма.

– А мама не в курсе, что мы с тобой на тусе! А мама не в курсе, что мы с тобой на тусе!

Кирилл

По дороге Кирилл остановился, бросил прощальный взгляд на озеро. Последний глубокий вдох, секунда тишины перед тем, как все начнется.

Он любил смотреть в интернете ролики, основанные на эффекте домино. Незначительное изменение запускало долгую реакцию, шарики падали, карандаши взлетали, костяшки складывались в цветок лотоса. Самые изобретательные он сохранял и пересматривал.

Теперь он сам придумал такую схему. Пусть не очень сложную, зато экстравагантную. Без ложной скромности Кирилл признавал, что вряд ли кому-то еще пришло бы в голову такое красивое решение.

Все шарики разложены по желобкам, ниточки подвязаны, кубики расставлены. Фигурок не много, но у каждой особенный выход.

В кончиках пальцев покалывало, как всегда в начале охоты. Он был бы совершенно счастлив – если бы не Дина.

«Надеюсь, она задохнется быстро», – озабоченно подумал он. Меньше всего хотелось бы мучить девчонку. Кирилл знал: глупо проявлять доброту к человеку, который едва не уничтожил его, но ничего не мог с собой поделать.

Правильнее – и милосерднее! – было бы задушить ее самому. Но это означало зарубить на корню идею охоты. На это Кирилл, при всем своем гуманизме, пойти не мог. Нельзя начинать торжественный ужин в мишленовском ресторане с торопливого пожирания попкорна, это низводит художественный замысел до уровня дешевого развлечения.

Боль утраты только еще ждала его впереди. Сейчас он даже не успел толком все осознать. Не было времени. Пришлось действовать интуитивно, очень быстро, чтобы не выбиться из графика, – все было рассчитано еще сутки назад и перепроверено этой ночью. Трехмерная карта постоянно мерцала на границе периферического зрения.

Кто вдохновлял его?

Динка.

Кто приносил ему удачу?

Его девочка.

Благодаря ей Кириллу выпала главная в его жизни охота. Он чувствовал, что существует взаимосвязь между знакомством с ней и его удивительным везением.

Им оставался всего один шаг до ее инициации. Он уже придумал, как все обставит! Ох, какой же наивной сейчас казалась его романтичность…

А ведь один раз Динка попросила взять ее с собой. Глазки так и горели предвкушением! Он чуть не расплакался, ей-богу. Сентиментальный стал, как старик.

Кирилл всерьез прикинул, не рассказать ли ей о сыщике. Все взвесил. И понял, что ни с кем не хочет делиться победой. Есть переживания, через которые нужно проходить одному, – лишь тогда можешь подняться на новый уровень.

Он решил: закончив свое лучшее дело, возьмет ее с собой. С документами что-нибудь придумает. Его любимая девочка – перекати-поле без корней, за все эти дни ни одного звонка; что ей терять?

А в самое замечательное утро, в утро его великой охоты, она его предала. Кицунэ, прекрасный маленький оборотень, оказался дырявой плюшевой игрушкой, из которой торчали клочья синтепона. Если она и мечтала пройти с ним через охоту, то струсила. А как говорилось в любимой книге Кирилла, трусость – самый страшный порок.

Пискнул таймер.

Время пошло!

Кирилл вытащил нож, взбежал на крыльцо, бесшумно отодвинул в сторону громадные тяжелые сапоги. Чухрай наверняка возражал бы против того, что у него изъяли все запасные ключи от коттеджей, но Кирилл не оставил ему такой возможности.

Вот уж кого не было жалко. Старый лживый хрыч.

Петли и замочная скважина были смазаны сутки назад. Кирилл не мог позволить, чтобы такая ерунда, как скрип двери, сорвала его замысел.

Комната была светла и просторна, в окна падали солнечные лучи, и в скрещении этих лучей в кресле, спиной к нему, сидел возле круглого столика человек, положив ладонь на глиняный чайник. Рядом стояла синяя чашка с красной полосой, единственное яркое пятно во всей комнате.

Кирилл замер. Выразительность этой картины, ее лаконичная безупречность поразили его. Он подумал: японец бы написал хайку о том, что смерть идет рука об руку с красотой, нет красоты совершеннее, чем та, что обречена, и выразил бы это в простых символах. «Жаль, что я не японец. Отвратительна эстетика разложения, но не эстетика смерти как завершенного действия. Победа живого над живым – это тоже смерть».

Он повторил это несколько раз про себя: «Победа живого над живым». Его победа. Человек в кресле, не подозревая о присутствии постороннего, зашевелился, вздохнул и взялся за чайник. Кирилл подождал, пока закончит литься из носика прозрачная золотистая жидкость, – это тоже было поэтично, – спокойно, не торопясь подошел к Илюшину и наклонился к его уху.

– Не дергайся и не кричи.

Приказ прозвучал негромко, почти интимно. Сознание раздвоилось: Кирилл был тем, кто стоял возле добычи, и одновременно ощущал холодное прикосновение лезвия к кадыку.

Сыщик не обманул его ожиданий. Ни вскрика, ни поворота головы. Как сидел, полуобернувшись к окну, так и замер. Только затылок слегка вдавил в кресло. Кирилл великодушно подумал: это простительно, рефлексы пальцем не раздавишь.

Зато Макар принюхался. Слабо раздулись ноздри – Кирилл постоянно наблюдал эту привычку и у своей подружки. Бывшей. Или даже лучше сказать – неудавшейся, во всех смыслах.

В Динке эта повадка умиляла его. А сейчас он на секунду испугался, что от него воняет какой-то дрянью.

– А, Кирилл… Если ты за деньгами, они в сумке. – Макар говорил спокойно, разве что чуть медленнее обычного.

Кирилл засмеялся и не ответил.

– Ага. – Илюшин произнес это «ага» так, будто и в самом деле что-то понял. – Тебе нужны не деньги. Что тогда?

«Мне нужен ты», – хотел сказать Кирилл, и это было бы чистой правдой. Но для правды время еще не пришло.

– Давай не будем забегать вперед, – легкомысленно посоветовал он. – Но о деньгах ты можешь не беспокоиться, честное слово!

– Тогда, может, объяснишь, о чем мне стоит беспокоиться?

Молодец, отметил про себя Кирилл, повторил дважды один и тот же вопрос, сформулировав его по-разному, прямо-таки подталкивая Кирилла к ответу.

Он ласково похлопал Илюшина. Жди, парень, жди.

Тот не удержался, с едва уловимой брезгливостью повел плечом. Кирилл почувствовал себя охотником в саванне, поставившим ногу на обездвиженного тигра; зверь еще рычит и дергается, но будет мертв десять минут спустя, когда фотограф отщелкает свою сотню снимков. Полосатую шкуру повесят над камином.

Впрочем, охоту на зверей ради развлечения Кирилл считал дикостью. Он подписал не одну петицию с требованием остановить варварство по отношению к животным.

Дверь открылась, и из ванной комнаты вышел Сергей Бабкин в футболке и спортивных штанах, на ходу вытирая лицо полотенцем.

– Я вот подумал насчет Беспаловой… – начал он и остановился.

Обстановку Сергей оценил так же быстро, как его друг.

– Он обкуренный?

Взгляд темных, почти черных глаз был устремлен на Кирилла. «Ты о чем?» – собирался спросить Кирилл, но прежде чем он открыл рот, раздался голос Илюшина:

– Нет, не похоже.

– Ну, слава богу. Не наркоман, значит. А я уж испугался!

Бабкин неторопливо опустил полотенце. Кирилл оценил мгновенно скрученный тугой жгут и про себя усмехнулся: все-таки приготовился, дружок!

– У меня к вам предложение, – весело объявил он. – Давайте поиграем! Правила такие…

– Где девушка? – перебил Илюшин.

Кирилл осекся. Девушка? Какая девушка?

А-а, Динка! Господи, что за чепуха волнует их в такой момент!

– Не отвлекайтесь, – попросил он.

– Она жива?

– Да жива она, жива! – с раздражением бросил Кирилл. Он прикинул, что уж минут десять-то плюшевая игрушка точно должна продержаться, пока из нее не вылезет весь синтепон и она не опадет дохлой шкуркой, так что его слова не были ложью.

Смешно, но, кажется, Макара это удовлетворило. Про девушку он больше не заговаривал.

– Игра, – второй раз со значением повторил Кирилл. – У нас с вами. На троих. Я вожу, вы ходите.

– А нож тебе зачем?

Кирилл ухмыльнулся.

– Это чтобы вам лучше слышать меня, дети мои!

– Убери нож, тогда поиграем, – предложил Сергей.

Кирилл поморщился. Тьфу, за дурака его держат, что ли…

Его огорчало, что они все время сбиваются с нужной тональности, фальшивят. До них как будто не доходила значительность момента. Плохо. Неправильно! Что еще хуже – каким-то образом это отношение передавалось и ему, точно зараза, хоть и не сваливающая с ног, но прилипчивая, как насморк.

Требовалось противоядие.

– Прежде чем начнем играть, мы поговорим о смерти. Стоять! – Это было обращено к Бабкину, который при первых словах Кирилла сделал шаг ему навстречу. Приказ сопровождался соответствующим движением руки с ножом. – Так вот, о смерти, – продолжил Кирилл, убедившись, что его угроза подействовала. – Наша игра будет посвящена ей. Смерть идет рука об руку с красотой, – повторил он вслух мысль, пришедшую на ум десятью минутами раньше.

– А можно обойтись без пошлостей? – поморщился Илюшин.

Кирилл так изумился, что рука, державшая нож, дрогнула.

– Что?

– Он говорит – пошляк ты, братец, – перевел Сергей.

– Но ведь могло быть и хуже, Сережа, – возразил Макар. Они говорили так, словно оба сидели в креслах, покуривая трубки, а Кирилла вовсе не было рядом. – Например, он мог бы сказать: «Ты космос, детка!»

Бабкин скорчил физиономию.

– Кому он мог бы это сказать? Тебе, что ли?

– Не понимаю, чем я не космос.

– Ты самодовольный зануда.

– ЗАТКНИТЕСЬ!

Они замолчали, но Кириллу это послужило слабым утешением. Во-первых, он вышел из себя, утратил хладнокровие. Но главное – он не понял, как они это сделали… как вычеркнули его из своего пространства? Буквально две реплики – и его не стало, и дело было не только в том, что они разговаривали, будто остались одни.

Это была высшая форма презрения. Он – хозяин положения! Он прижимает нож к горлу Илюшина! А они отменили его своим паясничаньем. Они заставили его почувствовать себя… беспомощным.

Как?!

– Шуты гороховые, – сказал он насмешливо, подстраиваясь под интонацию Макара, так восхищавшую его. – Клоунада – вторая натура, она же и единственная?

Бабкин дернул губой, словно сдерживая смешок. Сволочь, грубая сволочь! Он не мог догадаться, что Кирилл – подражатель, ему не хватило бы мозгов! Все, что делает Кирилл, – за пределами его понимания!

– Мы внимательно слушаем, – заверил Илюшин. – Но я должен сказать, что пока вы, Кирилл, слабовато выступаете. Красота, смерть – это несколько избито, ну, знаете, примерно как рифма «любовь-кровь».

– Или «батона – полбатона», – поддакнул Сергей.

– …простите, Кирилл, если мои слова прозвучали грубо, я не хотел вас задеть. Вон там, на полке, у меня стоит Басё…

Небрежный жест – кисть выброшена в направлении стены. Исполнено было так естественно, что Кирилл почти купился. Он на мгновение отвел взгляд от Сергея – нет, только начал отводить, и это его спасло. Потому что за ту долю секунды, что он выпустил Бабкина из поля зрения, тот преодолел половину разделявшего их расстояния и приготовился к прыжку.

И что еще интереснее, в руке у него, будто выхваченный из воздуха, вместо полотенца возник металлический прут.

Еще пара секунд – и лежать бы Кириллу нанизанному на шампур, как свинья. Но, заметив движение Сергея, он сильнее вдавил нож в горло Илюшина, и Бабкин замер, точно робот, которому отключили питание. Полная неподвижность. Даже лицо окаменело.

– Ца-ца-ца! – Кирилл поцокал языком, укоризненно качнул головой. – Не надо, братец.

Вот они и сравняли счет. Они ему – пошлость, он им – облом с попыткой защититься.

Глупо, конечно, но презрительно брошенное «пошляк» уязвило Кирилла, как не могло бы задеть намеренное оскорбление. Черт возьми, он придумал отличный образ! Смерть и красота рука об руку…

Он обиженно скривил губы. Ладно, Бабкин – мужлан, но Илюшину-то не чуждо чувство прекрасного, в этом Кирилл был уверен. Они во многом похожи…

Пора заканчивать с вступительной частью. Они недостаточно ответственно подошли к своим ролям. И что намного важнее, его наручные часы отбили шесть минут до начала отсчета.

Когда начнется отсчет, он уже не сможет ничего изменить.

– Перейду к самому главному. – Кирилл стал деловит и собран. Они приближались к точке выбора. Если он рассчитал неправильно, здесь все и закончится. – Смотрели ли вы, друзья мои, фильм «Выбор Софи»? Сергей, вопрос относится в первую очередь к тебе.

Бабкин прищурился, ничего не ответив. Он, кажется, размышлял, способен ли Кирилл исполнить невысказанную угрозу.

Чтобы помочь ему определиться (пять минут тридцать секунд), Кирилл сказал:

– Человек, которому перерезали горло, может прожить около трех минут. Если задета только трахея, у него есть шанс остаться в живых, – при условии, что ему своевременно будет оказана медицинская помощь. Если артерия… – Он пожал плечами. – Тоже не исключено, конечно. Но если смотреть на вещи здраво, ты его не довезешь.

(Четыре минуты четыре секунды)

– Нет, – сказал Сергей. – Не смотрел.

– Зря. А ты, Макар?

– Вряд ли. Название ничего мне не говорит.

– Это фильм, поставленный по книге, – огорченно сказал Кирилл. – С прекрасной актрисой Мэрил Стрип. Хоть актриса-то такая вам знакома?

– Ты не отклоняйся от генеральной линии партии, – попросил Сергей.

Кирилл одарил его обаятельнейшей улыбкой:

– Как скажешь. По сюжету Софи, героиня, совершает несколько очень тяжелых выборов… – Он сделал паузу, не преднамеренную, а чтобы еще раз осмыслить то, что ему предстояло открыть. – Самый сложный вот какой: ей нужно решить, кого из своих детей спасти, а кого отправить на смерть. У нее старший сын и младшая дочь, она выбирает девочку.

Сергей выжидающе смотрел на него. Он еще не догадывался, к чему клонит Кирилл. Илюшин молчал.

– Есть и другая иллюстрация той же идеи, – размеренно продолжал Кирилл. Он подбирался к главному. – «Проблема вагонетки». Придумали ее, кажется, в Англии. Это проблема этического выбора, поначалу она была сформулирована довольно незамысловато: тяжелая неуправляемая вагонетка несется по рельсам, на которых привязано пять человек. А на запасном пути привязан всего один. Переключишь ли ты стрелку? Здесь ответ довольно очевиден. Но позже у этой задачи появились варианты. В частности, придумали такое: на одних рельсах лежат трое взрослых, на других – двое детей. И только от тебя зависит, по какому из путей пойдет вагонетка. Это уже интереснее, не правда ли?

Кирилл увлекся. Щеки пылали, пальцы левой руки с силой стиснули плечо Илюшина.

Бабкин по-прежнему не произносил ни слова.

– Самое большое удовольствие для ученого – экспериментально проверить свою гипотезу. У бедных англичан такой возможности не было. А у меня есть. Даже жаль, что я не ученый, и гипотезы у меня нет. Только вопрос, на который я хочу получить ответ с твоей, Сережа, помощью.

(Три минуты двадцать секунд)

– Я собираюсь убить твоего друга, – сказал Кирилл и лучезарно улыбнулся. – Ты можешь мне помешать. У тебя даже может получиться. Но – та-дам! – кроме рельсов, по которым несется смерть, – извини за напыщенность! – у нас есть запасной путь! Все как в эксперименте! Я воспроизвел его с высокой точностью! На склоне возле нашего коттеджа припаркована вагонетка, то есть машина покойной Анастасии… Красивая барышня! Одно удовольствие было с ней работать! – Он скосил глаза на Илюшина, но и тот окаменел. – Через одну минуту тридцать секунд ручной тормоз будет разблокирован… Я хотел оставить дистанционное управление, но подумал – мало ли что может со мной произойти! – Он хихикнул, не удержавшись, но тут же снова стал серьезным. – А сейчас, независимо от того, буду ли я жив или нет, машина поедет вниз. В озеро. Есть только одно препятствие у нее на пути: твои маленькие приятели, Сережа. Не беспокойся, никакого вреда я им не причинил. Они просто связаны. И в сознании, конечно! Когда в сознании – это интереснее! Скажите же, четкий эксперимент? Жизнь твоего напарника против жизней двух детишек! Но у вас, – он непроизвольно отделил себя от этих бедолаг, скованных узами этики, – отчего-то господствует убежденность в абсолютной ценности жизни ребенка. Странно, правда? Разве твой друг значит для тебя не больше? Я могу упростить задачу: если ты решишь защищать его, клянусь перерезать ему только трахею. У него будут приличные шансы на выживание. Честная игра!

Он не лгал. Ему было страшно интересно, какой выбор сделает человек, стоящий напротив него. Ради этого можно было даже рискнуть охотой.

– Но детей раздавит, – добавил Кирилл. – Это не твои дети, тебе не обязательно ничем жертвовать ради них. – Маска спокойствия слетела с него, он подался вперед, разве что не потирая руки: – Ну скажите же, что я круто придумал!

Пискнул таймер. От этого звука вздрогнули все, включая Кирилла.

– У тебя двенадцать с половиной минут. – В горле внезапно пересохло. – Добежать отсюда до склона – одиннадцать минут. Я проверял. Решай. Или он, – Кирилл кивнул на Макара, – или киндеры.

Сергей сделал странное движение, будто пытался сдвинуться с места или хотя бы взмахнуть руками, но мешала булавка, приколовшая его, как жука, к невидимому листу бумаги. Однако говорить он еще мог.

– Ты! – выдохнул Бабкин, не сводя глаз с Кирилла.

Вот когда открылось его настоящее лицо.

И лицо это было страшным.

Кирилл ясно увидел, какую ошибку он совершил. Нет, этого нельзя было оставлять в живых. Плевать, что он лишался важного – единственного! – свидетеля своего триумфа, своей гениальной игры; плевать, что это подпортило бы безупречную охоту. Но стоявший перед ним человек был убийцей – настоящим убийцей, зверем, а не интеллектуалом, как Кирилл. Хуже – тупым механизмом, которого Кирилл в эту минуту программировал своими собственными руками: иди, ищи, пока не отыщешь меня, а затем уничтожь.

На лбу у Сергея вздулись вены, словно он пытался сдвинуть неподъемную тяжесть. Взгляд переместился на Макара.

Кирилл замер. Он слышал удары собственного сердца. Зрелище, которое разворачивалось перед ним, было уникальным; он знал – ему больше никогда не увидеть ничего подобного.

Вот он, выбор Софи в настоящем мире. На его глазах. Из-за него.

Величие этой минуты нельзя было сравнить ни с чем. Он убивал человека заживо. Игла была воткнута с профессиональной точностью.

Невероятно!

Даже понимая, какое чудовище он выпускает на свободу, Кирилл не мог не восхищаться происходящим. Что бы ни говорили эти двое, в нем была красота.

И тут Макар действительно заговорил.

Кирилл не удивился бы, начни он умолять Бабкина о помощи. Люди в смерти забывают самих себя. Жаль, но это так.

Однако Илюшин сказал другое.

– Дружище, тебе пора.

Несколько секунд Бабкин смотрел на него дикими глазами, а затем сорвался с места.

– Много времени потерял на раздумья, – с сожалением сказал Кирилл, бросив взгляд на таймер. – Не успеет.

Он не стал упоминать, что приготовил для Сергея кое-какие сюрпризы. Недомолвка была только проявлением заботы. Кириллу не хотелось, чтобы Илюшин потерял лицо перед смертью.

Татьяна

В шесть утра Мышь не явилась. Не стукнул навесной замок, не щелкнул ключ. Татьяна сначала удивилась, потом забеспокоилась. Некоторое время она прислушивалась, не донесутся ли снаружи торопливые шаги, но, не дождавшись, принялась за разминку, пытаясь сосредоточиться на упражнениях.

Все в порядке. Девчонка могла проспать, могла напиться, могла и вовсе уехать и бросить свою жертву издыхать в сарае… Татьяна повторяла себе, что ничего странного в происходящем нет.

Тишина нервировала все сильнее.

Снаружи голосили птицы. Ей не хватало свежего воздуха – девчонка, прибегая рано утром, всегда открывала дверь и оставляла распахнутой, время от времени высовываясь наружу, в точности как зверек из норы, проверяя, не идет ли кто… Прежде Татьяна полагала, что Мышь боится свидетелей. Опасается, что кто-то может наткнуться на ее маленькую импровизированную тюрьму.

Но сейчас у нее впервые зародились сомнения. Что, если она все поняла неправильно? Если в действительности ее держали взаперти, потому что пытались защитить?

Но от кого?

Тревога зазвенела как будильник: вставай, Таня, давно пора просыпаться, ты спишь, Таня, твоя голова занята снами, возвращайся к реальности, скорее, скорее!

Татьяна с трудом поднялась (голова отозвалась болью, но уже не до черноты в глазах, будто не всерьез), потащилась к выходу. Нужно выбираться отсюда. Она оценивающим взглядом окинула дверь, будто могла на глаз определить ее стойкость. Толкнула плечом – сначала слегка, только примеряясь, затем посильнее. Быть может, будь она здорова и крепка, как прежде, у нее что-нибудь и получилось бы, но сейчас… С таким же успехом бабочка могла биться в закрытое окно.

«Я тебе не бабочка», – зло сказала Татьяна, обращаясь неизвестно к кому.

Где она? Куда пропала девчонка, черт бы ее побрал?

И как отсюда выбраться?

Подкоп? Смешно. О подкопе нужно было думать раньше, да и нечем здесь рыть, она давно изучила все, что свалили в сарай. У двери прислонен мольберт, под ним на полу лежат коробки с красками… В старом мультфильме мышонок рисовал на стене вход в норку и удирал в спасительную темноту от кота, преждевременно торжествовавшего победу.

Хорошо быть мышонком из старого мультфильма.

Держась за стену, она обошла сарай по периметру, пробуя выдавить наружу доски. План побега, который Татьяна обдумывала раньше, подразумевал, что основным препятствием станет Мышь, и все идеи сводились к тому, как нейтрализовать девчонку, чтобы случайно не убить ее или не покалечить. Кто бы мог подумать, что Мышь вычтут из уравнения и придется что-то решать без нее.

Плохо. Она, оказывается, свыклась с ней за эти дни – настолько, что со смешком диагностировала у себя стокгольмский синдром. Во всяком случае, мысль о том, что случилось с девочкой, занимала ее куда больше, чем опасение за свою жизнь.

Где эта маленькая психованная стерва?

Нервная мышка, аккуратно протиравшая ее тело влажной губкой; никогда не выказывавшая брезгливости; дувшая на горячий суп, прежде чем поднести ложку к ее рту; говорившая ей с неловкостью, как опоздавший подросток: «Здрасьте. Завтрак прибыл».

Доски не поддавались. Инструмент бы, хоть самый простенький… Татьяна с завистью вспомнила домик лодочника. Уж с ломиком или стамеской она бы справилась.

Время играло против нее. В детстве на циферблате часов в ее комнате деления были нарисованы изумрудно-зеленым, – цвет молодой травы в мае, – и она представляла, что стрелка крутится по полю. Теперь травинки минут обращались в сено; они вспыхивали и сгорали на ее глазах, и циферблат уже плавился и тек, как воск, как знаменитые часы Сальвадора Дали. Рациональный, приземленный ее ум никогда прежде не подкидывал ей подобных фантазий. Татьяна испугалась.

Обычно страх парализовал ее. Но в этот раз подстегнул, как кнут.

«Дверь – отбрасываем. Стены – не годятся, пол – не годится».

Она задрала голову и уставилась на щели, на которые смотрела, не видя их, день за днем.

Бледные лезвия света полосовали сумрак на серые лоскуты. Самое широкое лезвие было над ней.

Татьяна несколько секунд смотрела на него, прищурившись. Повернула голову, разглядывая прислоненную к стене металлическую букву «А» высотой в человеческий рост.

Она не ожидала, что стремянка окажется такой тяжелой. Дотащив ее, Татьяна вынуждена была сесть, чтобы отдышаться. В голове взрывались фонтанчики боли, но она отмахнулась от них. Не до того.

Минуты, ставшие острыми, как зубочистки, вспыхивали и исчезали – только микроскопические кучки пепла оставались на их месте.

Татьяна тяжело поднялась, проверила устойчивость лестницы и вскарабкалась на самый верх.

Там ее ждал второй сюрприз. Стены сарая внезапно сделали полный оборот вокруг нее, как если бы она оказалась в центре карусели. Только вместо лошадей и львов мимо Татьяны проехали старые велосипеды, ее лежанка, брезент, мольберт и хлам, прикрытый ветошью.

Ее чуть не стошнило. Лестница под ней обернулась шпилем. Сколько ангелов может поместиться на кончике иглы?

Выжить после покушения – и сломать шею, грохнувшись со стремянки? Татьяна всерьез рассердилась. Это было бы ужасной глупостью! А ее всегда называли здравомыслящей женщиной, не склонной к такого рода выходкам. Если уж на то пошло, она с тринадцати лет твердо знала, какой смертью хочет умереть, – в море, заплыв так, чтобы не было видно берега. Придется вытерпеть удушье, зато потом знай себе опускайся на дно, где встретят подводные твари и разнесут по всей воде, далеко-далеко, как ветер разносит пушинки одуванчика. Тело никогда не найдут. И слава богу! Никаких кремаций, никаких, боже упаси, похорон. Из воды когда-то вышли – в воду и вернемся.

Безумная карусель прекратила свой бег. Лестница обрела устойчивость.

Еще пришлось спуститься за велосипедным насосом. Когда снова накатывала слабость, Татьяна думала о море, которое ждет ее, чтобы она в нем умерла, – и головокружение отступало.

Наконец все было подготовлено. Устроившись на верхней ступеньке стремянки, она просунула насос в щель и стала орудовать им как рычагом. Обитая жестью крыша давно прохудилась, доски под ней источили жуки. Дерево тихо хрустело под нажимом ее импровизированного лома и крошилось, как черствый сухарь. Отогнуть жесть изнутри оказалось труднее, но в конце концов Татьяна справилась и с этим.

Она высунула голову наружу и с силой зажмурилась, когда свет резанул по глазам. Оказывается, в сарае было по-настоящему темно! Еще чуть-чуть просидела бы взаперти – и ослепла бы, точно крот.

Свежий ветер обтекал лицо, как прохладная вода. Татьяне показалось, что до нее донесся сдавленный крик.

Опереться о ржавые края («Столбняк бы не заработать!») Вытолкнуть себя наружу. Только теперь она осознала, как сильно похудела: прежде ей не удалось бы пролезть в дыру таких размеров, не ободрав бока. Собственное тело казалось легким, как газета. «Еще, чего доброго, ветром сдует», – подумала Татьяна и крепче вцепилась в крышу.

С тоской посмотрела вниз, на ребристую ступеньку. Жаль, нельзя прихватить с собой и стремянку. Лестница пришлась бы кстати.

А без лестницы остается только прыгать.

В сарае Татьяне иногда казалось, что крыша нависает прямо над ней, придавливает ее к топчану, будто чугунный утюг – цыпленка к сковороде. Ее мать пользовалась этим способом, чтобы приготовить цыпленка табака; Таню в детстве пугало превращение пусть мертвой, но все же птицы, в раздавленную плоскую лягушку, которых они с приятелями десятками находили на шоссе.

Однако стоило выбраться наружу, крыша взмыла ввысь вместе с ней, точно ковер-самолет. До земли было далеко. Теперь голова кружилась не от слабости, а от высоты.

На животе Татьяна подползла к краю. Неуклюже свесила ноги, заелозила, пытаясь ухватиться за обломанные доски и повиснуть на них, но когда в ладони вонзились грубые занозы, разжала пальцы и полетела вниз.

Она поднялась, пошатываясь. Кажется, цела…

Первой мыслью было бежать к сыщикам. Но они могли уехать; наверняка уехали, ведь прошло столько дней… Татьяна не была уверена, что не ошиблась в подсчетах.

Чухрай?

Да, лодочник ей поможет. Ей с самого начала казалось, что этот лагерь держится на его широкой кряжистой спине, как мир на черепахе.

Она двинулась к хижине на берегу, но через несколько шагов остановилась.

Что-то мешало идти дальше. Мелкое, зудящее, точно комар, чувство в правом виске. Татьяна повернулась, уставилась на коттедж, в котором жила Мышь.

На веранде никого. Окна зашторены. Она наконец-то осознала, что именно тревожило ее с того момента, как она выбралась из сарая: тишина. Судя по положению солнца, было не меньше семи. В это время лагерь обычно начинал просыпаться. Дети плескались на улице – им полюбился древний рукомойник, они выбегали к нему каждое утро, и если Татьяна в это время проходила мимо, до нее доносился смех и веселая дробь воды по поддону. Валентина Юхимовна, усатая и важная, как генерал, топала по своим делам. Татьяне был знаком этот тип женщин: они никогда не идут куда-то просто так, у них всегда есть цель. Она сама была такой до недавнего времени. Сыщик бегал вокруг озера или разминался за домом.

Но сейчас Озерный как будто вымер.

Чухрай. Ей нужно к Чухраю. Он, несомненно, знает, что произошло.

Но комариный писк тревоги не утихал, и Татьяна, поколебавшись, свернула к коттеджу Мыши. По дороге подобрала с земли увесистый камень. С ним было спокойнее.

Чем ближе она подходила, тем явственнее слышала, что внутри надрывается радио. Татьяна встала под окном. Мужской гнусавый голос пел о том, что ему будут принадлежать все телки. «Аденоиды сначала вылечи, сердцеед», – подумала Татьяна.

Нет, не радио. Телевизор.

Девчонка, видимо, делает под него зарядку.

Она пошла прочь, но вновь остановилась. Зарядку? С задернутыми шторами?

«Значит, трахаются», – сердито сказала она себе. Молодые люди, как она слышала, любят заниматься этим под музыку.

Странно, правда, что, кроме гнусавого голоса, не слышно ни звука. И плотно прикрыты все окна. Внутри, должно быть, духота…

Татьяна обошла коттедж и убедилась, что створки, затянутые сеткой, тоже заперты. Она постояла, обдумывая положение дел. Развернулась и возвратилась к первому окну.

Если бы нашелся человек, услышавший, что она сказала, прежде чем с размаху ударить камнем в стекло, он был бы очень удивлен.

– Здрасьте. Завтрак прибыл!

Плеснули и разлетелись острые брызги. Татьяна отдернула штору, и в комнату хлынул солнечный свет.

– Господи!

Она нащупала оконную ручку, повернула, толкнула створку и перевалилась на пол. Девчонкино побагровевшее лицо, искаженное до неузнаваемости, оказалось совсем рядом.

– Сейчас, сейчас!

Татьяна вскочила и заметалась по дому. Прихожая, кухня… Ящик за ящиком с грохотом полетели на пол.

– Где ножи?!

Ни ножей, ни ножниц – ничего. Татьяна бросилась обратно: «Осколок… можно стеклом…»

И вспомнила, как у Мыши из кармана выпал перочинный ножик.

Джинсы висели на стуле. Она торопливо обыскала карманы.

– Милый мой, Мышка, подожди, потерпи еще чуточку…

Вот он!

Татьяна бухнулась рядом с девчонкой, стянутой в жуткую дугу.

– Давай, давай! – бормотала она, начиная перепиливать шнур. Белые пряди взрывались у нее под руками. В какой-то момент Татьяне показалось, что тело девушки обмякло, и она в отчаянии дернула нож на себя.

Шнур лопнул. Девчонка уронила голову на грудь.

– Тихо-тихо-тихо!

Татьяна бережно перевернула ее на спину, приподняла ей голову, распутала петлю на шее. Непроизвольно дотронулась до своего шрама – точно такая же полоса, только широкая, распухшая перерезала горло девушки.

Теперь развязать ей ноги… Больше всего возни оказалось с коротким пластиковым хомутиком, стягивавшим запястья: нож был слишком маленьким, к тому же Татьяна боялась поранить девушку. Она вернулась в кухню и уже без всякой спешки перерыла шкафы. Ножницы нашлись на сушилке – отличные ножницы с изогнутыми зубчатыми лезвиями для разделки рыбы; точно такие же были и в ее коттедже.

Пластик сломался с громким щелчком. Руки у девушки упали, как ватные, оба запястья кровоточили.

Мышь сипло дышала. Багровая синева, так испугавшая Татьяну, постепенно сходила с ее лица. Несколько минут спустя взгляд приобрел осмысленность.

– Где он?

Шепот был таким тихим, что Татьяне пришлось вплотную наклониться к ее губам.

– Кто?

– Кирилл…

– Здесь его нет.

Девчонка, собрав силы, приподнялась на локте.

– Он их убьет!

– Кого?

– Двоих. Тех. – Короткий кивок в сторону соседнего коттеджа.

Татьяна поняла, кого она имеет в виду.

– Зачем?!

Мышь отвела ее руку и села. Если при первом взгляде на нее Татьяна испугалась, что она в шаге от смерти, то теперь страх отступил. Живучая, похоже.

– Он всех убивает, – прохрипела она. – Настю. Потом тебя. Теперь Макара. Его зовут Макар…

– Я знаю. – Татьяна встала, сделала шаг к двери. – Оставайся здесь, я найду кого-нибудь. Где твой телефон? Нужно позвонить в полицию. И еще… – Она быстро соображала. – У тебя есть чем защититься, если он вернется?

Девушка покачала головой.

– Тогда спрячься. Укройся где-нибудь, где он тебя не найдет.

Она вернулась, села перед Мышью, мягко взяла ее за плечи.

– Ты поняла? Закройся в ванной. Пообещай мне!

Та положила маленькую ладонь на ее руку и кивнула. Глаза наполнились слезами.

– Вот умница! Пойдем, я тебя доведу до ванной. – Татьяна хотела бережно приподнять ее, но та встала сама. Только закусила губу и скривилась от боли, когда выпрямляла спину.

Татьяна машинально намотала на ладонь шнур, которым Кирилл связал девушку. На полу он казался опасным, как змея, приготовившаяся к броску.

– Вот, возьми. – Она сунула девушке ножницы. Та на удивление твердо шла сама и оружие в кулаке сжала крепко.

«За нее, похоже, можно не беспокоиться», – с облегчением подумала Татьяна.

Но убийца… Что она будет делать, если столкнется с ним?

Кирилл

Он стянул руки Макару за спиной пластиковым хомутом, – точно таким же, какой использовал для Динки. Освободиться от него без посторонней помощи невозможно. Кирилл каждый раз посмеивался над тем, как в фильмах персонажи избавляются от веревочных пут.

Господа, ну какие веревки! Двадцать первый век на дворе, помилуйте.

Конечно, он надеялся, что Илюшин проявит стойкость перед лицом смерти. Его друг – единственный, кто мог не дать ему погибнуть – сделал свой выбор. Кирилл решил приготовить для Бабкина сюрприз и не стал упоминать, что брат с сестрой не просто связаны, а буквально приторочены, точно мешки к седлу, к пню, оставшемуся от старой сосны, – громадному, кряжистому, растопырившемуся на склоне цепко, как паук. Без ножа освободить их было невозможно даже Бабкину с его огромной силой.

Кирилл вдруг увидел для себя возможность, о которой не подумал прежде. Сергей из тех экземпляров, которые имеют склонность к бессмысленной, но героической гибели. С него станется замереть рядом с детьми, когда машина покатится вниз, набирая скорость.

Огромная радость захлестнула его. Пусть сдохнет там! И не о чем будет тревожиться.

– Пойдем. – Кирилл взял Макара за плечо.

Он, не раздумывая, ткнул бы его ножом, если б тот решил сопротивляться. Можно по-разному порезать живое существо. Есть раны болезненные, но не смертельные. Если знать, куда и с какой силой бить, можно заставить подчиняться даже очень упрямого человека.

Но Илюшин в очередной раз удивил его.

– Чай-то хоть можно допить? – спросил он так, словно был последним посетителем в кафе, которого выгонял официант.

– Чай?

– Довольно редкий улун, – пояснил Макар. – Давайте считать, что это последнее желание приговоренного к смерти. Вы же меня убьете?

– Убью, – с удовольствием согласился Кирилл.

Если Илюшин надеялся, что ему развяжут руки, он просчитался. Кирилл встал перед ним, с любезным видом поднес к его губам синюю чашку. В конце концов, в этом тоже было известное изящество – насладиться тонким вкусом улуна перед смертью.

Илюшин осушил чашку и поднялся.

– Стреляйте, я готов.

– Если бы все было так просто! – хохотнул Кирилл.

Он уже не мог перестать улыбаться. Счастье распирало его, как воздушный шарик гелием.

– Чему радуетесь? – с вежливым любопытством поинтересовался Макар.

Кирилл только сейчас сообразил, что Илюшин так и не перешел с ним на ты. Похоже, собирался выкать до самой смерти.

– Пошли, – сказал он, подгоняя бесценную добычу в спину. – По дороге расскажу.

Тропа вилась под ногами, ведя их все выше и выше. Они удалялись от коттеджа. Илюшин пару раз попробовал обернуться в ту сторону, где должен был находиться Сергей, но на второй раз Кирилл легонько уколол его в шею кончиком ножа – так, чтобы тот не истек кровью, – и сыщик угомонился.

– Забудь про него, – посоветовал Кирилл. – Считай, его уже не существует.

Он больше не смотрел на часы. Отныне запасной путь вместе с вагонеткой существовали в другом пространстве. Времени было достаточно, чтобы закончить охоту, – и скрыться.

Кирилл ждал, что Илюшин попробует сбежать. Такой человек не должен был сдаться, не попытавшись сопротивляться! Неожиданно упасть, выбить нож у Кирилла… Даже слабак с намертво сцепленными за спиной руками способен защититься, если выберет подходящий момент. К тому же он подозревал, что Илюшин тренированнее, чем показывает.

Он ждал этого. Еще одно доказательство его величия – способность все предусмотреть.

Но Макар шел по тропе перед ним в том же быстром темпе, в котором Кирилл начал гнать его от коттеджа. Со стороны это выглядело так, будто Илюшин бодро ведет своего убийцу к месту казни.

– Последний взгляд приговоренного, – вслух подумал Кирилл.

– Что?

– Ничего… тут недалеко.

Его начало потряхивать. Оставалось пять минут. Всего пять минут! Он растянул бы их на пять часов, если бы это было в его силах, он упивался бы каждой секундой, рассказал бы Илюшину все-все-все о себе, с самого детства! Вот перед ним шагает единственный человек в мире, способный оценить его по заслугам, – и у них так мало времени!

– Мы с тобой очень похожи, – не удержался Кирилл.

И тут же убедился, что был прав насчет физической подготовки своего пленника. Макар остановился, повернул к нему голову, точно сова, и бесстрастно уставился на Кирилла. Проделать такой фокус со связанными руками сам Кирилл мог бы лишь в том случае, если бы ему свернули шею.

– Это тебя Сергей научил, да? – восхищенно спросил он. – Круто! Блин, какая гибкость!.. Слушай, Динка бы оценила, она тоже… акробатка.

– Вряд ли она что-то сможет оценить в ближайшее время. – Илюшин отвернулся и пошел дальше.

– Ну… – Кирилл бросил взгляд на часы. – Сейчас-то уже, наверное, да.

Но его задел тон Макара и его взгляд.

– Мы похожи! – упрямо повторил он. – Ты даже не представляешь, что я провернул!

Илюшин пожал плечами:

– Двух женщин убил. И оглушил школьников. Богатые достижения, что и говорить!

– А Бабкин?! – взвился Кирилл.

Впереди раздался негромкий смех.

– Сыграть на его гипертрофированном чувстве долга? До этого додумался бы даже трилобит.

Кирилл почувствовал, что краснеет.

– Ты не понимаешь! Ты… ты обесцениваешь! – Ему пришло в голову, что Макар нарочно пытается вывести его из себя, и он немного успокоился. – Если бы ты видел все с самого начала, так не говорил бы.

Он не удержался и начал рассказывать – об Анастасии, о тетке в лесу и о людях, что были до них, о своих идеальных охотах и о тех, что вышли не так удачны, как хотелось бы; он быстро, захлебываясь, выложил все о технической стороне дела, зная, что Илюшин способен и понять, и восхититься основательностью его подготовки. Утренний лес стоял вокруг них, строгий и тихий, и Кириллу казалось, будто он идет в компании со своим давним другом. Пусть тот иногда подшучивал над ним, пусть не всегда разделял его увлечения… Но у них было больше общего, чем различий.

– А с Чухраем что? – перебил его Макар на полуслове.

Кирилл самодовольно усмехнулся.

– Чухрай – всё. И, кстати, ты не поверишь, но родители ваших маленьких любимчиков не сопротивлялись, когда я попросил их – вежливо попросил, между прочим! – связать друг друга. Такие зайки! Послушались как миленькие. По-моему, они были под веществами.

– Эти зайки им не родители, – сказал Макар.

– Что?

– Не важно.

– Нет, подожди… – Кирилл тронул его за плечо. – В смысле – не родители?

– В прямом. Посторонние люди.

– Да ну, брось! Ты же пошутил, да?

– Обидно выяснить, что вы чего-то не знаете? – посочувствовал Илюшин. – Смиритесь.

С минуту они шли в молчании.

Но даже эта странная новость не могла омрачить ликования Кирилла. Какая разница – родители, не родители! Все вышло в точности, как он хотел.

– Я понял, что мы с тобой похожи, когда ты меня спас, – доверчиво поделился он.

– Сергей, а не я.

– Нет, ты! А еще разоблачил Чухрая… Черт, это было офигенно! – Он рассмеялся. – Я тогда понял, как мне нереально повезло. Но я вообще везучий!

– И болтливый.

Кирилл не обиделся – он был слишком счастлив. И потом, его действительно тянуло безостановочно говорить, говорить, говорить… Больше в его жизни не случится такого похода. Некому будет рассказать о себе. После того, что сделала Динка, он не сможет никому довериться. Как, наверное, любой человек, переживший жестокое предательство…

Нет, об этом сейчас не надо.

– Тебе понравится, что я для тебя приготовил, – сказал он. – Кстати, поворачивай. Направо, вон туда.

Сквозь густые заросли малины, в которых Кирилл накануне расчистил проход, они вышли на небольшую поляну. Это была самая высокая точка берега. Отсюда открывался прекрасный вид на озеро.

В середине почти правильного круга травы высилась сосна; у основания темнел прислоненный к стволу обрубок бревна, позаимствованный Кириллом из чухраевской хижины.

Илюшин на озеро не смотрел. Он разглядывал веревочную петлю, змеей свисавшую с нижней ветки.

– Встань здесь, – отрывисто приказал Кирилл.

Сердце колотилось как сумасшедшее. Еще минута – и финал! Жаль, с ним нет камеры: он бы запечатлел происходящее, чтобы потом пересматривать. Можно, конечно, снять на телефон… Но это не то, не то.

Он накинул Илюшину удавку на шею и, подтягивая веревку, заставил его забраться на чурбак. Закрепил свободный конец на вбитом в ствол металлическом штыре, который тоже стянул у Чухрая. Штырь выдерживал вес человеческого тела, это он проверил заранее.

– Я вообще крайне предусмотрительный, – вслух сообщил Кирилл. – Но это все ерундистика, дребедень, чушь собачья…

Он перевел дыхание. Отошел в сторону, побродил вокруг, выбирая лучшую точку для обзора. Когда он выбьет чурбан из-под ног Илюшина, нужно будет сразу отбежать так, чтобы видеть все в деталях.

На него вдруг снизошло абсолютное спокойствие. Спокойствие – и просветление. Достаточно он суетился, хвастался, убеждал в чем-то сыщика… В конце концов, это его заслуженная добыча. И только.

Кирилл потер глаза, поднял голову на Макара.

– Мне кажется, ты не осознаешь одной важной вещи. Все, что сейчас происходит, – это дань моего тебе уважения. Если ты задумаешься об этом, возможно, происходящее увидится в ином свете.

Илюшин усмехнулся.

– Зря ты так! – укоризненно сказал Кирилл. – Ты мог бы валяться в дурацком коттедже с заточкой в горле. Или скучно умереть, уткнувшись лицом в землю и так ничего и не поняв. Но ты мне близок, близок по духу. Я выбрал для тебя самое красивое место… посмотри вокруг! Озеро будет последним, что ты увидишь. А теперь скажи, что оно тебе не нравится!

– Озеро мне нравится, – согласился Макар.

– Вот видишь! – Кирилл обрадовался. – Это подарок. Я бы все равно убил тебя, ты мне идеально подходишь. Но ведь твою смерть можно было обставить по-разному! Я старался!

– Да, с живописным видом у тебя получилось.

– А со всем остальным – нет, что ли?

Сыщик улыбнулся со снисходительной жалостью. «Как отец, которому гордый пятилетка прибежал показать уродливую поделку из пластилина», – пришло в голову Кириллу.

Он начал сердиться.

– Послушай, я понимаю, ты пытаешься напоследок меня уколоть… Я бы, наверное, тоже так поступил. Хотя нет! Я великодушнее, чем ты. Умею признавать чужие заслуги. А ты, оказывается, мелочен! – Кирилл огорченно покачал головой. – В общем, надеюсь, ты все это говоришь неискренне, потому что если намереваешься меня обидеть, оставить, так сказать, с уязвленным сердцем, значит, в твоих словах скрыт расчет… Ну, я не знаю – мысль, идея! Пусть неправильная, это не важно… Все равно это хорошо. А если ты действительно так считаешь… – Он сокрушенно развел руками. – Тогда я тебя переоценил. Мне неприятно так думать.

– По-моему, это вы себя переоценили.

Кирилл расплылся в широкой улыбке:

– Ты сам-то себя слышишь, Макар? Посмотри на нас! Кто через пять минут будет болтаться с высунутым языком, а кто уйдет на своих двоих? Ты пойми наконец: я тебя перехитрил! Провел! Отымел! – Кирилл не удержался и сделал неприличное движение бедрами. Но очень уж хотелось схулиганить напоследок. – Ты меня проворонил, понимаешь? Я разгуливал у тебя под носом, провел две охоты, подготовил все к сегодняшнему дню, а ты очнулся только тогда, когда тебе приставили нож к горлу! Прозрел, так сказать!

– Немного раньше.

– …я с Настиной тачкой такое изящное техническое решение придумал, что просто закачаешься! Ну, и Динку разглядел, правда, поздновато, но это тоже мне в зачет. Успел в последнюю минуту. Она хитрая!

Кирилл хотел еще сказать о Сергее с детьми, но тут до него дошел смысл слов, брошенных Макаром.

– Подожди, что ты сказал? Как это – немного раньше?

Илюшин небрежно почесал правой ногой лодыжку левой.

– Опять врешь, – удовлетворенно констатировал Кирилл. – Я нигде не допускал ошибок.

– Дело не в ошибках. Я сразу знал, что с вами что-то не в порядке.

Кирилл выпятил нижнюю губу, с наигранным ужасом в голосе ахнул:

– Неужели раскусил меня?

– Вы здесь вообще ни при чем. Ваша подруга.

– Динка? – Кирилл перестал паясничать и замер. – А что Динка?

Илюшин долго молчал, задумчиво глядя на него сверху вниз.

– Дело в том, – медленно сказал он наконец, – что подобные ей девушки не выбирают нормальных парней. Под «нормальными» я имею в виду – с крепкой здоровой психикой. Во всяком случае, когда они находятся в таком состоянии.

– В каком – таком?

– Я познакомился с Диной раньше, чем с вами, – продолжал Макар, будто не слыша его вопроса. – И через пять минут разговора сказал себе, что надо или держаться от вас подальше, или присмотреться внимательнее, чтоб понимать, с какой разновидностью урода мы имеем дело.

– И как, помогло? – оскалился Кирилл, сделав вид, что не заметил «урода».

– Что именно?

– Присмотреться. Не гони! Ты меня даже из ущелья, считай, вытащил!

– Я и бешеную собаку вытащил бы, – любезно сказал Илюшин. – Это рефлекторное, не стоит на основании этого действия приписывать мне какие-то чувства. Но в одном вы правы: тогда я действительно не задумывался всерьез, что вы собой представляете. Мне было ясно, что вы не тот, кем пытаетесь казаться, но я решил, что ваш потолок – это камерные извращения. Мучить котят, знаете… Или нашептывать гадости старухе-соседке, зная, что ее сочтут сумасшедшей, если она начнет жаловаться… У вас типаж мелкого пачкуна, в нем нет размаха.

Долю секунды Кирилл едва удерживался, чтобы не выбить из-под его ног чурбан. Остановила только мысль, что тогда последними словами Илюшина будет «мелкий пачкун». Нет, он не доставит ему такого удовольствия и не прикончит его сейчас.

– А потом мы узнали об исчезнувших женщинах, – спокойно продолжал Макар. – Когда я понял, что ни Анастасия, ни Татьяна не добрались до дома, стало ясно, что убийца ходит где-то рядом.

Кирилл ощутил разочарование. Точно ил, всколыхнувшийся со дна от брошенных Илюшиным слов, оно замутило прозрачную радость, наполнявшую его до краев. На какую примитивную уловку сыщик пытается его купить!

– Ну да, конечно. – Он скривил губы. – И поэтому ты мирно дожидался, когда я приду за тобой, вместо того чтобы сдать меня полиции. А заодно решил…

– С чего вы взяли, что я хочу сдать вас полиции? – перебил Илюшин.

Кирилл осекся.

– И вы еще будете рассказывать мне о нашем глубоком… как вы сказали – сходстве? Духовном родстве? – Макар пренебрежительно рассмеялся. Кирилл с неприятным удивлением осознал, что совсем недавно считал его мягким безобидным человеком. – Вы всерьез полагаете, что меня заботит судьба этих женщин или каких-нибудь других? Да хоть всех передушите. Есть лишь два человека, которые мне дороги, и одного из них вы сами сплавили подальше от места военных действий. Очень любезно с вашей стороны. Серега мог наворотить глупостей, а теперь он при деле.

Кирилл хотел возразить, что Бабкин, может быть, уже мертв, но неожиданно для себя по-мальчишески выпалил:

– Чем докажешь? Если ты знал, что это я здесь охотился, почему ты ничего не предпринял?

– Предпринял.

Кирилл театрально округлил глаза.

– Да неужели? И что именно?

– Я выпил то, что было в чайнике, – сказал Илюшин.

Татьяна

В хижине Чухрая не оказалось. Татьяна встала в нерешительности: она только сейчас поняла, какие большие надежды возлагала на лодочника.

«Сама справлюсь».

В конце концов, кто-нибудь отыщется на базе: или Тимур, или Валентина Юхимовна. Главное – там есть связь. Татьяна оставила девушке телефон, но вдруг Мышь не дозвонится или ей не поверят…

Она начала подниматься по склону, испытывая горячую признательность по отношению к собственному телу. Оно быстро двигалось, в нем ничего не болело; силы восстанавливались с каждой минутой, проведенной на свободе.

Значит, все-таки убийца – Кирилл. Если бы у нее было хоть какое-то оружие! А без него самое разумное, что можно сделать, – это вызвать подмогу.

Ей послышался какой-то звук.

Татьяна обернулась, и с губ ее сорвался тихий вскрик.

По дальнему склону с огромной скоростью двигался человек – она подумала «двигался», а не «бежал», потому что в его действиях было что-то механическое. Мысленно проследив взглядом его траекторию, она ахнула от изумления. На песчаном участке склона, в мешанине корней, шевелились и дергались две маленькие фигурки.

«Что там происходит?»

Взгляд ее переместился к деревьям. Наверху, между двух сосен стояла, наклонившись, темно-синяя машина, принадлежавшая кому-то из отдыхающих. Солнце сверкало на чисто вымытом капоте, на стеклах. В первый момент Татьяна решила, что владелец тачки решил полюбоваться прекрасным видом, не выходя наружу.

«Он что, с ума сошел? – ужаснулась Татьяна. – А если оползень?»

В эту секунду темно-синяя машина сдвинулась с места, и сквозь переднее стекло на Татьяну глянула веселая черная пустота.

Кажется, она закричала. И побежала, отчетливо понимая, что не успеет ничего сделать. Поднимая клубы пыли, машина ползла вниз, набирая скорость. От фигурок, беспомощно барахтающихся на песке, как котята в ведре с водой, ее отделяло не больше двадцати метров.

Татьяна споткнулась, полетела лицом в траву. Дети каким-то образом запутались в корнях, или один запутался, а второй не мог его оставить…

Еще секунду назад ее единственная надежда была на мужчину, бежавшего к ним. Но теперь она исчезла. Он не успевал им помочь.

Машина и человек поменялись ролями. Она выглядела чудовищем в металлической броне, но, несомненно, живым; он – роботом в оболочке из плоти.

Двадцать метров до фигурок.

Десять.

Пять.

Татьяна запечатала ладонью рот.

Мужчина бежал, не снижая скорости.

Что он собирается сделать? Закрыть их, чтобы раздавило всех троих?

Зачем?!

Она вскочила, заорала ему вслед:

– НЕ НАДО!

Но ее хриплый крик был заглушен звуком удара, с которым человек врезался в бок машины.

Он с самого начала собирался поступить именно так, поняла Татьяна, он же робот, он все рассчитал.

Чудовище вздрогнуло. Огромный тупой нос начал с усилием отворачивать в сторону. Акула, которую отталкивали от добычи, упрямо пыталась двигаться по прежней траектории, но теперь ей мешали.

Мужчина застыл, навалившись на автомобиль. Татьяна видела, как переднее колесо оторвалось от склона, медленно крутясь в воздухе. Яростно блеснули диски.

Тишина придавала происходящему оттенок ирреальности.

Она заковыляла вперед. За спиной послышался быстрый топот, и мимо, едва не задев ее, промчалась Мышь. Татьяна машинально отметила, что она босиком. Там, где женщина увязала в песке, легкая девчонка пронеслась, будто по беговой дорожке.

В кулаке она сжимала осколок зеркала. Он вспыхивал на солнце, словно посылая морзянкой сигнал «SOS». Когда Мышь упала на колени возле фигурок, Татьяна догадалась: это не зеркало, а нож.

Тишину нарушил яростный крик. В отличие от мужчины, девчонка верещала – зло, остервенело. Ее вопль подхлестнул Татьяну, она рванула вперед, забыв про боль. Но девушка уже оттаскивала детей в сторону.

Она что-то пронзительно крикнула – Татьяна не разобрала слов, – и мужчина отступил назад.

Машина тяжело осела на склон и покатилась вниз, подпрыгивая на корнях. Разогнавшись, вылетела на берег, со скрежетом ударилась бампером о валун и с плеском съехала в воду. Накренилась – и медленно начала погружаться.

Дети плакали, вцепившись в девушку. Мужчина сначала сел на песок, потом лег.

Татьяна почувствовала, что сжимает что-то в правой руке. Подняла ее к глазам, рассмотрела с удивлением, будто это чужая часть тела. Ладонь была обмотана шнуром. Она зачем-то взяла из коттеджа Мыши шнур, которым та была связана.

«Зачем-то», – повторила про себя Татьяна.

Если последние дни чему-то и научили ее, так это тому, что у любой случайности есть какое-то предназначение, надо только понять, в чем оно заключается.

Кирилл

«Я выпил то, что в чайнике», – сказал Макар со странной усмешкой.

Кирилл застыл, глядя без выражения. Пискнул таймер на запястье. В эту секунду он должен был выбить из-под жертвы подставку. Но Кирилл не мог. В его памяти раз за разом проигрывалась короткая сцена: он своими руками подносит чашку к губам сыщика, размышляя об изяществе этой минуты…

– Чай, – бесцветным голосом повторил он.

– Отчего вы решили, что это был чай? Кирилл, для героя-охотника вы на удивление туго соображаете. А главное, раз за разом совершаете одну и ту же ошибку, хотя я уже тыкал вас в нее носом. Очнитесь, мой самодовольный друг! – Илюшин за спиной щелкнул пальцами, и Кирилл вздрогнул. – Между нами нет ни малейшего сходства. Забираться в чужие коттеджи способны не только вы, для этого не нужно специфических умений. А вот в чужие аптечки вы не заглядывали.

– При чем здесь…

– В них можно обнаружить массу интересных лекарств, – продолжал Макар. – Например, транквилизаторы.

Кирилл помотал головой, стряхивая одурь. Какие транквилизаторы? Зачем?

Он едва способен был проталкиваться сквозь поток чужих слов, точно рыба, оказавшаяся вместо воды в прозрачной глицериновой толще. В какой-то момент – в какой? – изменилась не только среда обитания, но и что-то еще. «Глицерин и леска», – подсказала Динка в его голове и засмеялась, и продолжала тихо смеяться все время, пока он пытался сообразить, что она имеет в виду.

Леска. Она тянулась из его губы. Боли от крючка не было; но была внешняя сила, едва заметно направляющая его движение, в то время как Кирилл был уверен, что сам выбирает путь.

«Глицерин и леска», – повторил он про себя. Тихий Динкин смех прошелестел, как тростник над озером, и стих.

Что сказал Макар? Транквилизаторы…

– Нервишки шалят? – нашелся Кирилл.

– Две упаковки таблеток, растворенные в стакане воды, – сказал Макар. Поморщился и с видимым усилием сглотнул. – Годное средство. Угнетает сразу нервную, дыхательную и сердечную системы. Я украл, называя вещи своими именами, транквилизаторы у женщины, которую вы до сих пор считаете матерью Стеши и Егора, хотя она не имеет к ним отношения. Размолол. За пять минут до вашего появления высыпал в чайник, размешал и стал ждать, когда вы появитесь. Остальное вы сделали своими руками.

– Бред! – яростно выплюнул Кирилл. – Ты просто тянешь время! Несешь первое, что придет в голову! Пытаешься испортить мне… игру!

– Я ее уже испортил, – сказал Илюшин.

Он закрыл глаза, вдохнул, нехорошо улыбнулся – и снова посмотрел на Кирилла.

Однажды Кирилл ждал поезда, стоя на платформе. Он глубоко задумался, незаметно сдвигаясь все ближе к краю, подталкиваемый проходящими мимо людьми, и очнулся от резкого рывка: его дернули назад за капюшон. А затем волна теплого воздуха снесла Кирилла, распластала по стене. Поезд давно уехал, а Кирилл стоял, запоздало переживая животный страх. Стук вагонов гремел у него в ушах; он не слышал, как отчитывает его пожилой сердитый мужчина, только видел, как шевелится перед ним старое мятое лицо.

Схожий страх он испытал и сейчас. Короткий, как удар.

За те несколько секунд, что Илюшин стоял с прикрытыми веками, с ним что-то произошло. Как будто предыдущая версия обновилась и новая имела с ней мало общего. Заострились черты лица, ободок радужки почернел, и на контрасте с ним радужка высветилась до ледяного серебра.

В памяти Кирилла мелькнул каракал, которого он видел в зоопарке, – степная рысь, некрупный хищник: длинное мускулистое тело, настороженные уши. Зверь бесстрастно смотрел на Кирилла сквозь прутья клетки прозрачными глазами, а затем вздернул верхнюю губу, словно в улыбке.

Но это был оскал.

Кирилл тогда невольно отступил на шаг от клетки.

То же самое он сделал и сейчас.

Ему пришлось напомнить себе, что руки у добычи связаны, а на шее затянута петля. Кирилл вглядывался в новое лицо своей жертвы, пытаясь проанализировать изменения и прогнать иррациональный страх. Провалились носогубные складки, между бровями пролегла морщина, губы стали тоньше и злее… Но главное – выражение глаз. Перед Кириллом стоял человек, которому ни при каких обстоятельствах нельзя было дать меньше сорока лет.

– Вы мне вовремя подвернулись, – с усмешкой сказал человек, разглядывая оцепеневшего Кирилла. – Осточертело все несказанно. А с вами появился шанс уйти красиво.

«Уйти красиво», – эти слова Кирилл говорил себе, готовя последнюю охоту.

Илюшин хотел еще что-то сказать, но вновь болезненно поморщился. Кадык у него дернулся, словно его толкнули изнутри.

– Ты решил покончить с собой? – медленно сказал Кирилл.

Невозможно. Это какая-то глупость, он врет, он пытается его перехитрить!

По лицу сыщика разлилась бледность.

– Довольно давно. – Он растянул синеющие губы в усмешке. – Ждал подходящего случая. Не хотел огорчать Серегу, у него такие старомодные представления о самоубийствах… Вы, милый трогательный юноша, просто подарок судьбы.

– Почему покончить?! – вырвалось у Кирилла.

– Потому что… с вами… скучно. Ничего нового… много лет. – Илюшин, дернув подбородком, хватанул воздух ртом, скривился, будто сердясь, что его отвлекли от важных дел. – Вокруг посредственности с амбициями… Вроде вас. Надо было сделать это еще пять лет назад. Зря… тянул. А, может, и не зря. Дождался.

Кирилл покачал головой. Нет, он не верил ему. Притворство, актерство! Человек способен имитировать все, что угодно, в том числе затрудненное дыхание…

«Невозможно только побледнеть по собственному желанию», – снова тихо шепнула ему на ухо Динка. И рассмеялась.

Илюшин был уже не бледным, а белым. Кирилл до последнего цеплялся за мысль об игре света, но больше нельзя было отрицать очевидное.

Он растерянно зашевелил губами.

– Торжество заурядности, – с усмешкой сказал Илюшин, собрав последние силы. – Вы так пыжились… были так уверены в своем интеллекте… Я решил дать вам прощальный щелчок по носу. Посмотрите на себя. Вы – ничтожество. Неудачник! Какое… позорное… завершение карьеры!

Он вдруг подмигнул. Кирилл от растерянности чуть не ответил тем же, но угол рта Макара перекосило, увело вверх, словно кто-то пытался на живую нитку стянуть его щеку и бровь. Губы посинели. Тело выгнуло дугой, по лицу прошла судорога; несколько мгновений сыщик смотрел вверх и куда-то вбок, на макушки сосен, а затем глаза его закатились, и Макар обвис в петле.

«Сдох», – торжествующе шепнула Кириллу на ухо Динка.

Кирилл пошатнулся, как от удара.

Сыщик его переиграл.

Он не просто испортил его последнюю, главную охоту. Он уничтожил ее, а заодно и все предыдущие; он не оставил ничего от достижений Кирилла; трофеи, развешанные на стенах его воображаемой тайной комнаты, покрылись плесенью и растеклись, источая зловоние, – он отчетливо ощутил его сладковатый удушливый запах.

Илюшин сделал все так, как хотел он, а не так, как спланировал для него Кирилл. Сложнейшая подготовка, расчеты, – все потеряло смысл. Безупречно подогнанные друг к другу шестеренки обратились в вихляющиеся колеса телеги, летящей под откос; падающие друг за другом костяшки домино, которые должны были сложиться в прихотливый узор, – в развалившуюся гнилую поленницу, из которой брызнули мыши.

С губ Кирилла сорвался вопль. Он бросился к стволу, одним взмахом ножа перерезал веревку. Тело ударилось о землю с таким громким стуком, что Кирилл в ужасе подумал: «Не успел».

Но сыщик еще дышал. Ноги судорожно подергивались. Кирилл потратил несколько мучительно долгих секунд на то, чтобы освободить ему руки; перевалил его на спину, поправил голову.

– Ты у меня не сдохнешь, сволочь, – отчаянно бормотал он. – Жить будешь, гнида… Уйдешь, когда я тебе разрешу, понял? Понял?!

В ушах зазвучали слова инструктора по оказанию первой медицинской помощи, повторяясь, точно код: «Отсутствие сознания, дыхания, пульса. Отсутствие сознания, дыхания, пульса».

Признаки клинической смерти. Двух из трех достаточно, чтобы начинать сердечно-легочную реанимацию.

Кирилл опустился на колени рядом с Илюшиным. Поставил ладони на грудину, как учили. «Локти выпрямленные. Шестьдесят нажатий в минуту». Собственное сердце скакало, будто туго надутый резиновый мяч, вверх-вниз, от желудка под горло и обратно; лоб покрылся испариной, руки тряслись.

«Неудачник. Торжество заурядности».

– Ты неудачник, ты! – выкрикнул Кирилл, чувствуя, что по щекам текут слезы. – Даже сдохнуть нормально не сумел!

Он забыл о Сергее, забыл о таймере; его переполняли бессильная ярость и отчаяние.

Кирилл устроил для него такой красивый финал, он привел его на эту поляну, к озеру… он так старался!.. И что получил взамен?

Ему плюнули в душу. Нагло, цинично. Так нищий харкает в ладонь, протягивающую ему краюху хлеба.

«Господи, – взмолился Кирилл, – не дай ему умереть! Господи, ты же можешь!»

Нажатие, второе, третье! Считать про себя. Дышать равномерно. Сердце по-прежнему прыгало как мяч, который девочка Таня зашвырнула на другой берег реки; прыг-прыг-прыг по сухой земле, пугая уворачивающихся кузнечиков; Таня не плачет, она следит за мячом сухими глазами, потом говорит: «Возвращайся», – и протягивает руку к воде; тогда мертвый Грека, изъеденный раками, встает из реки и идет за ней.

– Вста-вай! – выдыхал Кирилл. – Вста-вай!

Возвращайся!

Илюшин дернулся и открыл глаза.

Мысленный сигнал опасности слился с писком таймера, предупреждавшего, что время вышло.

Кирилл потянулся за ножом, мгновенно приняв решение: все, охота закончена; хватит и того, что сыщик погибнет от его руки, а не по своему желанию.

Какая-то сила отбросила его назад. Он сначала ударился ладонями о землю, пытаясь предотвратить падение, и лишь затем ощутил удавку на шее. Кто-то набросил на него петлю. Кирилл захрипел, вцепился в нее, пытаясь ослабить узел, но его потащили, точно игрушечную машинку на веревочке; он видел собственные ноги, оставляющие в земле две борозды. Петля давила все сильнее, воздух вдруг закончился – весь, и внутри, и снаружи, а вместо него пришла боль. Грудь раздирало этой болью. Перед глазами заплясали черные точки; он хрипел; он задыхался.

– Вы его убьете, – донеслось до него сквозь звон в ушах.

Хватка на горле слегка ослабла. Немного придя в себя, он понял, что сидит, прислонившись к сосне, – той самой, на которой хотел вздернуть Илюшина. Его привязали за шею к стволу.

Но руки и ноги оставались свободны. Кирилл отчаянно изогнулся и снова вцепился в петлю, пытаясь освободиться от нее.

Бамц! – ему врезали по щеке. Кирилл никогда в жизни не получал оплеух. Ему показалось, что глазные яблоки сейчас выкатятся из глазниц.

Он зажмурился. А когда поднял веки, перед ним сидела мертвая Татьяна.

После всего, что произошло, в этом даже была своя логика.

Глава 15

Сыщики

– Женщина, которой испортили отпуск, – это страшная разрушительная сила, – сказал Макар Илюшин.

Они вновь сидели на веранде: Илюшин за столиком, на котором стояли чайник, сахарница и синяя чашка, Бабкин – полулежа в кресле, под пледом. Солнце опускалось за лес, розовые и сиреневые облака собирались в небесный замок.

– Поверить не могу, что ты мне ничего не сказал. – Бабкин пытался протянуть руку к чайнику, охнул и решил обойтись без чая. Спину сорвал, как пить дать. Тьфу ты, черт! Отдохнул, называется. Набрался здоровья.

– Не сказал, потому что ты бы все испортил, – невозмутимо заметил Макар. – Я оберегал тебя.

– Оберегал? Если бы ты соизволил поставить меня в известность, – от злости Сергей начал подражать витиеватому стилю Илюшина, – я бы сейчас не кряхтел тут как престарелый инвалид, неспособный самостоятельно поднять задницу со стула! Мы бы скрутили этого молодца, когда он пришел к нам, и на этом бы все и закончилось. Страшная разрушительная сила – это ты! Или тебе не понятно, что только благодаря чуду сегодня обошлось без жертв?

Илюшин светло улыбнулся, глядя на закат.

– Чудо – это я!

– Тьфу! Как об стенку горох.

Макар встал. Ушел в дом, хлопал там дверцами шкафчиков, вернулся с кружкой и печеньем. Пока Бабкин хмуро молчал, заварил новый чай и сунул ему под нос кружку, от которой поднимался пар.

– Сахару сколько? – мрачно осведомился Сергей.

– Шесть ложек. Не обожгись.

Бабкин неохотно принял кружку. Но чай оказался вкусным, сладким, совершенно таким, как он любил. Илюшин поставил блюдце с печеньем ему на колени и вернулся на свое место.

– Если бы мы скрутили Кирилла, когда он пришел к нам, – уже без улыбки сказал он, – парень ни словом не обмолвился бы о детях. Это первое и самое очевидное соображение.

– Ты не мог об этом знать, когда готовил свой… – Бабкин осекся, пытаясь подобрать самое точное определение. – Извращенный! Свой извращенный план.

– Я предполагал, что он придумал что-то сложное.

– Почему ты вообще решил, что это он? – сердито спросил Бабкин. – Почему не Чухрай? Не Тимур? Не этот сонный глист со своей бабой, которые не вылезают из дома?

– Пойдем с конца. – Илюшин протянул руку за пледом – к вечеру ощутимо похолодало. – Сонный глист, как ты справедливо заметил, не вылезает из дома. Кроме того, я знал, чем они там постоянно занимаются, и это исключало их из круга подозреваемых. Но об этом потом. Что касается Чухрая, он почти всегда находился у нас на глазах. Но дело даже не в этом – не так сложно изыскать время, чтобы убить человека, если задаться такой целью. Но Чухрай, будь он убийцей, никогда не стал бы охотиться на своей поляне.

– Потому что он владелец Озерного? – фыркнул Бабкин и собирался возразить, но Илюшин перебил его:

– Потому это место ему слишком дорого. Он мог застроить весь берег, а выстроил восемь коттеджей. Как человек с большой практической сметкой, он не мог не понимать, что исчезновение двух женщин, отдыхавших тут, очень быстро привело бы сюда полицию. Привезли бы собак, стали везде искать… Ему это как ножом по сердцу. Чухрай здесь хозяин, а хозяин не позволяет себе пачкать в собственных угодьях.

– А Тимур?

Макар усмехнулся.

– Отчего ты исключаешь повариху? Валентина Юхимовна – тот еще фрукт! Видел, как она косилась на подружку Кирилла? У нее достаточно сил, чтобы задушить или прирезать человека, ей прекрасно знакомы окрестности…

– Юхимовна постоянно на виду, – отрезал Бабкин. – Вернись к Тимуру.

– Я выбирал между ним и Кириллом. У меня была гипотеза, что все происходящее – дело рук Беспаловой, и я рад, что она оказалась ошибочной. Что ты смотришь? Убила Настю – и исчезла.

– Зачем?

– Это другой вопрос. Тимур мог убить из-за клада или боясь разоблачения перед Чухраем – в общем, из страха или от жадности. Но в тот день, когда исчезла Татьяна, он был на виду у всего лагеря. Помнишь, он забыл плотно закрыть дверь морозильника с мясом? Наросла шуба в палец толщиной. Валентина Юхимовна кричала на Тимура, как старый капрал на новобранца, заставила размораживать камеру и мыть каждую полку. Если бы он хоть на пять минут скрылся с глаз, она бы его самого в этот морозильник закатала. Кроме того, он маленького роста. Зарезать жертву это ему не помешало бы. А задушить – да.

– У него еще и пальцы в порезах, – подумал вслух Сергей. – Не умеет он с ножами. Мясо разделывает бездарно, опять же.

– Вот именно.

Они помолчали.

– Ладно. Ты решил, что это Кирилл, – мрачно сказал Сергей. – И пришел к выводу, что ты – следующая жертва. С чего бы?

– Я его видел. – Макар невозмутимо долил себе чай.

Бабкин уставился на него.

– Кирилл приходил в тот вечер, когда мы вернулись из похода, – продолжал Илюшин. – Стоял у нас под окнами и очень старался, чтобы я его не заметил. Воспитание не позволило мне показать, что он раскрыт, так что я ему подыграл. Мне было очень интересно, что он хочет… Но тогда у меня не было никаких идей. Ну, кроме одной, – скромно добавил он, – что сердце его навсегда отдано мне. Поэтому я не стал тебе ничего говорить, чтобы не компрометировать юношу. Да, и еще кое-что…

Он замолчал, сосредоточенно размешивая содержимое чашки. Бабкин хорошо знал, что Илюшин не любит чай с сахаром.

– Ну! – не выдержал он.

– Ты о чем-то беспокоился. Постоянно, а самое главное – не отдавая себе в этом отчета. Я поначалу предположил, что это как-то связано с детьми, поскольку с ними явно было не все в порядке…

– Слушай, ты постоянно упоминаешь о них. Объясни уже!

– Чуть позже. Ты крутил носом, осматривался, высовывался на крыльцо… Вел себя как сторожевой пес при сменившемся ветре. Я не сразу сопоставил все эти мелочи. Окончательная картина сложилась у меня только вчера вечером. Таким образом, я исходил из трех вводных. Первая – он придет именно за мной. Вторая – тебя он нейтрализует, но не убьет. Третья – его план задействует всех обитателей лагеря, чтобы никто не мог ему помешать.

– Меня-то с чего он должен был оставить в живых?

– А ему не из чего было тебя убивать. – Илюшин с беззаботным видом закинул руки за голову.

Сергей непонимающе нахмурился.

– Как это – не из чего?

Макар засмеялся.

– Сережа, ты очень здоровый лось. Нас двое, то есть шансов подкрасться к тебе незамеченным, чтобы задушить, у него практически не было. Он же не ниндзя!

Во взгляде Бабкина, брошенном на Илюшина, не было и намека на симпатию.

– Да пристрелить – чего уж проще! – рявкнул он. – Или ты думаешь, меня пули не берут?

Макар отрицательно покачал головой.

– Не проще. Неужели ты не заметил, какой он трепетный? Крови боится, грязи боится… От дохлой птицы его всего перекосило. Руки протирает спиртовыми салфетками… Я бы не удивился, если бы узнал, что у него обсессивно-компульсивное расстройство в слабой форме. Поэтому, кстати, когда я понял, что убийца все-таки Кирилл, у меня не осталось сомнений, что он не режет свои жертвы, а душит. Процентов пять я оставлял на экзотические способы умерщвления.

– На ядовитую змею в кармане?

– Он не умеет обращаться ни с детьми, ни с животными, – серьезно возразил Илюшин. – Вообще довольно занятный тип! Обаятельный, предельно рациональный, инфантильный…

– Про психологический портрет этого урода ты мне сейчас не задвигай, будь добр!

– Ладно, не буду. Я рассудил так: он должен бескровно вывести тебя из игры. Для этого подходили дети, но дойдя до этой мысли, я застопорился: не мог сообразить, что именно он придумает. У меня было восемь вариантов, не пересекающихся друг с другом. Но какой из них выберет Кирилл? Гадать не имело смысла, я решил просто дождаться и посмотреть.

Сергей хотел высказать все, что он думал по поводу «дождаться и посмотреть», но вспомнил, что не давало ему покоя все это время.

– Почему дети не кричали?

Он не успел спросить их об этом в хаосе сегодняшнего дня, заполненного полицией, врачами и снова полицией.

– Потому что Кирилл – довольно начитанный юноша, – без улыбки сказал Макар. – И «Зеленую милю» Стивена Кинга он хорошо помнил.

Бабкин нахмурился, пытаясь понять, что имеет в виду его друг.

– Я только фильм смотрел…

– В книге убийца вывел из дома двух сестер при спящих родителях, пригрозив каждой, что если она поднимет шум, он убьет вторую. Кириллу было проще: он проник в дом через открытое окно, просто вырезав москитную сетку, и сначала связал взрослых. А потом пришел к Стефании и Егору. Заткнул им рты, скрутил. Времени, чтобы поднять тревогу, у них, в общем-то, не было. Да и мы их не услышали бы. Но я уверен, ни один из них не стал бы кричать, потому что боялся за второго. Понимаешь, это всегда работает. Поэтому…

Илюшин замолчал.

– Что – поэтому?

– Забыл, что хотел сказать, – солгал Макар, глядя на Бабкина ясными глазами.

Бабкин протянул ему опустевшую чашку и ухмыльнулся, наблюдая, как Илюшин ходит туда-сюда с закипевшим чайником. Эта суета вокруг него слегка компенсировала ему отвратительные впечатления сегодняшнего дня. Макар разыграл партию один; по сути, он сделал то же, что и Кирилл, – использовал его как пешку.

– Я должен был. – Илюшин поставил рядом с ним кружку.

– Что?

Сергей почти не удивился: Макар иногда начинал отвечать на его невысказанные мысли; его беспокоило только, что в последнее время это случается все чаще. То ли Илюшин постепенно наращивал телепатические способности, то ли он сам стал до ужаса предсказуем.

– Единственный, кто мог бы его обыграть, – это я, – мягко сказал Илюшин. – У тебя бы не получилось.

Бабкин разозлился:

– А не надо было эту вашу шахматную партию затевать! Нашелся… Ботвинник!

– Допустим, я поделился бы с тобой своими предположениями. Что бы ты предпринял?

Сергей ответил, не задумываясь:

– Стал бы следить за этой гнидой. Поймал бы его на попытке залезть в дом ребят.

– И что потом? Он придумал бы десяток оправданий, и в любом случае проникновение в чужое жилище ничем серьезным ему не грозило. У нас нет ни одного тела, ни одной улики, чтобы привязать его к убийствам. Девушка, судя по всему, прятала в сарае Беспалову, спасая ее, – но вряд ли она видела, как Кирилл душил Татьяну. Впрочем, это мы узнаем, когда она придет в себя. И Беспалова не видела, кто подкрался к ней сзади. С таким же успехом можно было бы обвинить в убийствах Дину.

– Чем, интересно, Кирилл держал ее? – подумал вслух Бабкин.

– Сам у нее спросишь. У меня к ней тоже много вопросов.

Из дома на другой стороне озера показались дети. Сергей надеялся, что они быстро придут в себя. За ними вышли двое взрослых, волоча тяжелые сумки. Он ощутил слабый укол разочарования: Стеша и Егор не попрощались с ним. «После всего, что случилось, скажи спасибо, если они вообще потом вспомнят твое имя», – одернул он себя.

Но мужчина и женщина, погрузив сумки в багажник, уехали одни.

Бабкин от удивления попытался привстать, чтобы убедиться, что все правильно разглядел, но от боли в пояснице охнул и вернулся в прежнее положение.

– Почему они оставили детей? – недоуменно спросил он.

Макар проследил за его взглядом.

– А, это ненадолго, – небрежно сказал он.

– В смысле? Родители скоро вернутся?

Илюшин чему-то рассмеялся.

– Сомневаюсь.

– Объяснишь ты мне или нет?..

– Подожди, не торопи события. Если я правильно понимаю… – Он взглянул на телефон. – Она появится где-то через час. Может, потеряет еще полчаса, когда ее остановят на дороге за превышение скорости.

– Кого? А, черт с тобой!

Бабкин по опыту знал, что если Илюшин решил держать язык за зубами, разговорить его не удастся.

– Я понял, – сказал он. – Ты Кирилла спровоцировал.

– Скорее, отошел в сторону.

– Подбил исполнить задуманное, – стоял на своем Сергей. – Рискуя толпой народа. Гордей едва остался жив…

Макар помахал детям, кто-то из них махнул в ответ.

– Потому что это мое собственное решение проблемы вагонетки, – спокойно ответил он. – Да, Кирилл чуть не убил Чухрая, и дети могли погибнуть. Ты прав. Но если бы он сбежал или выкрутился, он бы продолжил убивать, и чем дальше, тем чаще. Меньше чем за две недели здесь он задушил двоих! И вот еще что. Может, ты не обратил внимания, но у него произошел количественный переход в качественный. Прежде Кирилл убивал тихо, хоть и буквально на наших глазах, а тела прятал. А сейчас решился на огромное театральное представление. Ты только представь, как сложно было организовать все это в одиночку! Мы с тобой даже с двумя детьми не смогли бы справиться! А Кирилл запер Тимура, – Илюшин начал загибать пальцы, – вырубил Чухрая, связал женщину и мужчину, потом привел Стешу с Егором на другой берег, там использовал их как реквизит…

– Это все не так сложно, как кажется, – буркнул Сергей.

– Если у тебя в запасе целый день, может, и не сложно. Я еще не упомянул его подружку, с которой Кирилл обошелся довольно круто! И только после этого пришел к нам. Он действовал в открытую, ничего не боялся. Я до последнего подозревал, что он собирается покончить с собой после того, как расправится со мной. Так сказать, поставит красивую точку. Это вызывало бы хоть какое-то уважение… Но я ошибся. Ты же видел – полиция нашла его машину. Вещи, продукты, вода… Он собирался сбежать. Потом вынырнул бы под другим именем. И все продолжилось бы, с поправкой на то, что теперь его не сдерживала бы осторожность, – ведь ему все удалось!

Бабкин осторожно поставил чашку на пол. Ему совершенно расхотелось пить.

– Макар, ты осознаешь… – начал он, чувствуя, что не хватает слов. – Ты понимаешь или нет, что ты пожертвовал всеми нами, близкими, живыми, черт возьми! – ради еще не случившихся жертв? Мы же – вот! – он с растерянностью обвел рукой берега озера. – Дети играли на твоих глазах. Чухрай водил нас в лес. Тимур тут тоже… с палкой своей дурацкой. Как ты мог сделать такой выбор? Подставить нас всех ради своей, мать твою, интеллектуальной игры?

Илюшин хотел ответить, но Бабкин не дал ему сказать.

– Ты же никого не пожалел, – продолжал он, заводясь. – Дети… да он убил бы Стешу или ее брата, это чудо, что не убил, и нет, Макар, это чудо – не ты! Не ты, понимаешь?! У тебя мания величия развивается… Я раньше думал, ты это все в шутку… но в этот раз ты перешел границу. Так нельзя, как ты! Это… – он чуть не сказал «предательство», но спохватился: у него не было привычки оперировать такими категориями. – Так нельзя, – ожесточенно повторил он.

– А как можно? – спросил Макар. – Когда я тебя спросил, что бы ты предпринял, ты сказал, что задержал бы Кирилла. Отлично! А потом, когда пришлось бы его отпустить? Он мстителен и очень умен. Скажу тебе откровенно: я бы после такого поступка очень крепко задумался о Машиной безопасности.

Сергей вздрогнул.

– Чему ты удивляешься? – Илюшин подался к нему, блестя глазами. – Кирилл не просто придушил свою подружку, он выбрал для нее довольно мучительную смерть, долгую, похожую на пытку. Он не запер Чухрая, как Тимура, он попытался его убить, а все потому, что лодочник ему не нравился. Ты говоришь, я пожертвовал вами? Но как еще я должен был его остановить, зная все то, что я тебе рассказал? Если я понимал, что куда ни поверни, везде кто-то умрет?

– Да придушил бы его, черт тебя возьми, и это было бы меньшее из зол! – рявкнул Бабкин.

И в ужасе осекся.

– Что это я только что ляпнул? – пробормотал он.

– Чаю выпей, стынет, – посоветовал Макар прежним тоном.

Сергей помотал головой, словно пытаясь отвязаться от дурного сна. Это все Илюшин. Каким-то хитрым образом Макар заставил его прийти к решению, которое в этической системе Бабкина не имело оправданий.

«Нет, это я сам к нему пришел».

– Кажется, я заразился твоими способами решения проблем, – с неловким смешком сказал он.

Макар изумленно уставился на него.

– Бог с тобой, Серега. Я даже не рассматривал такую идею! Физически убрать Кирилла? И в мыслях не было!

– Но почему?

И вдруг он понял. Илюшин с Кириллом находились в одной плоскости, пусть и в максимально отдаленных точках, и такой примитивный и грубый шаг для Макара был невозможен. Шахматист, проигрывая, не схватится за доску, чтобы ударить соперника по голове, – а именно в этом и состояло предложение Сергея.

Задержи они Кирилла до того, как он начал свою операцию, это ничем бы не закончилось. Умозаключения Илюшина к делу не пришьешь. У них действительно не было ни одного доказательства его причастности к исчезновениям женщин.

– И все равно ты должен был мне рассказать, – пробормотал он, уже сдавшись.

– Ты не смог бы его переиграть, – повторил Илюшин и с сожалением развел руками. – У тебя масса достоинств, но лицедейство в их число не входит. А мне всегда хотелось исполнить роль трагически умирающего героя!

Сергей взглянул на него, не понимая, шутит Илюшин или говорит всерьез.

– Я только с дозировкой лопухнулся, – признал Макар. – Но, может, меньшее количество и не сработало бы как надо.

– А почему именно средства для понижения давления?

– Я знал, как они должны подействовать. Ну, в теории, во всяком случае.

– То есть раньше ты их не принимал? – недоверчиво спросил Бабкин.

– У меня и так всю жизнь пониженное давление, что, замечу, никогда мне не мешало. Зачем его еще понижать? Знаешь, что происходит с человеком, который все-таки решит это проделать?

– Затрудненное дыхание? – предположил Бабкин. – Недержание мочи, остановка сердца, кома, смерть?

Илюшин самодовольно ухмыльнулся.

– Это все потом, мой непросвещенный друг! Первое и самое главное в моем случае: болезненная бледность. Или, как говорится в инструкции о симптомах передозировки, побледнение кожных покровов. Времени, чтобы провести тестирование, у меня не было, так что я просто выпил лекарство, когда Кирилл появился у нас. Надеялся, что у меня есть минут пятнадцать. Так и получилось. Понимаешь, разыграть припадок очень просто.

Он вдруг перекосил физиономию так, что Бабкин вздрогнул. И тотчас вернул лицу прежнее выражение, только теперь ухмылялся во весь рот, очень довольный произведенным эффектом.

– Один мой знакомый актер часто говорил о правиле одной детали, – сказал Макар, и Сергей удивленно поднял брови – Илюшин никогда прежде не цитировал актеров. – В вашем образе, повторял он, все может быть фальшивым, но одна деталь должна быть правдива. Она придаст правдоподобие и всему остальному.

– И у тебя этой деталью стала бледность?

– Ага. – Макар с видимым удовольствием отхлебнул из чашки. – Корчить припадочные рожи, дрожать и заикаться – все это нетрудно. Можно даже научиться краснеть. А вот побледнеть – нет! Одна деталь потащила за собой весь образ самоубийцы. Кириллу легко было поверить в этот финт: он вписывался в его логику.

– А в мою не вписывается, – пробормотал Сергей.

– Ты не обратил внимание в походе? Ему постоянно требовался план. Он сначала прикидывал, к чему приступить, сразу строил ответвления от программы, а затем начинал действовать. У него, несомненно, очень высокий интеллект, но он своего рода контрол-фрик. Планировщик. Это его сильная сторона: он необыкновенно предусмотрителен. Но у всех людей такого типа есть слабое место – они не способны быстро принимать решение в катастрофически изменившихся обстоятельствах. Слишком много деталей нужно проанализировать, слишком многое учесть. Там, где обычный человек положился бы на интуицию или действовал по прежней схеме, наплевав на объективную реальность, Кирилл должен был создать новую и следовать ей.

Так что моя задача была проста. Мне предстояло сломать паттерн.

А как ошеломить человека, который собирается тебя убить? К чему он не готов? К попыткам побега? К разговорам? К мольбам? К торгу? К чему?

– К тому, что жертва убьет себя сама, – подумал вслух Сергей.

– Прикинь, какой сюрприз: он меня собрался вешать, а я взял бы и перерезал себе горло! Но, как ты понимаешь, от ножа пришлось отказаться. А было бы эффектно! Пришлось травиться.

«А ведь я, идиот, еще беспокоился о его давлении», – со стыдом вспомнил Сергей.

– Кирилл не мог этого допустить. Он помешан на том, чтобы последнее слово оставалось за ним. Все должно идти так, как он задумал, а его план сломали об колено, точно палку, и бросили на мусорную кучу. Я его смертельно оскорбил, Серега. О, где-то тут есть каламбур!

– Каламбур! – передразнил Бабкин. – Помер бы ты там – вот это был бы каламбур! – Он кивнул на чашку и быстро пустеющую сахарницу. – Сколько уже времени прошло, а ты все сладкий чай хлещешь как не в себя. Татьяна красочно описала, как тебя потом в кустах рвало.

Илюшин смущенно потер шею.

– Вообще-то я планировал нежно вырубить Кирилла, пользуясь твоими уроками. Немного не рассчитал… Мутило меня зверски, я бы сам трех шагов пройти не смог. В общем, начни мы драться, неизвестно бы, чем дело кончилось, но тут очень вовремя вмешалась Беспалова.

– А если бы он не стал тебя реанимировать? Решил бы, что твое самоубийство вполне вписывается в его замысел…

Илюшин пожал плечами:

– Тогда моя теория не прошла бы проверку практикой.

«Теория у него…» Бабкин поерзал, прислушиваясь к ощущениям в спине. Сорвал все-таки или не сорвал? «Надо будет еще Маше это все объяснять, – подумал он. – Тачка, склон, ребята… Обойти, что ли, как-нибудь этот неудобный эпизод? Или, проще говоря, солгать… Нет, плохо. К тому же если ретушировать происходящее, нужно заранее договориться с Илюшиным, а этот подлец не захочет обманывать Машу… Честность у него, прямо скажем, избирательная… Минуточку!»

Он ткнул пальцем в Макара:

– Ты!

– Что – я?

– Ты будешь говорить с моей женой. Изложишь все как было.

– Иди в пень, – быстро сказал Илюшин, и на лице его появилась озабоченность.

– Давай-давай, голубчик, – злорадно сказал Бабкин. – Объяснишь ей, по какой причине ее мужу выдали листок нетрудоспособности. Скажешь: руководствуясь исключительно интересами общества, а вовсе не собственными честолюбивыми желаниями, как ты, дорогая Маша, могла подумать, я отправил твоего мужа выполнять прихоти извращенца с манией величия. Что ты говоришь? – Он приставил ладонь к уху. – Знал ли я заранее, на что обрекаю твоего возлюбленного супруга?

Илюшин в беспокойстве отставил чашку.

– Разумеется, знал! – с энтузиазмом продолжал Сергей. – Но пойми, Маша, не каждый день человеку выпадает честь стать жертвой серийного убийцы! Мог ли я уклониться от нее? И что значит пара-тройка разорванных связок в чужой спине по сравнению с возможностью сломать в петле собственную шею, одновременно подыхая от отравления!

Он выдохся и замолчал. Но его речь произвела впечатление.

– Во-первых, я разговариваю не так, – пробормотал Илюшин. – Жалкая пародия. Ничего общего с оригиналом. Во-вторых, твоя жена меня убьет.

– На это я и рассчитываю, – холодно сказал Бабкин.

На противоположной стороне озера наметилось оживление. Дети то исчезали в доме, то вновь появлялись, каждые пять минут выбегая к дороге, ведущей в лес, – по ней час назад уехала машина. Постояв там, как сторожевые суслики, выбравшиеся из норы, они понуро возвращались обратно.

– Ты хотел объяснить мне, что происходит, – напомнил Сергей.

Илюшин потянулся. Он снова выглядел чрезвычайно довольным собой, и Бабкин понял, что ему предстоит услышать что-то неприятное. Макара восхищали события, которые у нормальных обывателей (к ним Бабкин причислял и себя) вызывали только желание поскорее о них забыть.

Он не сомневался: отдых в Озерном станет у Илюшина одним из любимых воспоминаний.

– Помнишь, мы с тобой обсуждали, что с их семьей что-то не так? – Макар кивнул на дом, на веранде которого застыли два суслика. – Ты рассказал про Диснейленд и заставил меня задуматься. Чем дольше я размышлял над происходящим, тем яснее понимал, что странности родителей выходят за пределы статистической погрешности. Во-первых, за детьми не присматривали. Совсем. Я понаблюдал за домом пару дней: режимы взрослых и детей не совпадали. Сначала я приписал это самостоятельности ребят. Но потом решил познакомиться с отцом поближе.

– Видал я ваше знакомство. Он припустил от тебя как заяц.

– И у меня появилось «во-вторых», – кивнул Макар. – Папаша не выглядел замкнутым. Он выглядел как человек, который старательно избегает общения и чего-то боится.

– И ты полез в их личную жизнь, ясное дело.

Илюшин потянулся.

– Для начала я проверил, вписаны ли дети в паспорта родителей. Однако наш милый Тимур снял копию только с паспорта отца, который им, разумеется, не отец, но в тот момент я этого еще не знал.

– В смысле – не отец? – перебил ошеломленный Бабкин. – А кто?!

– Подожди, давай по порядку.

– Ты сказал – не отец?

– Терпение, мой чадолюбивый друг! Так вот, в паспорте псевдопапаши не было упоминания ни о Стеше, ни о Егоре, однако это еще ни о чем не говорило, потому что детей вписывают по желанию родителей. Тут я вспомнил, что девочка назвала свою фамилию. С фамилией все пошло намного быстрее. Во-первых, я нашел фотографии их мамы и папы в соцсетях. Как ты догадываешься, они не имеют ничего общего с личностями, которые сутки напролет торчали на веранде.

Бабкин хотел что-то сказать, но Илюшин уверенно продолжал:

– Во-вторых, я выяснил, что дети объявлены в розыск.

– ЧТО?!

– Да. Исчезли первого июня.

– И ты ничего не сказал? Когда ты это узнал?

Илюшин возвел глаза к потолку, загибая пальцы.

– Один, два… Три дня назад, кажется. Или два? Я не уверен. Столько событий, суета, покушения…

Бабкин привстал, забыв про спину.

– Ты два дня знаешь о том, что детей разыскивают родители? И ни словечком никому не обмолвился? Их похитили какие-то упыри… торчки какие-то, психопаты, может быть… А ты все это время спокойно наблюдал?

Происходящее не укладывалось у него в голове.

– Сережа, – мягко начал Илюшин, сочувственно глядя на друга, – ты сейчас представляешь собой идеальную иллюстрацию к статье «Жертва родительского инстинкта». Свойства опекуна в тебе очень развиты, хотя ты сам это отрицаешь изо всех сил. Ты – пингвин.

– Который тело жирное прячет в утесах! – взорвался Бабкин. – Твое!

– Императорский, если тебя это утешит, – продолжал Илюшин как ни в чем не бывало. – Папаша-пингвин держит пингвиненка у себя в ногах, под брюхом и постоянно проверяет, все ли с ним в порядке. Так он с ним и нянчится, пока у птенца не отрастет оперение. А мать, между прочим, в это время празднует свободу: ловит рыбу черт знает где, шляется с другими самками по кабакам, поет караоке, на форумах в Саратове самообразовывается…

– Что ты несешь? – хрипло спросил Бабкин.

– Насчет караоке – это небольшое художественное преувеличение, – согласился Илюшин. – Суть моего послания не в нем. Там, где дело касается детей, ты реагируешь на кодовые сигналы, не подключая аналитический аппарат. Проще говоря, как только я тебе сообщил, что твоих маленьких друзей разыскивают с пожарными и милицией, перед твоим внутренним взором встали замученные малютки, попавшие в руки к мерзавцам и насильникам.

Бабкин выдавил что-то нечленораздельное.

– У тебя слепое пятно сильной эмоциональной вовлеченности. Однако, если все-таки взглянуть на вещи здраво, – продолжал Макар, – отвергнув панические настроения, мы обнаружим, что дети живы, здоровы, упитанны и, рискну сказать, страшно довольны происходящим. Их никто не бил. Они ни на что не жаловались. Если бы они стали жертвами киднеппинга, у них был бы миллион возможностей сбежать. Их жизнь на озере – одна большая возможность побега! И если присмотреться как следует, все выглядело так, будто это они держат своих взрослых в плену, а не наоборот.

Постепенно его аргументы начали проникать в сознание Бабкина. Он сел.

– Ты все равно не имел права… – начал он уже другим тоном. – Их родители с ума сходят…

Илюшин с искренним удивлением воззрился на Сергея.

– Отчего бы мне беспокоиться о людях, которых я ни разу в жизни не видел?

– Из солидарности!

– С чем?

– С человечеством! – рявкнул Бабкин.

Макар сделал небрежный жест, отметая как его возражение, так и все человечество в целом.

– Я готов был принять некоторое участие в судьбе детей. Исключительно ради тебя.

Бабкин помолчал, собираясь с мыслями, и нанес последний удар:

– А ведь если подумать, именно твое невмешательство привело к тому, что их чуть не переехала машина этого урода!

– Мое невмешательство дало тебе возможность остаться человеком, которого не мучает совесть.

Сергей опешил. Вот чего у Макара нельзя было отнять, так это умения врезать под дых в тот момент, когда зрители уже взрываются аплодисментами и рефери вскидывает твою руку в победном жесте.

– Как это? – спросил он.

Илюшин с жалостью посмотрел на него.

– Очень просто. Кирилл положил бы на их место свою подружку. А ее бы ты спасать не побежал.

На противоположной стороне озера среди деревьев замелькал желтый свет. Шум мотора они не слышали, но до них донеслись пронзительные вопли. Бабкин обеспокоенно привстал, не заметив ироничной усмешки, мелькнувшей на лице Илюшина. Из леса выехала машина. Водителю не удалось добраться до коттеджа: пришлось остановиться раньше, потому что дети кинулись навстречу. Женщина, которая встала с водительского места, успела сделать только шаг, и оба повисли на ней, едва не повалив.

– А вот и она, – флегматично сказал Илюшин. – Уложилась в час, как я и предсказывал.

– Кто это?

– Сережа, ты меня удивляешь. Разумеется, их мать. Кто бы это еще мог быть!

Сергей уставился на Илюшина. Перевел взгляд на детей. Потом снова на Илюшина, и тяжело вздохнул:

– Рассказывай.

Глава 16

Динка

Я очнулась в больнице. Что это больница, поняла сразу, даже не открывая глаз: только там, да еще в старых детских лагерях сохранились глубокие, как рвы, панцирные кровати. Спина провисла, точно в гамаке.

Горло болело. И ныли запястья и лодыжки, словно меня тащили в кандалах.

Хотя отчасти так и было…

Я вспомнила, как пыталась отсидеться в ванной. Одна минута, вторая… До чего же мучительно! Нужно было идти вместе с Безымянной, я не должна была отпускать ее одну! Ко мне возвращалась способность рассуждать. Как она выбралась? Нет, это сейчас не важно. Где Кирилл? Что он успел, пока я лежала связанная?

Мысли путались, наскакивали друг на друга с грохотом, точно машинки на автодроме.

Позвонить в полицию… телефон…

Я торопливо, промахиваясь мимо цифр, набрала номер. Сети не было.

– Черт!

Руки тряслись, как у старухи. Телефон упал на пол, но, к счастью, не разбился.

Кого Кирилл убивает в эту минуту?

Если бы он пришел, я бы обрадовалась его возвращению, клянусь. Пусть снова меня душит – всё лучше, чем сидеть взаперти в крохотной комнатке и прислушиваться к звукам снаружи.

Еще минута.

Все, хватит!

Я вышла из ванной, лихорадочно прикидывая, где достать нож. Безымянная воспользовалась моим, но перочинного сейчас явно было недостаточно.

В кухне царило разорение. Ящики на полу, распахнутые дверцы шкафов, разбросанные вилки… Ножницы я положила на стол. Хорошая вещь, но мне нужно что-то посерьезнее.

Смешно, но то, что я искала, нашлось среди груды столовых приборов, которых в кухне было столько, будто коттедж был рассчитан на семью из десяти человек. Здоровенный нож для мяса все время лежал под вилками и ложками, просто Безымянная ег